Глава 24. Я хочу тебя

Шум будто ножом отрезало. Смех осёкся на полуслове, разговоры обрубились, и даже ложка, упавшая в тарелку, звякнула так громко, что кто-то дёрнулся.

Генеральный вошёл спокойно, без спешки, но так, что все сразу почувствовали: главный пришёл. Он не делал ничего особенного, просто шёл к столу, а люди сами расступались и как-то даже осмотрительнее дышали.

- Поздравляю, - коротко сказал Верховцев, чуть кивнув имениннице, и поднял бокал шампанского.

Голос был ровный, как бархат, только прохладный, но зато как прозвучало. Ни про счастье, ни про «пусть всё сбудется», даже банального «чокнемся» не добавил. Только три слова - и весь стол разом затих.

Людка замерла, потом заулыбалась, такая счастливая, будто ей лично орден вручили. Подняла бокал, а рука дрожит. Аж шампанское плещется через край.

- Спасибо, Максимилиан Евгеньевич!

Коллеги быстро подхватили, чтобы сгладить паузу.

- К успехам! - гаркнул Лёша, уже заметно навеселе, и первым поднял бокал.

Он сделал шаг в сторону, бодро выпрямившись, но задел локтем тарелку с салатом. Тарелка опасно качнулась, поехала к краю стола. Анфиса, взвизгнув, успела подхватить и прыснула от смеха.

- Осторожней, Алексей Павлович, - сказала она, поправляя волосы. - Ещё немного, и будет фейерверк из оливье.

- Зато с душой! - парировал Лёша, подмигнув ей. - Мы же не на планёрке, а на празднике.

- Это ты скажи начальству, - не удержался кто-то из младшего руководства с конца стола.

Лёша уже открыл рот, чтобы ляпнуть в ответ явно нечто, по его мнению, остроумное, но взгляд Верховцева поймал его на полуслове. И никаких слов больше не понадобилось. Просто взгляд. Прямой, холодный, короткий.

И мой муж осёкся.

Он опустился обратно на стул, сделав глоток шампанского, и мрачно уставился в пустой бокал.

Кто-то неловко покашлял и чокнулся с соседом, а Анфиса быстро подлила шампанского Лёше, чтобы отвлечь внимание от его посмурневшего лица. И всё вроде бы пошло своим чередом, но атмосфера стала другой. Тише и осторожнее.

Мало-помалу переговорка снова загудела, как улей, под воздействием выпивки. Людка-именинница сияла, крошки от торта липли к пластиковым тарелкам, бокалы звенели... и всё это смешивалось в один тёплый, шумный фон.

Я улыбалась, ловила обрывки шуток, но внутри меня нервы дрожали, как одна тонкая натянутая струна. И так с того самого момента, как Верховцев появился в дверях. Казалось, что он неотрывно наблюдает за мной. Не всегда прямо и не очень заметно для посторонних глаз. Просто в какие-то секунды его взгляд постоянно возвращался в мою сторону, и я знала об этом всей своей кожей. Чувствовала. И чем дальше, тем явственней.

Это ощущалось, как если бы кто-то незаметно подкручивал регулятор: сначала - лёгкое тепло между лопаток, потом - нарастающий жар.

Я ловила себя на том, что держу бокал двумя руками, будто он весит целый килограмм. Делала глоток и в ту же секунду ощущала, как его взгляд снова и снова находит меня. Он разговаривал с кем-то справа, кивал на тосты и при этом умудрялся окружать меня невидимым вниманием настолько, что уже через полчаса я сидела, как на иголках. И вся в мурашках неясного волнения.

С каждым чоканьем бокалов это чувство темнело и наливалось весом, как лапа у зверя, который без суеты придавил ею свою добычу, чтобы не ускользнула. Ничего лишнего, никакой демонстрации - только настойчивая, спокойная, уверенная фиксация, под которой я то расправляла плечи, то, наоборот, пыталась стать меньше. Вокруг гудели разговоры, еду размазывали по тарелкам, кто-то уже пролил на себя вино..

Но всё это было как в кино без фокуса. В фокусе оставалась только эта тяжесть его взгляда, под которым сердце начинало биться быстрее и глубже.

Когда торт почти доели, я вышла в коридор под предлогом «принести воду». Но на самом деле - просто подышать. Там было пусто и прохладно. Люминесцентные лампы под потолком жужжали тонко, как комар, и это странным образом успокаивало. Я остановилась и просто прижалась лопатками к холодной стене.

Сделаю десять вдохов, и нервное напряжение отпустит.

Девять… восемь… семь...

Внезапно рядом послышались шаги. Ровные, неторопливые. Узнаваемые.

Я не сразу их услышала, слишком уж сосредоточилась на дыхании. Но когда услышала, то просто не успела отступить. Рядом вдруг стало тесно от чужого присутствия. И я поняла, кто это, ещё до того, как подняла глаза.

Верховцев..!

Его запах пришёл раньше него: чистый, мужской, с еле заметной горечью дорогого парфюма. Потом меня накрыла его густая тень, и стало как-то... тесно. Потому что остановился он гораздо ближе, чем это принято между начальником и подчиненной. Пальцы генерального упёрлись в стену на уровне моего плеча, не касаясь меня, но отрезая тем самым любой путь к бегству.

Я покрылась мурашками.

- Вам нехорошо? - негромко спросил Верховцев.

Голос был ровный, почти будничный, но бархатная хрипотца на последней ноте выдала его с головой. Аромат шампанского коснулся моей щеки, совсем легкий... но того, что он выпил, по-видимому, хватило, чтобы вырубить один из предохранителей мужского самоконтроля. И оно дало трещину.

Я подняла на него глаза.

Лицо у генерального было почти каменное: те же скулы, та же плотная линия рта. Только в глазах будто и не было привычного льда уравновешенности. Там горело хищное, пристальное внимание, пропитанное тяжелой, острой жаждой плотского желания. Он буквально считывал меня всем своим взглядом: пульс в ямочке у горла, сбившееся дыхание, дрожь ресниц.

И я внезапно поняла, что сжимаю стакан так, будто пытаюсь его расплющить. Аж пальцы побелели. Опустила руку, чтобы не выдать себя ещё сильнее, и тихо пробормотала:

- Всё... всё в порядке, Максимилиан Евгеньевич...

Горло предательски пересохло, и эта жалкая фраза сорвалась почти шёпотом.

Верховцев наклонился ко мне самую малость - ровно настолько, чтобы моей кожи коснулся тёплый воздух его дыхания вперемешку с алкоголем. Никаких лишних движений, никаких «можно?». Он просто застыл рядом, и его взгляд, ещё минуту назад тяжёлый и деловой, вдруг поплыл и стал живым, горящим. Сначала держал мои глаза, потом медленно сполз на губы и там остановился.

Я видела, как он меняется всё больше: никакого расчёта, только жар, прямой и голодный. Лицо огрубело, стало совсем другим - не как у начальника на служебной днюхе с подчиненными, а как у мужчины с сорвавшимся стоп-краном.

Он сглотнул, не спуская глаз с моего лица, потом хрипло сказал:

- Ольга... я хочу тебя. - И добавил отрывисто и глухо: - Как женщину. Уже давно.

От этих слов у меня по спине прокатилась горячая волна.

Ни «ты мне нравишься», ни сахарной нежности. Вот так, просто, без витиеватостей. Как факт. Но от этой прямоты меня вдруг тряхнуло, и воздух застрял между горлом и ключицами. Я внезапно ощутила, как громко дышу, и улышала его дыхание рядом, почти в унисон с моим.

Он не полез целоваться, не схватил, не стал уговаривать. Стоял в полушаге и как будто оставлял мне выбор: подойти или уйти.

Я попыталась ответить что-нибудь нейтральное... но мои губы приоткрылись и опять закрылись. Любое «нет» прозвучало бы фальшиво, любое «да» - слишком громко и слишком рано.

Тело-предатель отреагировало само.

Колени ослабли, спина легонько выгнулась к стене, и я поймала себя на том, что тянусь к его теплу грудью. И вместо слов вырвался короткий вдох, почти всхлип.

Чёрт.

Верховцев явно это услышал, потому что его кадык едва заметно дёрнулся. И он тут же наклонился к моему уху. Между нами всё ещё оставался тонкий прохладный слой воздуха, но от его близости шея сама расслабилась. А его искушающий властный голос вибрирующим шепотом произнес мне на ухо:

- Повторю, чтобы не было двусмысленностей. Я хочу тебя, Ольга. Не больше. И не меньше.

Фраза обожгла своей откровенностью, и тело вдруг откликнулось на неё острой, сладкой вспышкой возбуждения. И внутри на секунду вспыхнула паническая мысль: что ты делаешь, Оля? Это же твой босс, да и ты сама еще замужем...

И тут же ее перекрыла другая мысль, наглая, как и он сейчас: а мне всё равно .

Я даже не сразу заметила, как кончиками пальцев задела его пиджак у борта. Это был чистый рефлекс, проверить машинально, не сон ли всё происходящее.

Верховцев отреагировал сразу же: посмотрел сначала на мои пальцы, а потом... на меня. Без улыбки. С тяжелым, вожделеющим вниманием к тому, как я двигаюсь и дышу.

Пауза между нами тянулась, как струна.

Генеральный словно выжидал., что я сделаю, а я не находила слов, чтобы ответить внятно. Зато моё тело снова ответило само. Не поощряющим шагом к нему, конечно... это было бы слишком. А всего лишь тем же легким, полуосознанным движением навстречу к его теплу. Всего настолько, чтобы платье едва коснулось его пиджака, а наше дыхание слабо смешалось.

Уголки его рта едва заметно дрогнули.

Верховцев выпрямился и коротко втянул воздух, будто остужая себя изнутри. Его рука ушла со стены, освобождая меня, и сразу стало как-то... пусто. Настолько, что захотелось глупо сделать шаг за ним, чтобы вернуть приятное давление его присутствия.

- Не забудьте про отчёт, - проговорил он обычным деловым тоном, словно его недавние слова «хочу тебя» были моей галлюцинацией. - Жду вас завтра в девять утра.

Затем развернулся и просто ушёл по коридору к лифту, в противоположную от праздника сторону. А я осталась стоять вплотную к стене.

Сердце грохотало так, что я почувствовала его в кончиках пальцев. Ладони были влажными, как у девчонки. И в горле пересохло.

Смешно, но первой внятной мыслью после его ухода было: надо что-то сделать с волосами, они растрепались. Второй: ...я всё ещё дышу тем же воздухом, что вдыхал и он.

«Я хочу тебя...»

Эти слова легли на кожу будто невидимой меткой. Ни цветка, ни обещаний, ни игры в случайность. В них была ясность, от которой становилось страшно и… спокойно.

Страшно, потому что так нельзя.

Спокойно, потому что без тумана.

Я вдохнула глубже, медленно расправила плечи и провела ладонью по юбке, возвращая себе самообладание. В зеркальном блеске двери увидела своё лицо: вроде обычное, только глаза блестят сильнее. Непрошеная улыбка сама собой появилась на губах и тут же упорхнула прочь, словно испуганная бабочка.

Пора возвращаться в переговорку, разлить чай, сказать для Люды пару праздничных тостов. А всё остальное… об этом подумаю позже.

Когда протрезвею.