Глава 15 · Пахучий фундамент

(Лиза)

После вчерашнего разноса от барина я, как и было велено, не полезла со скребком на стекла. Барин был прав: работа эта для тех, чьи руки привыкли к топору и смоле, а не к пробиркам и семенным картотекам, пусть даже и в прошлой жизни.

Я пришла в теплицу в своем старом, сером шерстяном платье: первом, что мне дали в усадьбе. Для барских покоев оно было грубым, а для работы самое оно. Чистое, но не жалко запачкать. Просто стоять и смотреть, как другие вкалывают, я не могла по характеру, а в этом можно было и землю потрогать, и к грядкам присесть, не боясь испортить ткань.

У дверей уже толпились. Фомич, как серый каменный идол, восседал на своем чурбачке. Его рука, перебинтованная свежим чистым полотном, покоилась на колене.

С утра он, как и положено, явился на перевязку. Я своими глазами видела, как Анютка, с серьезным видом, ошпаривала кипятком тряпицу и аккуратно обрабатывала заживающую рану, шепча под нос мой же наказ: «Чтоб красноты не было и жара».

Вид у Фомича был почти торжественный. Эта забота, казалось, не только руку лечила, но и дух поднимала. Он сидел теперь прямее, и в его прищуренном взгляде читалось не ворчливое страдание, а деловое нетерпение. Держался, старик. И, глядя на него, я чувствовала теплую волну удовлетворения: не отдал богу душу, как тот Митька-плотник. Значит, все сделала правильно.

Здоровой же рукой он указывал на двух новых мужиков: Андрея и Федота. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу, с оглядкой на печь и грязные стекла.

— Вон, барышня, — сипло произнес Фомич, кивнув в их сторону. — Барин прислал. Стекла драить, краску сводить. Я за ними буду глаз да глаз, как ты и говорила, чтоб не ленились да стекол не перебили. А уж состав для замазки, с волосом-то… я им сам замешаю, они только по месту раскидывать будут.

Андрей и Федот поклонились мне в пояс. Лица у них были простые, работящие, с любопытством и легкой опаской: им, видно, объяснили, что работают они под началом «той самой находки-барышни».

— Спасибо, — кивнула я им. — Фомич вам все покажет. Главное — тщательно. Старую краску и замазку дочиста, щели потом новые заделаем. От этого зависит, тепло ли у нас тут будет.

Они засуетились, принялись за ведра с золой и кипятком, за скребки. Фомич, ворча, поплелся за ними, контролировать каждый шаг. Вид у него был важный, будто генерал перед смотром. Зная его характер, я была уверена: работа закипит и будет сделана на совесть. Мне оставалось лишь изредка подходить, проверять, но основную задачу — очистку и подготовку рам — я могла с чистой совестью с себя снять.

Повернулась к Степану. Он уже закончил осматривать свежую кладку печи и вытер рукавом пот со лба.

— На день оставить нужно, барышня, — сказал он своим лаконичным манером. — Чтобы раствор схватился как следует. Завтра уже можно будет пробовать топку.

Я кивнула, мысленно сверяясь со своим планом. Если завтра топка, то грядки к этому времени уже должны быть готовы принять тепло. А для этого их нужно как следует «заправить».

— Значит, сегодня самое время для другого, — отозвалась я. — Пора за навозом.

— Пойдемте, — Степан молча кивнул и повел меня на конюшню.

Там, за дощатым забором, возвышались несколько опрятных, утрамбованных куч. Они и впрямь не выглядели беспорядочной свалкой: чувствовалась хозяйская рука. Воздух здесь был густой, терпкий, с кисловатой нотой перегноя.Степан, как и я, оглядел пространство, но не стал ничего выбирать. Он был человеком точным и знал границы своих полномочий.

— Погодите, барышня. Конюха позову. Он укажет, — коротко бросил он и направился к двери конюшни. Именно в этот момент из-за угла вышел мужик в замасленном тулупе.

— Никита, — коротко кивнул ему Степан. — Барышне навоз показать надо, для теплицы. Барин велел помочь.

Конюх, услышав свое имя, на мгновение замер и на его скуластом лице промелькнуло что-то быстрое, неуловимое: не то досада, не то настороженность. Но через секунду он уже приветливо улыбался, показывая редкие зубы.

— Барышня! Степан! Навозом запасаетесь?

— Да, — подтвердила я, стараясь, чтобы голос звучал так же нейтрально и деловито. — Для грядок. Чтобы землю прогреть. Покажите, пожалуйста, где у вас самая старая куча лежит.

— А, понимаю, понимаю! — засуетился Никита, и его глаза скользнули по вилам в руках у Степана. — Пойдемте, покажу.

Он повел нас вдоль забора, остановившись у одной из самых больших куч, с потрескавшейся, почти черной коркой на поверхности.

— Вот эта самая что ни на есть годная. Еще покойный барин, отец нынешнего, велел так складывать. С осени лежит, не тронута.

— Отлично, — сказала я, подходя ближе и принюхиваясь. Именно такой, хорошо перепревший, «холодный» навоз и был нужен. Он не «горит», а отдает тепло ровно и долго.

— Можно с нее?

— Можно, можно, берите на здоровье, — закивал Никита. — Лошадкам-то только на пользу, место освободить.

Степан, не говоря ни слова, ткнул вилами в кучу, проверяя ее консистенцию, и кивнул мне: годится. Мы принялись за работу. Степан ловко поддевал пласты темно-коричневой, почти черной массы.

— Я подержу ведро, — предложила я, сделав шаг к одному из двух пузатых деревянных ушатов, которые он, предусмотрительно, притащил вместе с коромыслом.

Степан резко остановился, воткнул вилы в кучу и выпрямился. На его обычно невозмутимом лице читалось легкое, но твердое неодобрение.

— Не надо, барышня. Сам справлюсь. Не бабское это дело навоз в ведра грузить. Да и… — он чуть скосил глаза в сторону конюшни, где в полумраке мелькала фигура Никиты, — не по чину. Люди увидят, засмеют. Скажут, у Степана и сил-то своих не хватает, барышню на подхвате держит.

Он был прав. В его мире мое присутствие здесь уже было на грани. А уж физически помогать — полностью перейти эту черту. Я покраснела, почувствовав досаду и в то же время понимание.

— Вы правы, Степан. Простите.

— Ничего, — буркнул он, уже снова взявшись за вилы. — Лучше в сторонке постойте. Или там, кобылу гнедую посмотрите, коли интересно.

Он быстро наполнил оба ведра ровно до краев, ловко зацепил их за крюки коромысла и взвалил себе на плечи. Даже не дрогнул под тяжестью и мерной, размашистой походкой двинулся в сторону теплицы, оставляя за собой на утоптанном снегу четкие следы.

Я осталась одна у навозной кучи, держа свою лопату: теперь уж точно только для вида. Вспомнив совет Степана — кобылу гнедую посмотреть, коли интересно — я невольно перевела взгляд на открытые двери конюшни.

Послышалось фырканье, стук копыт, голос Никиты, уже изнутри: «Норд, потерпи, красавец, сейчас…» Значит, это стойло вороново коня барина, чью кличку я слышала накануне.

Я невольно сделала несколько шагов к открытым дверям. Оттуда тянуло теплом, паром и густым, сладковатым запахом лошадей, сена и навоза. В глубине, в полосах света из дверей и маленьких заиндевевших окон, мелькали тени.

Никита, стоя у стойла Норда, зачерпнул полную меру из большого мешка и аккуратно, с каким-то даже подобострастием, высыпал ее в ясли. Конь, величественный и спокойный, принял угощение как должное.

Потом конюх, с той же мерой в руке, перешел к следующему стойлу, что было в тени, подальше от входа. Чтобы разглядеть, пришлось прищуриться. Лошадь, стоявшая там, была крупной, темной масти: гнедой, кажется. Но силуэт ее казался каким-то обмякшим, усталым. Рабочая, наверное.

А Никита… его движение изменилось. Он уже не зачерпывал полную меру. Быстро оглянувшись, но не заметив меня, он насыпал зерно на глаз, сэкономив добрую четверть. Порция получилась заметно скромнее. Он высыпал ее и, коротко похлопав лошадь по шее, двинулся дальше, к другим стойлам.

Я отступила назад, в тень за дверным косяком. Аналитический холодок уже бежал по спине. Мой мозг, заточенный на расчеты, прикидывал: вес, нагрузка, энергетическая ценность овса… Да, этой порции могло не хватать. Особенно зимой. Особенно если это система.

Никита, закончив обход, вышел из конюшни, потирая руки. Увидев, что я стою не у навозной кучи, а здесь, снова напрягся.

— Все… в порядке, барышня? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая фальшивая бодрость.

— Все, — ответила я тихо.

Потом, как бы невзначай, сделала шаг внутрь, к тому самому стойлу. Теперь, с близкого расстояния, я могла разглядеть лучше. Кобыла повернула ко мне голову. В ее темных глазах читалась покорная усталость.

Я провела рукой по ее шее, под редковатой гривой. Шерсть была не такой лоснящейся и густой, как у Норда. А когда та потянулась к моей руке, бочком прижавшись к перегородке, под пальцами моей второй ладони прощупывались ребра.

— Красивая, — сказала я, больше для себя. Потом обернулась к Никите. — А чем их, Никита, кормите? Овсом с ячменем? И сколько в день на голову выходит? Хочу прикинуть, какой навоз по качеству будет. От рациона ведь многое зависит.

Вопрос прозвучал абсолютно нейтрально, деловито. Но я видела, как с его лица сбежала последняя тень притворного радушия. Он побледнел, глаза забегали, ища точку для фиксации, но не находя ее.

— Да как… как положено, — забормотал он, отводя взгляд. — По норме. Овса мерка, сена вволю… Барин не обижает. Все как у людей.

— А всем поровну полагается? — спросила я, все так же глядя на него. Мои пальцы все еще гладили теплую шерсть лошади. — Или рабочим меньше, они ж не скачут, а тянут? По логике, им, может, даже больше нужно, силы восполнять.

Тишина повисла густая, тяжелая. Было слышно, как жует Норд. Никита стоял, будто вкопанный. По его лицу было видно, как внутри все переворачивается. Он понял. Понял, что я не просто спрашиваю из праздного любопытства. Я вижу. Я сравниваю. Я, черт возьми, еще и логику применяю.

Он не ответил. Просто резко, почти грубо, кивнул, повернулся и скрылся в глубине конюшни, делая вид, что ему срочно нужно поправить сбрую и заняться сеном. Я медленно отпустила лошадь, вернулась к Степану, который уже опять нагрузил полные ведра.

Степан понес наш пахучий груз обратно к теплице. Я шла сзади, мысленно вернувшись к сцене в конюшне. Я не обвинила его, Никиту. Не пригрозила. Я просто задала два вопроса. Но эти вопросы, прозвучавшие из уст «барышни-агронома», были для него страшнее любого доноса. Он теперь знал, что я знаю. И это знание висело между нами невидимой, колючей проволокой. Фундамент для будущего конфликта был заложен. И пах он отнюдь не свежим сеном, а едкой вонью человеческой жадности.