Глава 16 · Тяжелый груз

Мы шли обратно в тягостном молчании. Степан шел впереди, его плечи под тяжестью навоза были напряжены. Коромысло поскрипывало в такт шагам. Я брела следом, утопая в его глубоких следах, и мои мысли крутились, как снежинки в стеклянном шаре.

Никита. Его лицо, внезапно побелевшее, глаза, заметавшиеся по сторонам. Его фальшивая улыбка.

«Барин не обижает. Все как у людей».

Что делать-то, в самом деле? Идти к Николаю Сергеевичу? Вот так, с порога: «Ваш конюх ворует овес»? Смахивало на самый дешевый донос. И кто я такая, чтобы жаловаться? Находка. Приживалка с дырой в памяти.

К тому же, я видела всего один раз. Один раз — не система. Хотя… хватило и одного. Жадный, торопливый жест: недосыпать полную меру. Куда он девал остальное? Спрятал? Отсыпал в свой тайник? Продать или пропить, скорее всего.

В усадьбе явно не было нужды экономить на кормах: я же видела амбар, ломящийся от зерна. Пелагея только вчера хвасталась за столом: «Хлебушко-то наш, батюшкин, с нашей же муки, с нашей ржи!» Нет, здесь было не «не хватает», а «уворовать бы лишнюю горсть». Мелочно, гадко.

И вот из-за этой гадкой мелочи страдала лошадь. Та самая усталая гнедая кобыла. Ее проступившие ребра под шерстью, ее покорный взгляд… Зимой, в холоде, ей нужно больше, а не меньше. Николай Сергеевич, судя по всему, человек строгий, но справедливый: он бы никогда не стал морить голодом рабочих лошадей.

Вот в чем и был подвох. Барин видел каждый день своего Норда: вороного красавца, ухоженного, с лоснящейся шкурой. Конь был полон сил, глаз горел. Глядя на него, любой хозяин успокаивался: «Значит, в конюшне все в порядке. Никита дело знает». И доверял. Доверял человеку, который воровал не бешено, не до скандала, а по мелочи, по чуть-чуть, на самой грани.

Не доводил лошадей до истощения, до падежа, нет, это было бы слишком заметно. Он просто отщипывал от их пайка по крохам, день за днем, зная, что барин, поглощенный хозяйством, не станет лично замерять овес в яслях у каждой рабочей лошади. Пока Норд в порядке, остальных не тронут. А гнедая кобыла? Она просто «не первой свежести», старая, много работает, ну и выглядит соответственно. Удобная, серая, незаметная жертва.

Я терялась в догадках: как поступить. Меня и так-то здесь не все с распростертыми объятиями встретили. Пелагея косо смотрит, Анюта побаивается, мужики за спиной перешептываются. Стоит только слово сказать против своего же, дворового и все. Стану изгоем окончательно. Врага наживу. А Никита не дурак, он найдет, как отомстить. Подбросит что в теплицу, слух пустит, что я сама что-то стащила. Его слово против моего? Кому поверят?

Поговорить с ним? Самоубийство. Он уже загнан в угол. Может и накричать, и толкнуть, а потом заявить, что я сама набросилась, барышня-полоумная. Нет, это не вариант.

Значит молчать? Смотреть сквозь пальцы, как он обкрадывает того, кто дал мне кров? Это было похоже на предательство. Николай доверяет мне, вкладывается в мою авантюру с теплицей, а я знаю, что у него под боком воришка, и молчу. Если правда всплывет позже, а выяснится, что я знала… Меня выставят за дверь, или того хуже.

Голова раскалывалась. Единственный разумный выход, который маячил где-то в тумане, собрать доказательства. Неоспоримые. И сделать так, чтобы правда вскрылась сама, без моего прямого участия. Чтобы я была не доносчиком, а… свидетелем. Или поговорить с кем-то, чье слово здесь что-то значит. Не с барином, а, может, с тем же Анисимом Ивановичем? Или с Пелагеей? Хотя она и сама на меня косится.

«Не сейчас, — решила я про себя, глядя на широкую спину Степана. — Сейчас не время. Нужно укрепиться. Нужно, чтобы теплица дала результат. Чтобы мое слово стало весомым. Чтобы меня слушали не как диковинку, а как специалиста. Тогда… тогда можно будет и о других вещах заговорить».

Мы дотащились до теплицы. Степан с глухим стуком поставил ведра, распрямился, костяшками протер поясницу.

— Куда сыпать, барышня?

— Вот сюда, в этот угол, — показала я на расчищенное место у стены. — Чтобы дозревал. Спасибо, Степан.

Он кивнул и принялся ловко вываливать темную, пахучую массу. Я, тем временем, обошла теплицу, оценивая прогресс.

Дело сдвинулось. Окна на южной стене уже были вычищены до скрипа. Стекла, хоть и старые, но целые, теперь пропускали гораздо больше скупого зимнего света. Андрей и Федот, красные от усердия, драили рамы на противоположной стороне. Фомич сидел на своем чурбаке и здоровой рукой тыкал палкой в очередную щель:

— Глубже замазывай, Федот! Видишь, дует? Щель, как пасть! Еще раз пройдись!

Печь, сложенная заново, стояла, как новенькая. Степан постучал по кирпичу: звук был ровный, без пустот.

— Завтра, с утра, можно пробовать растопить, — сказал он. — Раствор схватился.

— Замечательно! Фомич, у вас тут случайно… термометра не завалялось? Чтобы температуру мерить?

Он почесал затылок, подумал.

— Кажись, был… у покойного барина, отца нынешнего. В оранжерее же и висел, для забавы. Дубовая такая штуковина, со стрелкой. Куда делся, не ведаю.

Мы с ним порылись в углу, среди старого хлама. И — о чудо! — под грузом сгнившей мешковины я нащупала твердый деревянный корпус. Вытащила. Термометр. Старинный, в тяжелой дубовой оправе, со шкалой и тонкой ртутной колбой внутри. Я аккуратно протерла стекло подолом. Стрелка показывала чуть выше нуля. В теплице действительно было теплее, чем на улице.

— Вот! — воскликнула я. — Степан, помогите прибить. Сюда, на северную стену, под самую крышу, в тени. Чтобы показывал точно, без солнца.

Степан без лишних слов приладил прибор на гвоздь. Теперь у нас был главный свидетель: точная температура.

Энергия, отступившая было после истории с Никитой, вернулась с новой силой. Я взяла лопату.

— Теперь грядку. Первую, пробную. Вот тут, у южной стены, где больше всего света.

Я разметила колышками и веревкой узкую, длинную полоску земли. Степан, видя мой запал, лишь вздохнул и взял свою лопату.

— Покажете, какую яму копать?

— Не яму, а траншею, — поправила я. — И не просто копать, а делать «пирог». Слушайте. — Сначала на дно кладем дренаж.

Степан медленно поднял на меня глаза, в которых читалось привычное уже недоумение перед моими «заморскими» словечками.

— То есть, — поспешила я добавить, — подушку, чтоб лишняя вода уходила. Битый кирпич, ветки, хворост.

Теперь Степан кивнул, понимая. Мы выгребли мерзлую землю на штык лопаты. Степан сходил к поленнице, принес охапку хвороста и горсть битого кирпича от разборки печи. Уложили на дно.

— Теперь — наш главный «мотор», — объявила я, указывая на принесенный навоз. — Слой потолще, сантиметров тридцать. Он будет преть и греть землю сверху, как печка.

Степан, кряхтя, стал укладывать темную, почти черную массу. Запах стоял знатный, густой, земляной.

— А поверх, — продолжала я, пока он работал, — пойдет наша смесь. Земля садовая, перегной, песок. Чтобы корням мягко и питательно было.

Готовой смеси у нас не было. Пришлось импровизировать. Я послала Андрея в сарай за мешком относительно рыхлой земли, что хранилась там с осени, Федот сходил в подвал за золой и песком. Фомич, не вставая с места, руководил:

— Песок-то просей, дурень! Камни там! Землю комьями не сыпь, разомни!

Получился примитивный, но рабочий конвейер. К вечеру первая экспериментальная грядка была готова. Ровная, аккуратная, чуть возвышающаяся над уровнем пола. Я проверила ее «горизонт» с помощью простейшего уровня: длинной доски и чашки с водой, которую Степан смастерил за пять минут по моим указаниям. Все было ровно.

— И последний штрих, — сказала я, ощущая приятную усталость во всем теле. — Полив. Чтобы процесс запустить. Теплой водой.

Анюта, заглянувшая посмотреть на наше «безумие», сбегала на кухню и притащила большой ковш с теплой, почти горячей водой. Я аккуратно пролила всю грядку. Земля с глухим урчанием впитала влагу, навозный слой словно вздохнул, выпустив струйку пара в холодный воздух.

Я выпрямилась, смахнула со лба прядь волос, выбившуюся из-под платка. Руки ныли, спина затекла, но на душе было светло и спокойно. Вот она, реальная работа. Осязаемый результат. Завтра, если печь растопим, здесь будет уже по-настоящему тепло. А послезавтра… послезавтра можно посеять самый первый, самый нетерпеливый лук на перо. И укроп. И петрушку. Быструю, благодарную зелень, которая не заставит себя долго ждать.

«Вот тогда и посмотрим, — подумала я, глядя на свою грядку с нежностью матери, — что может наша печка. И что могу я».

Но стоило мне выйти из теплицы, как это ощущение победы тут же накрыла холодная волна реальности. День клонился к вечеру, и мороз заметно усилился. Воздух стал колючим, сухим, он обжигал щеки и заставлял втягивать голову в плечи.

И вместе с холодом вернулась тревога. Тяжелая, липкая, как тот навоз. Никита. Его побелевшие губы, его испуганные глаза.

«И ведь я так и не придумала, что с ним делать… — пронеслось в голове. — Сидит, как нарыв, и ждет, когда прорвет».

Я шла к дому, кутаясь в платок и тулуп. В окнах людской уже зажегся желтый, уютный огонек. Из конюшни доносилось тихое, усталое ржание. Наверное, та самая гнедая кобыла.

Остановилась, вдруг ясно представив себе картину: темное стойло, голодный взгляд, холод… и Никита, который где-то припрятывает украденный овес.

Нет. Так нельзя. Молчать — значит быть соучастницей. Но как сделать все правильно? Как не навредить ни себе, ни делу, ни… той лошади?

Ответа у меня не было. Только холодный ветер, пробирающий под грубую шерсть платья, и тяжелый груз знания, который теперь приходилось нести одной.