Глава 14 · Под наблюдением

(Николай)

На следующее утро после того чая с Лизой у меня в голове все никак не укладывалось. Барышня, пьет чай из тонкой чашки, а говорит про навоз так, будто всю жизнь с лопатой в руках провела. «Полу-перепревший»… «Бактерии»… Слова-то какие. У нас в уезде и мужики-то не каждый так скажет. А тут девчонка, глаза как у перепуганной совы, да с такой уверенностью в голосе.

Позавтракал я быстро, газету отложил, не шло сегодня чтение. В кабинете посидел, бумаги перебрал, но мысли все туда же, к оранжерее. Инвестиция, говорит. Ладно уж. Посмотрим, во что твои инвестиции выльются, Лизонька.

Путь к старой оранжерее лежал через застывший сад. Дорожку заметало, но кто-то уже протоптал тропинку: узкую, едва видную. Значит, не сидят сложа руки.

Сама теплица смотрелась со стороны как огромный, заиндевевший хрустальный гробик. Стекла, тусклые и мутные от грязи и наледи, кое-где отражали бледное зимнее солнце слепыми пятнами. Но уже заметны были изменения: на подходах лежали свежие доски, куча песка, прикрытая брезентом. Дело, значит, сдвинулось с мертвой точки.

Дверь в теплицу скрипнула жалобно, когда я ее отодвинул. Внутри пахнуло на меня целым букетом: сырая, мерзлая земля, старая древесная гниль, едкая пыль от разобранной кладки и еще что-то щелочное, резкое. Картина открылась знатная.

Степан, весь в рыжей пыли, копался в груде разобранных кирпичей. Рядом аккуратной горкой лежали те, что еще годились. Работал он, как всегда: молча, основательно, без лишних движений. Мужик надежный, золотые руки.

А в углу, у одной из стоек… Я сначала и не понял, кто это. Фигура в грязном, заляпанном чем-то переднике, с тряпкой на голове, на коленях перед деревянной рамой. Спина сгорбленная, не барышни осанка точно. Потом разглядел: Лиза.

На руках у нее были старые, дырявые рукавицы, а сама она с каким-то остервенением скребла по старой раме обломком толстого стекла. Пальцы, торчащие из дыр, были красные, облупленные. От стоявшего рядом ведра несло знакомой, едкой вонью: пахло золой, залитой кипятком. Этим дед мой еще рамы от старой краски чистить велел.

Фомич, как древний страж, восседал на своем чурбачке. Рука в чистой повязке лежала на колене, здоровой он тыкал в сторону Степана.

— Левее, левей поддень, — ворчал он хрипло. — Гляди-ка, вон тот кирпич, с трещиной-то во всю толщу. Его только в отвал, больше никуда. Хрупкий.

Степан лишь кивнул, не отрываясь от дела.

Я переступил порог. Тишина, нарушаемая только скрежетом скребка, стуком кирпича да ворчанием Фомича, повисла на секунду гуще.

— Ну что, генералы? — спросил я, окидывая взглядом это царство разрухи и упрямства. — Отвоевываете пядь за пядью у грязи и ветхости?

Лиза вздрогнула и обернулась. Лицо у нее было вымазано в полосах чего-то темного, на лбу, под тряпкой, выбилась прядь волос, слипшаяся от пота. Она смахнула ее тыльной стороной запястья, оставив новую грязную полосу. Но глаза… глаза горели. Не испугом, а каким-то лихорадочным, упрямым азартом. Как у Шайтана, когда тот выслеживает дичь в самой гуще кустов.

— Потихоньку, Николай Сергеевич, — выдохнула она, голос немного хриплый от пыли. — Печь… вот, разбираем. Степан говорит, кирпича на перекладку хватит. А вот со стеклами… — Она махнула рукой в сторону своей неоконченной работы, и по лицу ее пробежала тень усталого разочарования. — Это надолго.

Я подошел ближе, к самой куче кирпича, потом к ней. Взгляд сам цеплялся за детали: за грубые, уже не белые, а в ссадинах и краске пальцы, за ведро с мутной, вонючей жидкостью. В груди что-то неприятно кольнуло. Не жалость даже. А какое-то раздраженное недоумение. Как если бы дорогую тонкую сталь стали рубить тупым топором: портили и вещь, и работу.

— Этим, — сказал я отрывисто, кивнув в сторону окна, за которым мелькали в морозной дымке фигуры дворовых, — этим займутся другие.

Она подняла на меня удивленные глаза.

— У меня есть два крепких мужика, — продолжал я, уже глядя прямо на нее, чтобы не было сомнений. — Андрей да Федот. Зимой им заняться нечем, окромя дров поколоть да снег почистить. С завтрашнего утра будут здесь. Они и будут драить, скрести и отмывать. До блеска.

— Но я… — начала она, и в голосе послышалась знакомая уже мне упрямая нота.

— Твоя работа, Лизонька, — перебил я, и голос сам собой стал тверже, начальственным, каким говорил с нерадивыми работниками, — твоя работа не стеклом скрести до крови. Твоя задача показать, как надо, да проследить, чтобы стекло не перетерли в пыль, а кирпич клали ровно. А после заниматься тем, ради чего, собственно, вся эта кутерьма и затеяна. Семенами. Рассадой. Этой твоей… наукой. Грязную работу я тебе как хозяин запрещаю. Категорически. Понятно?

Я не спрашивал. Объяснял. Как объяснял бы Анисиму Ивановичу, почему нельзя сырое зерно в общий амбар скидывать. Это был не приказ барина служанке. Это было хозяйское распоряжение: ценный ресурс надо использовать по назначению, а не гробить на черновой работе.

Она замерла, сжав грязные пальцы в кулаки. На лице боролись обида, досада и… понимание. Потом губы ее дрогнули, она опустила взгляд и просто кивнула.

— Понятно.

— Вот и хорошо, — бросил я, уже отворачиваясь. С этим было покончено. Повернулся к Фомичу. — Старик, ты за ними присмотри. Чтоб не безобразничали, работу спустя рукава не делали. И чтобы барышню по пустякам не отвлекали. Ты, — кивнул Степану, — ко мне вечером, доложишь по кирпичу. Сколько надо нового, сколько извести, песка.

Он кивнул, не поднимая головы: «Слушаюсь, барин».

Я еще раз окинул взглядом эту пещеру, где пахло потом, пылью и упрямой надеждой. Лизонька стояла, опустив голову, но спина у нее была прямая. Не сломленная. Просто принявшая правила игры.

Развернулся и вышел. Дверь захлопнулась за мной, отсекая запах химии и пыли. Я глотнул чистого, колючего морозного воздуха. В голове стучало: «Инвестиция… Инвестиция…». Ну что ж, Лизонька. Ты просила шанс, я дал. Ты просила помощь, я даю. Теперь покажи, на что твоя наука годна. А я посмотрю. Со стороны. Как хозяин.

И почему-то был уверен, что это будет интересно.