Глава 31 · Своя традиция

Утро после отъезда комиссии встретило не солнечным лучом, а той самой глубокой, выспавшейся тишиной, которая бывает только когда с плеч сваливается пудовая гиря. Я проснулась поздно. Солнце уже било в окно, вырисовывая на половицах яркие, пыльные прямоугольники. В доме было тихо.

Я спустилась в столовую. Стол был уже прибран, но в воздухе висел запах вчерашнего пирога и свежего хлеба. Из кабинета слышались голоса: низкий, ровный бас Николая и спокойный, деловитый говор Анисима Ивановича.

— … охрану с сегодняшнего дня оставить только на ночь. Днем как обычно. Но бдительность, Анисим, не терять. Двери на запоры, окна проверять. Кирьянов человек злой и обидчивый. Может, и махнет рукой, но мы перестрахуемся.

— Понял, барин. А как с людьми? Многие вчерашнего напугались.

— Объяви всем: угроза миновала. Барышня Лиза остается с нами, и точка. Кто будет лишние вопросы задавать или косо смотреть, со мной разговаривать. А теперь по хозяйству: к весне план…

Я прошла дальше, чтобы не мешать. В коридоре как раз столкнулась с Пелагеей. Она несла чистые полотенца и, увидев меня, чуть нахмурилась, но уже не так, как раньше.

— А, Лизонька. Проснулась. А я думала, до обеда проспишь после всех вчерашних передряг. Барин настрого велел не будить: отдыхай, мол. Голодна? Прикажешь в комнату подать?

— Спасибо, Пелагея, пока нет. Не голодна что-то. Позднее как-нибудь перекушу.

— Ладно, ладно. Сама знаешь. Только не забудь, — кивнула она и поплелась дальше.

В это время из кабинета вышел Анисим Иванович. Увидев меня, кивнул коротко, почти по-свойски.

— С добрым утром, барышня. Поздравляю.

— Спасибо, Анисим Иванович, — улыбнулась я. — За все.

Он махнул рукой, мол, ерунда, и зашагал прочь, уже что-то бормоча себе под нос про сено и овес.

Я проводила его взглядом, набрала воздуха и толкнула тяжелую дверь кабинета.

Николай стоял у окна, спиной ко мне, глядя на двор. На нем была простая домашняя рубаха, волосы слегка взъерошены. Он обернулся. Лицо было усталым, но спокойным. Глаза, которые вчера горели стальным огнем, теперь смотрели тепло и даже немного рассеянно.

— Ну, — сказал он просто. — Отвоевались.

— Отвоевались, — кивнула я.

— Как спалось?

— Мертвым сном. А вы?

— Примерно так же. Но теперь, кажется, можно будет спать спокойно, — он прошелся взглядом по моему лицу. — Ты сегодня совсем другая. Не та, что вчера в городе.

— Потому что теперь я точно знаю, кто я, — ответила я честно. — И все вокруг тоже знают. Это… странное чувство.

Он понимающе кивнул.

— Это называется уверенностью. Теперь ты не находка, не беглянка. Ты — Лиза. И точка.

— И точка, — согласилась я. — А что теперь? Какие планы?

— Планы? — он усмехнулся, и углы его глаз слегка смягчились. — Обычные. Хозяйство. Зима в разгаре. А тебе… — он посмотрел на меня пристально, — тебе, наверное, в теплицу не терпится?

— Еще бы, — я не смогла сдержать улыбку. — Там же клубника. И укроп нужно проверить.

— И ягнят, — напомнил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти шутливая интонация.

— И ягнят, — подтвердила я. — Пойду, осмотрю свои владения.

— Иди, хозяйка, — сказал он, и слово это прозвучало настолько естественно, будто он всегда его так и говорил.

Я уже взялась за скобу двери, когда он окликнул меня.

— Лиза.

— Да?

— Спасибо. За вчерашнее. Ты была… блестящей.

Я почувствовала, как жар поднимается к щекам, смущенно мотнула головой и выскользнула в коридор.

День прошел в непривычно мирном, деловом ритме. В теплице Степан и Фомич встретили меня почти как полководца после триумфа. Фомич тут же поволок к грядкам, тыча корявым пальцем в каждый новый росток.

— Гляньте-ка, барышня! Лук-то как пошел! И укропчик… а это вот, — он бережно раздвинул кожистые листья клубники, — ваша ягодка-первенка. К Новому году, ей-ей, красная будет. Ручаюсь.

Я присела на корточки, осторожно коснувшись твердого розового бока. В груди что-то тихо и радостно екнуло.

— Верю, Фомич. Спасибо.

Потом зашла в овчарню. Ягнят уже перевели обратно, они резвились в загоне. А у выхода столкнулась с Никитой. Он тащил ведро с водой, увидев меня, смущенно потупился, замер на месте.

— Все в порядке? — спросила я.

— Так точно, барышня, все… в полном, — выдохнул он, видимо, ожидая другого, и робко улыбнулся. — Спасибо.

Я просто кивнула в ответ и пошла дальше.

Вечером мы собрались за чаем. Николай, я, Пелагея. Анисим Иванович заглянул на минутку, выпить чашку. Разговор шел о делах, о том, что пора бы уже подумать о празднике.

— А к Новому году что будем делать? — спросила я, отламывая кусок пирога. — У вас тут как принято?

Спросила и сразу же поняла свою ошибку. Пелагея на секунду замерла, перестала вытирать руки о фартук и посмотрела на меня с молчаливым, но красноречивым удивлением. Будто я спросила, как у них тут дышать принято.

— У нас, Лизонька? — переспросила она, и ударение на слове было мягким, но точным. — Да как… по-старому. В церковь сходим, дома посидим. Гуся зажарим, пирогов напечем, студень… все как у людей, — она сделала паузу, и ее взгляд стал чуть прищуренным, изучающим. — А у вас разве не так?

Этот встречный вопрос повис в воздухе: прямой и неудобный. Николай, сидевший напротив, перестал листать какую-то бумагу и поднял на нас взгляд, явно заинтересованный тем, как я вывернусь.

Мне ничего не оставалось, кроме как отступить, сделав вид, что ничего не заметила.

— Да нет, я просто… интересуюсь, — смущенно пробормотала я. — У всех же обычаи разные.

Я помолчала, глядя на темное окно, в котором отражался теплый свет лампы. В голове сами собой всплыли картинки: запах хвои, блеск игрушек, трепетное ожидание чуда.

— Знаете, — сказала я тихо, больше думая вслух, — чего не хватает дому к празднику? Настоящей елки. Чтоб пахло хвоей и… волшебством. Для всех.

Пелагея аж подпрыгнула на стуле.

— Барышня! Да это ж городские вычуры! У нас так не заведено! Елка — это только в гостиных у барышень столичных, со свечками да игрушками… пожар еще устроить!

— А почему бы и нет? — мягко, но твердо перебил ее Николай.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня. Не на Пелагею, а на меня. В его взгляде не было вопроса, было тихое, ясное решение.

— Традиция хорошая. И не новая. В городе в порядочных домах ее ставят уже не первый десяток лет, — он на секунду отвел глаза, обращаясь к управляющему, но тут же вернул их мне. — Что думаешь, Анисим?

Управляющий пожал плечами.

— Да мне-то что… Если барину угодно. В лесу елок не меряно. Выбрать можно.

— Вот и отлично, — заключил Николай, и его голос прозвучал как приказ, отданный самому себе. — Завтра с утра за елкой. Вели мужикам съездить, выбрать самую пушистую, ровную. Заведем свою традицию, — он отпил чаю, поставил чашку со звоном. — Для наших домочадцев.

Пелагея покачала головой, но спорить не стала. Видно было, что сама идея ей даже отчасти нравится.

— Ну, раз уж так… — пробормотала она, и в голосе ее послышалась деловая жилка. — Тогда уж и игрушки надо. Орехи позолотить, яблоки на нитку… А конфеты у Мавры в запасе есть, в фольге завернутые. И свечи… только уж будем смотреть в оба, чтоб не случилось чего.

Разговор зашел об игрушках, о подарках для дворовой детворы, о том, куда поставить лесную красавицу. Атмосфера за столом стала по-настоящему теплой, почти семейной. Я сидела, слушала их, и внутри медленно растекалось тихое, глубокое счастье. Не эйфория, не восторг, а именно счастье: простое, твердое, как этот дубовый стол под ладонью.

Угроза миновала. Буря отгремела. Теперь впереди была зима, праздник, а за ним весна, посевная, новые планы. И я была здесь. Не гостья, не временная находка. А своя. Хозяйка. И у нас с Николаем Сергеичем была теперь своя традиция.