Глава 27. Конец и начало

Две недели спустя

– Ты же понимаешь, что у тебя бой через неделю? – Огинский припарковался у входа в ресторан. Поймал его недовольный взгляд. Да плевать мне, пусть хоть разорется во всю глотку в ответ, проблема остается нерешенной.

– Я держу ситуацию под контролем, – бросил небрежно в ответ.

Посмотрел на его кисть со сбитыми в кровь костяшками.

– Ну да, я вижу. У тебя все схвачено.

– Это не то, брат. С Гессом сцепились…

Мне не хотелось даже вникать в их спор. Они с Исаем никак не разберутся, кто тр*хает девку. А та вертит хвостом перед обоими. И все бы ничего, каждый развлекается, как может, но Огинский каждый раз подставляет себя. Он нестабилен, а нам нужна победа на каждом его выходе на ринг. Иначе ему не взять пояс.

Дема открывает багажник салона, и мы забираем по два ящика бухла на каждого.

– Выиграй пояс, Дем, а там хоть втроем гуляйте. Мне, правда, плевать. Просто тебе решить нужно – ты в спорте, или в криминале. А так проср*шь и карьеру, и жизнь.

Он только челюсть сжал в ответ и прошел мимо меня к дверям ресторана. Знаю, что и сам понимает ситуацию. Но сейчас все накалено до предела. Исай все больше задействует Дему в своих вопросах, все больше времени Огинский проводит в их доме, с семьей Гесс, в клубе Исая. Я знаю, что Огинский выступает на его боях, так для развлечений. И я не против дополнительного заработка для Демы, тем более зная его ситуацию. Но это все бьет по его основной карьере бойца. Я слишком много сил вложил в него, чтобы смотреть сквозь пальцы, как Гесс рушит ему карьеру. И он слишком дорог не, чтобы позволить Исаю сделать это безнаказанно.

В зале полно народу. Столики забиты, девчонки – официантки носятся как угорелые, спеша обслужить клиентов. Марика у бара, отчитывает за что—то бармена.

– Вот, еще два ящика привезу завтра, – ставлю на стойку один из них, второй на пол. Дема подходит и оставляет свои рядом. Сестра несколько секунд молча пялится на алкоголь.

– И с чего, интересно, такая доброта? – произносит с издевкой, наклонившись, достает бутылку из коробки и крутит ее в руках.

– Не паленое?

– Вряд ли. Вчера на тусовке у Гессов все пили этот вискарь, отлично зашел. Да и не будут они связываться с палевом.

– Так, к чему тогда отдали? Могли сами выжрать, плюс у них клуб.

Дема делает знак, что уходит на улицу. В его руках телефон, на который только что пришло сообщение, и он, явно, недоволен тем, что прочел.

– Это не бесплатно. Я просто ляпнул, что у тебя проблемы с поставщиком, а Гесс заинтересован в том, чтобы я не соскочил с его темы. Вот и помог тебе.

– Мне не нравится эта семья, – скривилась, делая какие—то отметки в своем планшете.

– На выходных крестины Луки. Со мной будет Ия. Я хочу, чтобы ты вела себя нормально.

Марика метнула в меня колким взглядом.

– Если ты раскис и потерял бдительность, это не значит, что я полная дура и буду вести себя ласково с той, кто чуть не испортил жизнь моему брату.

Сестра спрыгнула со стула.

– Леша, – кивнула бармену. – Убери алкоголь.

Она рванула в сторону кухни, но, я поймал ее за руку. Резко развернул к себе, чувствуя, как начинаю закипать.

– Послушай меня. Ия – моя женщина. Нравится тебе это или нет – она будет со мной везде и всегда. И если ты не хочешь испортить со мной отношения, ты не будешь ей грубить. Я не прошу тебя дружить с ней или впускать в душу. Вежливость и учтивость – все, что от тебя требуется. Просто не докапывайся до нее.

Она смотрит на меня волком.

– Выходит, у меня нет выбора, – цедит сквозь зубы.

Знаю, могла бы – удавила.

– Выходит, так.

Она вырывает руку из моей, поправляет волосы.

– Я услышала тебя, – развернувшись, быстро уходит от меня, исчезая в дверях кухни.

Смотрю на часы. Через пятнадцать минут у Ослика заканчиваются пары. Направляюсь к выходу, набирая Илая. Сегодня меня не будет в клубе, Нейман проводит тренировку. Нужно проконтролировать, чтобы Огинский не смылся в очередной раз. Если так дело пойдет и дальше, вместо победы, его будет ждать нокаут, в первом же раунде.

Выхожу на улицу. Он у входа, разговаривает по телефону. Как только видит меня, заканчивает разговор и сбрасывает вызов.

– Сам доберешься? Я в универ…

Дема кивает. Вижу, что его беспокоит что—то, но решаю не лезть. Он и так как на иголках с турниром, да и у нас постоянные терки. Не стоит нагнетать обстановку еще больше.

***

Затягиваюсь сигаретой, облокотившись о капот. Уже две недели прошло, а мы все этого м*дака Оскара найти не можем. Дом пустой, от него и следа не осталось. П*дла вонючая, затаился где—то и носа не высовывает. А я как пес цепной вокруг Ослика все это время. Знаю, что как параноик уже, но боюсь одну оставлять. Все, кажется, что этот ублюдок притаился за углом где—то и ждет удобного момента, чтобы Ию забрать.

Она выходит из серого неприметного здания и направляется ко мне. Рыжее солнышко, выделяющееся ярким пятном среди серой и безликой массы снующих по двору студентов. Подходит ко мне, поднимается на носочки и целует в губы.

– Привет, – обхватывает руками мою шею, и носом в ключицу упирается. А ее за талию к себе прижимаю, запах волос ее вдыхаю.

– Чего руки опять ледяные? – беру ее холодную ладошку и пытаюсь согреть.

Она стоит неподвижно.

– Я сегодня чуть не подралась, – голос Ослика звучит сдавленно из—за того, что Ия стоит, уткнувшись мне в грудь лицом. А у меня по венам напряжение

– И кто этот бессмертный? А ну—ка идем, – отстранившись, хватаю ее за руку.

– Да стой ты, – смеется, щурясь от солнечных лучей. А я залипаю на ней. Красивая, смешная, с сексапильной ямочкой на правой щеке.

– С девчонкой чуть не подралась. Глаз на тебя положила. Заявила, что уведет тебя, вот я и повыдергивала ей немного волос…

Сделал шаг, сгреб ее в объятия. Поцеловал шею, а сам еле сдерживаю смех. Представляю разъяренного Ослика, бросающегося на бедолагу. Уверен, в эти секунды она выглядела дико горячо.

– Нашла, из-за чего махаться, Ослик, – отстранившись, убираю ее волосы назад. – Ты же знаешь, я ослеп на всех телок. Только тебя вижу, и больше мне на х*р никто не нужен.

Она щурится с подозрением.

– Даже если она – Мисс Вселенная?

– На черта мне Мисс, если у меня в руках целая вселенная? – целую ее губы нежные. Ия прижимается ко мне изо всех сил.

– Поехали домой, я устала.

Мы усаживаемся в тачку. Я завожу мотор, выезжая на дорогу. Ия, на самом деле, выглядит уставшей. Пока едем, она молчит, отвернувшись к окну, а я ладонь ее сжимаю, посматривая с тревогой. Не нравится мне ее настрой. Она такая с тех самых пор, как я увез ее от м*дака Оскара. Когда мы вместе – веселая и общительная, но за ее улыбкой и смехом я не могу не видеть уставших глаз, не могу не замечать ее худобы.

Борюсь каждый гребаный день, за каждый съеденный ей кусочек. Кормлю с боем, буквально заставляю есть. Две недели прошло, а стрелки на весах все не растут. К врачу она отказывается идти, до скандала. Стоит услышать о больнице, в разъяренную фурию превращается. Но и лучше не становится. Не верю я ей, вижу, что—то не так. И я, бл*ть, не знаю, что с этим делать.

– На выходных крестины у Луки. Поможешь мне выбрать подарок малому?

Она поворачивается, губы кривит улыбка.

– Да, конечно. Только я мало что понимаю в младенцах и в подарках. Да и не уверена, что…

– Все нормально, ребята тебя ждут. Нейман передал, что Нинель не впустит меня, если тебя не будет.

Она покосилась на меня недоверчиво. Но я не врал. Нинель пригласила и Ию. Жена Неймана сразу приняла Ослика и мой выбор. Единственный, кто никак не хочет смириться – Марика. Но ее я предупредил. И она знает, что я настроен решительно.

***

Ия в комнате. Пока я вожусь с форелью, пытаясь ее запечь по рецепту, думаю о том, что нужно было заказать что—то у Марики. С чем, с чем, а с готовкой у меня всегда выходило туго.

На телефоне висел Остап. Снова проблемы со светом в зале, нужно было вызвать электриков, и, по—хорошему наведаться к ним самому. Не спокойно мне из—за Огинского. Если мы провалим бой, промоутер пошлет нас к херам, и мы будем по уши в долгах. Детские секции не приносят такого дохода, нужно набирать новых бойцов и помимо силовой подготовки, нужно раскручивать их в сфере СМИ. Чем больше новостей, тем выше ставки.

Пока решали вопросы с залом, рыба спеклась. Ия помогла нарезать салат, и спустя еще двадцать минут мы устроились за столом.

– Я почитала в интернете, что дарят крестные. Можно купить крестик.

Запустил в рот первый кусочек – вполне себе сносно. Черт, если так пойдет и дальше, смогу помимо боев, зарабатывать готовкой. Мысленно поржал с себя. Нет, это вряд ли.

– Нейманы уже купили, Нинель заезжала в зал на днях, показывала Марике. Думаю, что—то из «Детского мира» для его возраста и деньги.

– Хороший вариант, – она пожимает плечами, возвращая глаза к телефону. Сидит уже минут десять, тупо ковыряется в тарелке, вычитывает что—то на экране.

– А ну, убирай, – выхватил ее гаджет, и, вырубив экран, бросил на столешницу.

– Как тебе сырники? Я в пять утра встал, ты бы видела, как я их лепил. Клянусь, завалить Неймана для меня проще, чем приготовить их.

Она улыбается, но взгляд все еще обиженный.

– Они обалденные, я съела все. Но гаджет нужно вернуть.

Я делаю вид, будто не слышал последнего слова. Доедаю свой ужин. Ослик хмурится, опуская взгляд в тарелку.

– Не пойму, почему, когда я рядом, у тебя постоянно нет аппетита?

– Прости, – хмурится виновато. – Я в универе в столовке съела огромный бифштекс. И до сих пор не голодная…

– Тогда просто посиди со мной.

Она косится на лежащий за моей спиной телефон, а я улыбаюсь, потому что и не дам Ослику добраться до него этим вечером.

– Сходим куда? Можно в кино, или просто погулять…

Ия строит недовольную мордашку.

– Я устала сегодня, Варламов. Пойдем, лучше в кровати поваляемся, посмотрим что дома. Видела, там новый сериал вышел про зомбаков. Все как ты любишь, море крови и черного юмора.

– Отлично, тогда иди, а я сделаю попкорн.

Не успеваю договорить, она подскакивает со стула, и, поцеловав меня, обходит, направляясь к выходу. И только когда Ослик оказывается в коридоре, я понимаю, что эта ведьма слямзила свой телефон.

– Ах ты, неслух! – рычу беззлобно, и слышу в ответ ее звонкий смех. Она исчезает в проеме двери, а я загружаю посуду в машинку и открываю дверцу шкафа, желая достать пачку с сухим попкорном.

Машинально загребаю рукой красного цвета коробок, и бросаю его на столешницу. А потом, словно что—то щелкает в мозгу. Возвращаю взгляд обратно к полке, и застываю, охр*н*в от увиденного.

Все еще не веря своим глазам, вытягиваю тарелку с едой. Сырники. Те самые, с которыми я половину утра промудохался, чтобы накормить ее. И они лежали в шкафу, весь гр*баный день. От них уже запах пошел.

И эта находка огнем по нервам. Срываюсь к ней, в комнату захожу. Ия на диване сидит, в телефоне. И когда я появляюсь, она скользит по мне взглядом, а когда замечает тарелку в руке, замирает. Я вижу, как в ее глазах вспыхивает понимание того, что случилось. Хмурится, открывает рот, чтобы сказать мне.

– А сейчас хорошенько подумай, прежде чем говорить, Ия, – перебиваю, – Потому что, бл*ть, я хочу, наконец—то, слышать правду. Я думаю, заслужил ее, разве нет?

Я задел ее гордость. Вижу, как во взгляде вместо недавнего испуга, вспыхивает огонь. Задрав подбородок, смотрит на меня сверху вниз.

– Мусорный пакет брать с собой было палевно, ты бы задавал вопросы, – ее голос ледяной, голос равнодушной стервы. Смотрит на меня, как на дерьмо собачье.

– В мусорке ты бы увидел еду. Я решила оставить ее в шкафу, чтобы вечером выбросить. И забыла о ней.

Она выглядит заскучавшей. Словно я за*бал ее до рвоты.

С губ рвется смешок. Неужели, она считает, что это нормально? На самом деле решила, будто ее ответ что—то объяснит для меня?

– Не нужно строить из себя обиженного, – цедит сквозь зубы. – Я заботилась о тебе также, как и ты обо мне, Лука. Да, я спрятала сырники, потому что, бл*ть, это не так просто, как в твоей голове, понимаешь?! То, что ты впихиваешь в меня эту жирную, ужасную еду, не значит, что я захочу ее есть и возвращаться в прежнее состояние!

Я так зол на нее, что единственное, о чем я сейчас думал – как бы не сорваться, и не натворить бед. Она ходила по краю.

– Ты себя слышишь?

– А ты себя? Думаешь, мне нравиться жить так?! Я говорила тебе, я предупреждала, так что не надо строить их себя оскорбленного, Лука! И не надо заставлять меня чувствовать себя дерьмом! – в ее глазах стояли слезы, и они шею мою узлами стягивали.

– Ведь ты такой хороший, заботливый, а я неблагодарная с*ка, которая выкидывает еду! А мне просто хочется быть стройной и красивой! И я знаю, что ты будешь любить меня, если я вернусь в прошлый вес, и если после каждого шага у меня будет отдышка. Но такой Я не могу любить себя! Мне плохо, понимаешь?!

Не понимал. Ни одного слова не понимал. И это злило. Я бился все две недели, а она все такая же каменная стена, не способная услышать, понять, осознать.

Опускаю глаза на злополучные сырники. Во мне сейчас столько злости, и она гулом по венам несется. Резкий рывок – тарелка летит в стену. Разбивается на мелкие осколки, пачкая все вокруг долбанной едой. Осознание масштабов ее лжи выводит из равновесия.

– Сколько?! Сколько времени ты это делаешь?! Все две недели?!

Мне еб*ть как больно. Понимать, что мои усилия ей нах*й не сдались.

Молчит. И я понимаю, что ответ – худший, из всех возможных вариантов.

Твою мать! Хватаюсь за волосы, сжимаю виски, пытаясь успокоиться. Но это нарастает. С каждой гр*баной секундой во мне все больше злости и гнева.

– Я пытаюсь вытянуть тебя! Как дебил на кухне торчу, заморачиваюсь, чтобы ты не отказывала, и чтобы полезно было! Заказываю в ресторане, готовлю сам. А ты сидишь, делаешь вид, что все норм, улыбаешься мне и ни хрена не ешь! – голос на крик срывается. И мне приходится взять пару секунд перерыва, чтобы не напугать ее еще больше.

Делаю шаг к ней, она отступает.

– Я просто хочу, чтобы ты была здоровой, девочка, – голос хрипнет. Клянусь, мне хочется разрыдаться. Потому что я не знаю, как ей помочь.

– Я хочу, чтобы твоя улыбка была настоящей, а не вымученной, как все эти дни. Ты думаешь, я, бл*ть, слепой? Думаешь, не вижу, как ты каждый день таешь на глазах! Сколько ты весишь? Сколько тебе нужно весить, чтобы понять, что ты доводишь себя!

По ее лицу текут слезы. Обнимает себя, отгородившись от меня. Не впускает. Как бы не бился, не отроется она мне.

– Что?! Что тебе дать еще, чтобы ты поверила, поняла, что творишь полную дичь с собой, Ия?! Что я должен сделать, чтобы ты поверила, что я жизнь за тебя отдам! И неважно мне, сколько в тебе килограмм! Пох*уй, какой размер одежды ты носишь, потому что мне нужна ты!

Она подходит ко мне. Смотрит так, с мольбой, что сердце захлебывается болью.

– Ты замечательный, – ее всхлип ножом по ребрам. Кривится так, а по щекам все еще слезы бегут. – Ты прекрасный и заботливый, и дело не в тебе, как ты не поймешь? Я не справляюсь, не могу. Не могу побороть этот страх. Я спать ночами не могу, задыхаюсь, потому что боюсь. Всего боюсь, С*ка! Поступить не так, сделать что—то неправильное и стать вдруг тебе ненужной! Я боюсь, потому что у меня нет никого кроме тебя! – ее голос срывается.

– Я пыталась есть, правда! Но мое тело не принимает! Мне плохо, каждый раз! И это замкнутый круг! Думаешь, я не понимаю, что это дно?! Думаешь, не знаю, что подвожу тебя?! Я хочу быть с тобой, хочу быть здоровой не меньше твоего! Но я никчемная…

Срываюсь к ней. Прижимаю к себе, потому что больше не могу слышать это.

В глаза ее заплаканные смотрю, а у самого душа в огне. Сглатываю еб*чий ком в горле, лицо ее в ладони беру.

– Ослик, я с тобой. Мы справимся, слышишь? Я просто хочу, чтобы ты заботилась о себе, ради меня… Я ведь не смогу без тебя, как не понимаешь? Просто не умею уже. Нариком стану или сопьюсь, и сдохну, захлебнувшись в луже собственной рвоты.

Плачет. Трясет всю. И я, бл*ть, понятия не имею, что делать. Это больно. Так больно и страшно, хоть волком вой.

– Все хорошо… Все исправим. Тебе просто нужно время, а еще помощь…

– Не хочу, не хочу к врачам… – испуганная, заплаканная девочка. Девочка, у которой отобрали все. Родных, дом, веру. И я смотрю на нее, и мое сердце горит. Я сделаю все, чтобы она была счастлива.

– Эй, посмотри на меня, – убираю волосы с лица, стираю слезы с глаз. – Я помогу тебе, но ты должна довериться. Никакой больше лжи, Ия, ясно тебе?

Она кривится в плаче.

– Все, никаких слез. Иди, умойся и ложись. А я разберусь со всем.

Ия кивает. Тогда я целую ее. И когда Ослик послушно отправляется в ванную, я беру телефон и выхожу на балкон. Несколько минут раздумываю над тем, кого набрать. Выбираю в справочнике номер Марики.

Она берет трубку после третьего гудка.

– Да, – голос злой, обиженный.

– У тебя есть врач? Нужен гастроэнтерелог, психолог… не знаю. Тот, кто разбирается в РПП.

Самого трясет. Она молчит. Оборачиваюсь и вижу через стекло двери, что Ия уже лежит на диване, укутавшись в плед.

– Это для нее? – раздается сдавленный голос. – Значит, это правда?

Я не знаю, откуда она узнала. Возможно, Нинель рассказала Марике. Мы были неделю назад в гостях у Неймана, Ия, как всегда ела как воробей. Тогда Цыпленок обмолвилась, что переживает о ней. Я успокоил ее. Но, видимо, разговоры пошли дальше. И мне охр*неть, как не нравится тот факт, что они судачат об Ослике.

– Найдешь или нет? – голос прозвучал слишком зло.

– У меня есть хороший врач. Сейчас отправлю контакт.

– Спасибо, – уже было хочу сбросить вызов.

– Прости, Лука, – раздается в трубке ее тихое. – Я не права была. И если что—то нужно из помощи тебе или ей…

– Доктора найди. Это будет лучшей помощью.