Глава 18 · Лютый мороз и спасение ягнят

(Лиза)

Так сегодня хорошо. Очень даже хорошо. До «зашибись» рукой подать.

Плюс восемь в теплице — это был не просто показатель на дубовом термометре. Это был мой личный фейерверк, запущенный из ведра горячей воды, вонючего навоза и упрямства. Николай Сергеевич даже улыбнулся. Или это мне показалось? Нет, кажется, уголки губ дрогнули. Одобрительно.

Я ужинала с ним за одним столом, говорила о планах как равная, и Пелагея не посмотрела на меня как обычно: с укоризной. Прогресс, как говорили в моей прошлой жизни. Еще бы не прогресс: от комка грязных тряпок в овраге до агронома при барском столе.

Вот так, довольная собой, я и поднялась в свою комнату. Усталость была приятной, крестьянской: ныла спина от наклонов, пальцы пахли землей и мылом. Я зажгла лампу, села на край кровати и почувствовала, как накатывает эйфория. Получилось. Не все еще, но начало положено.

В голове уже строились планы, как перенести сюда из моего мира систему капельного полива, благо, глиняные горшки и шерстяные фитили никто не отменял, как подобрать культуры для максимальной отдачи… Мысли прыгали, как блохи на гребешке, одна ярче другой.

Правда, тут же, как холодный душ, всплыла мысль о Никите и его гнедой кобыле. Эйфорию как рукой сняло. Вот он, мой талант: одним махом и победить, и нажить себе проблему. Ягодка, блин. Сладкая снаружи, а внутри косточка тревоги. Но нет, сегодня об этом не думать. Сегодня только плюс восемь градусов и обещание зелени.

Я погасила свет, укуталась в тяжелое одеяло. Сон, однако, не шел.

«Завтра, — мысленно пообещала я себе, зарываясь с головой в подушку. — Завтра подумаю. Сейчас спать».

Сон пришел тяжелый, прерывистый. Мне снилось, будто я бегу по заснеженному полю за ускользающим теплом, а под ногами вместо снега — зерно, которое кто-то рассыпает, и я не могу его собрать.

Я проснулась от толчка. Не от крика, а от гула. От низкого, тревожного гула, которым вдруг наполнился спящий дом. Глухой топот по лестнице, приглушенные, но резкие голоса внизу, хлопнувшая где-то дверь.

Сердце застучало в висках. Я мгновенно села, прислушиваясь. Была глубокая ночь. Окно чернело, даже отраженного лунного света не было. Что-то случилось.

Инстинкт самосохранения, отточенный за эти недели, кричал: «Сиди! Не лезь! Твое дело — тихость и скромность». Но другой, более сильный инстинкт толкал к двери. Не знать было хуже.

Накинула на плечи шаль и, не зажигая света, босиком выскользнула в коридор. Пол ледяной, мурашки побежали по ногам.

Внизу, в прихожей стояла кучка людей. Желтый свет керосиновой лампы выхватывал из мрака озабоченные, перекошенные тревогой лица.

Николай Сергеевич, уже в сапогах и накинутом на рубаху тулупе, слушал, склонив голову, какого-то парнишку. Тот, совсем юный, в зипуне и валенках, весь дрожал, и слова у него вылетали скомкано, захлебываясь:

— … и еще одного, барин, только что… матка слабая, не поднимается… а эти… совсем синие, не дышат… Петрович ревет, говорит, все, пропащее дело…

Пелагея, крестясь, причитала у стены. Рядом стоял Анисим Иванович, управляющий, и лицо его было мрачнее тучи. Он что-то бубнил, глядя в пол, и я уловила обрывки:

— … мороз, Николай Сергеевич, лютый… в овчарне хоть и топили, но стены ледяные… природа… не уберечь…

Мозг, еще вязкий от сна, начал лихорадочно складывать пазл. Мороз. Овчарня. Новорожденные ягнята. Гибель.

Вот оно. ЧП. Не кража овса, а прямые, осязаемые потери. Хозяйство несло урон. И барин, похоже, собирался бежать туда, в эту ледяную мясорубку, смотреть на смерть своими глазами и, вероятно, рубить с плеча, ища виноватых.

Он выпрямился, и его лицо в свете лампы было жестким.

— Ладно, — его голос резал тишину, низкий и безжалостный. — Идем. Будь что будет.

Именно в этот момент я сделала шаг вперед. Босые ноги ступили на холодные половицы прихожей. Все обернулись. Взгляды — усталый и гневный у Николая, испуганный у парнишки, удивленно-неодобрительный у Пелагеи, настороженный у Анисима Ивановича — уперлись в меня. В мою растрепанную голову, ночную сорочку и босые ноги.

«Молодец, Лиза, — пронеслось в голове. — Идеальный образ: сумасшедшая барышня в ночи. Еще чуть-чуть, и начнут солью кидаться».

Но слова вырвались сами, еще до того, как страх успел их задавить.

— В теплице, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, но четко. — Сейчас там плюс. Печь топится. Земля теплая. Доведем до плюс двадцати.

Все замолчали, не понимая.

— Это шанс, — выдохнула я, глядя прямо на Николая Сергеевича. — Перенесите овцематку с новорожденными туда. Хотя бы самых слабых. Сейчас же.

В прихожей повисла тишина, которую можно было резать. Даже Пелагея перестала причитать. Анисим Иванович смотрел на меня, как на полоумную.

— В оранжерею? — переспросил он, и в его голосе прозвучало самое настоящее, неподдельное изумление. — Скот? В барскую забаву? Да вы, барышня…

— Это не забава, — перебила я его, уже обращаясь к Николаю. Помня свой промах с «азотом», я старалась говорить проще, но не менее уверенно. — Это единственное теплое помещение кроме дома. Там сухо, нет сквозняков. Можно застелить пол соломой, сделать временные перегородки. Это даст им шанс отогреться, окрепнуть. Если оставить в овчарне, то они погибнут все. Это факт.

Я видела, как в глазах Николая Сергеевича борются привычный порядок вещей, страх насмешки («барин овец в цветы переселил!») и холодный, хозяйский расчет. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни усталости, ни гнева. Был тяжелый, мучительный выбор.

— Там твои грядки, — сказал он тихо. — Твой… эксперимент.

— Грядки подождут, — парировала я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, решительный узел. — А ягнята — нет. И овцематка — ценный хозяйственный ресурс.

Последнее, видимо, стало решающим. Он резко кивнул, взглянул на управляющего.

— Анисим, бери людей. Всех, кто на ногах. Носилки, солому, старые половики. В оранжерею. Немедленно. — Потом обернулся к парнишке: — Ты, веди. Покажешь, кого брать в первую очередь.

Суета, мгновение назад застывшая, взорвалась с новой силой. Но теперь это была не паническая беготня, а организованное движение. Я метнулась назад, в комнату, натянула чулки, валенки, накинула поверх сорочки первое попавшееся платье и тулуп. Через пять минут я уже бежала через двор к теплице, обгоняя мужиков с охапками соломы.

Холод был адским. Воздух обжигал легкие, словно состоял из ледяных игл. Мороз, и правда, лютый.

В теплице было по-прежнему тепло и влажно. Печь мягко потрескивала. Моя драгоценная грядка, засеянная укропом, мирно спала под слоем темной земли.

— Сюда! — скомандовала я, указывая на свободное пространство у дальней стены. — Расстилайте солому толстым слоем! И побыстрее!

Мужики, еще не до конца понимая, что происходит, но привыкшие слушаться приказа, засуетились. Через несколько минут пол был застелен золотистым, пахнущим летом ковром.

Овцематку принесли на носилках, согнутых из досок и тулупов. Она была огромная, тяжелая, с мутными от боли и слабости глазами. Рядом, в тряпках, несли крошечные, мокрые комочки: ягнят. Некоторые уже не двигались.

Сердце сжалось. Я отбросила в сторону все мысли о приличиях, о своем месте. Здесь и сейчас я была тем, кто знал, что делать.

— Аккуратнее! Кладите матку вот здесь, подальше от печи, чтобы не перегрелись. Ягнят рядом, но на сухую солому! — я наклонилась над одним крошечным тельцем, синим и бездыханным. Инстинктивно приложила ладонь к груди. Холод. Но… слабый, едва уловимый толчок? Или показалось?

— Пелагея! — крикнула я, не отрываясь. — Шерстяные тряпки, мягкие! И теплой воды, чуть теплой, не горячей!

Она, уже стоявшая в дверях с огромным узлом тряпья, кивнула и бросилась исполнять.

Я взяла того синего ягненка на руки, завернула в край своего тулупа и стала нежно, но интенсивно растирать его грубой, но сухой тканью. Дыши. Дыши, черт тебя дери. Ты не имеешь права умереть, когда я здесь, когда у меня есть теплица.

Из глубины памяти всплыли обрывки знаний: гипотермия, согревание, важность сухости. Я не ветеринар. Я агроном. Но жизнь — она везде жизнь. Принципы те же: тепло, влажность, питание.

— Вот так, — сказала я громко, чтобы слышали все вокруг. — Растирать, но не давить. Согревать дыханием. Главное — отогреть середину, грудку.

Я сама дышала на крошечную мордочку, растирала лапки. И вдруг слабый, жалобный звук. Потом дрожь. Потом он зашевелился.

— Живой! — выдохнула я, и голос мой сорвался. Я передала его Пелагее, которая уже обкладывала других ягнят теплыми тряпками. — Держите, заверните, согревайте.

Работа закипела. Мы создали импровизированный родильный дом под стеклянной крышей. Николай Сергеевич не лез, он стоял у двери, отдавая короткие приказы, его лицо было непроницаемым, но глаза следили за каждым движением. Он видел, как мужики, сначала нехотя, потом все азартнее, растирали ягнят, как Пелагея и Анюта хлопотали вокруг овцематки, поила ее теплой водой с отрубями.

В теплице стало тесно, пахло сырой шерстью, молоком, жизнью и навозом. Мой укроп, наверное, в шоке. Но это было неважно.

Через час худшее, казалось, миновало. Три самых слабых ягненка, которых мы сочли погибшими, ожили. Они пищали, неуверенно тычась мордочками в вымя матери. Овцематка, согревшись, начали беспокоиться о потомстве. Влажный, теплый воздух был наполнен теперь не только запахом земли, но и гулом жизни: тихим блеянием, сопением, шорохом соломы.

Я отступила к стене, вытирая пот со лба. Руки дрожали от напряжения. Я посмотрела на свою грядку: она была в полном порядке, лишь немного затоптана у края. Ничего. Вырастет.

Николай Сергеевич подошел ко мне. Он молча смотрел на эту странную картину: под стеклянным небом, среди зимней стужи, копошилось спасенное стадо. Потом перевел взгляд на меня.

— Троих отвоевали, — сказал он просто. — Из пяти безнадежных.

Я кивнула, не находя слов. Просто кивнула.

— Ты, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только я, — сегодня спасла не только ягнят. Ты спасла мне… очень многое.

В его голосе не было пафоса. Была констатация. И благодарность. Настоящая, без подвоха.

Он обернулся к Анисиму Ивановичу, который смотрел на все это с каменным лицом, но в глазах его уже не было прежнего скепсиса.

— Оставляем их здесь, — сказал барин. — Пока не окрепнут. Держим печь в тепле, но не жарим. Смена у тепла постоянная. Лизонька руководит. Все ее указания как мои. Понятно?

— Понятно, барин, — глухо ответил управляющий. И кивнул мне. Коротко, по-деловому.

Николай Сергеевич на мгновение задержал на мне взгляд: короткий, оценивающий, будто проверяя, выдержу ли я груз этого «руководства». Потом резко повернулся к остальным, замершим в дверях.

— Анисим и остальные, за мной. В овчарню. И в конюшню, — его голос, хриплый от усталости, прозвучал с новой, стальной силой. — Будем утеплять, что можем. Досыпать солому до потолка. Коней под попоны, всех, до одного. И чтоб до утра печи там не угасали. Никто не спит. Работаем, пока мороз не отступит.

Это был организованный отход войск на новый рубеж обороны. Мужики, еще минуту назад охавшие над ягнятами, посерьезнели, перекинулись взглядами и потянулись за тулупами. Анисим Иванович, кивнув в мою сторону уже без тени сомнения, двинулся за барином.

Дверь скрипнула, выпустив в ночь клубы пара и решительные силуэты, и захлопнулась. Снаружи сразу послышались отрывистые команды, скрип снега под валенками, удаляющиеся голоса.

В теплице воцарилась внезапная, звенящая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи, сопением овцы и тихим поскуливанием ягнят. Да собственным сердцебиением где-то в горле.

Я осталась одна. Ну, или почти одна. Только дежурный — молодой пастушок Игнат, тот самый, что прибегал с новостью, — остался сидеть в углу на чурбаке, ссутулившись, но настороженно, готовый в любой миг подбросить дров в печь. Он смотрел на меня исподлобья, в его глазах читался и остаточный испуг, и робкое любопытство.

Вот оно, «руководство». Весь усадебный мир замер в ожидании рассвета и отпора стуже, а мне выпало сторожить этот хрупкий, теплый островок жизни посреди ледяного моря. Ответственность легла на плечи тихо, но неотвратимо, как снег на стеклянную крышу.

Я подошла к своей грядке, поправила землю у края, где прошелся чей-то валенок. Потом обернулась. Это было уже не баловство. Не эксперимент. Это было дело. Настоящее, тяжелое, пахнущее жизнью и смертью. И я, невольно, стала его частью.

Где-то там, во тьме, маячила проблема по имени Никита. Где-то там ждала своей очереди моя клубника. Но сейчас, в этой стеклянной крепости посреди лютого мороза, было тихо и тепло. И пахло надеждой.

Сильнее навоза.