Глава 32 · Новогоднее чудо

На следующее утро меня разбудил такой гомон со двора, будто там не усадьба, а ярмарка. Смех, топот, мужские голоса, детские возгласы. Я вскочила, подбежала к окну, отдернула занавеску и обомлела.

Посреди двора, прямо на снегу, лежала красавица: огромная, пушистая, темно-зеленая ель, вся в инее, будто в кружевах. Вокруг нее толпились мужики: Игнат, Андрей, Федот, еще пара дворовых. Они что-то горячо обсуждали, руками размахивали, и у всех лица были такие озабоченные и в то же время радостные: ну точно как у мальчишек.

Сердце екнуло от нежности. Значит, не отмахнулся Николай. Вспомнил.

Я наспех оделась, уже быстро и привычно, накинула на плечи шаль и выскользнула из комнаты. Внизу, в гостиной, уже шла настоящая работа. Николай стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы домашних брюк, и смотрел то на пустой угол, то в окно, на двор. Лицо у него было сосредоточенное, как перед важным сражением, но в уголках глаз собирались смешные морщинки: явно настроение было на высоте.

Увидев меня, он кивнул коротко, без лишних церемоний.

— Вот и наша затейница. А мы тут голову ломаем. Думаем, где ставить-то эту лесную царицу. Как считаешь?

Я оглядела комнату. Высокие потолки, простор. Инстинкт и память о прочитанных когда-то инструкций по технике безопасности сработали мгновенно.

— Ни в коем случае не у камина, — решительно сказала я. — Жар, искры… это же прямая дорога к пожару. Да и елка от тепла за два дня осыплется, иголки полетят. Нет, нужно к окну. Там прохладнее, и свет на нее падать будет, еще наряднее станет выглядеть.

Он приподнял бровь, оценивающе посмотрел на пустой угол у большого окна, затем на меня. В его взгляде мелькнуло уважение к практичному расчету.

— Дельно, — коротко кивнул он. — На пожары я тоже небогат. К окну так к окну, — и обернулся к дверям, где уже маячила фигура Анисима Ивановича. — Слышал, Анисим? К большому окну ставить. Аккуратно, ветки не обломать.

И пошла работа. Я думала, мужики все сделают сами, а Николай будет стоять в стороне, начальственно наблюдая. Ан нет. Он первым подошел к двери, когда вносили елку, помогал разворачивать. Рукава рубахи закатал выше локтей, и я видела, как напрягаются мышцы на его предплечьях, когда он принимал на себя тяжесть ствола.

— Легче, легче, ребята! — командовал он, но не громко, а как-то по-деловому, по-свойски. — Андрей, ты левее. Федот, поддержи снизу. Так, пошли.

Они двигались медленно, осторожно, как с драгоценной хрупкой вазой. Елка вошла в комнату, заполнила ее запахом мороза, смолы и чего-то дикого, лесного. Установили в большое ведро, уже наполненное песком и камнями, стали выравнивать, подпирать клиньями. Николай то приседал, проверяя устойчивость, то отходил, оценивая общий вид. И все это своими руками. Не приказами, а участием.

Я стояла и смотрела, и внутри что-то таяло, как тот самый иней на ветках.

Когда елка наконец стояла ровно и гордо, будто всегда тут и росла, принесли ящик. Старый, потертый, пахнущий прошлым. Пелагея открыла его с таким видом, будто вскрывала сундук с сокровищами.

— Вот, все, что осталось от покойной барыни, от матушки Николая Сергеича, да от сестры его, — сказала она, доставая что-то завернутое в пожелтевшую бумагу. — Когда-то ставили, потом… перестали. А вещи-то сберегли.

Мы развернули «богатства». Из пожелтевшей бумаги выглянуло скромное, но милое праздничное наследие. В первую очередь фигурки из картона и папье-маше: позолоченный ангелочек с чуть потускневшим ликом, несколько пузатых шишек, покрытых серебряной краской, и пара склеенных из картона рыбок с чешуей из фольги.

Рядом лежали настоящие елочные украшения в их старинном виде: несколько яблочек, восковых, легких и душистых, с вплавленной в них тонкой петелькой из проволоки; позолоченные и посеребренные грецкие орехи, аккуратно проколотые и продетые на алые шелковые нитки. Были и простые, но от этого не менее ценные стеклянные бусы: крупные, синие и малиновые, слегка пыльные.

Самым большим сокровищем показались стеклянные шары, бережно завернутые каждый в отдельную мягкую ткань. Их было всего штук шесть: два синих, два красных, один серебристый и один с ручной росписью золотой краской, изображавшей заснеженную избушку. Краска немного потрескалась от времени, но от этого шар казался еще дороже.

Были и пряники, уже, конечно, не для еды, а для красоты: твердые, как камень, покрытые белой глазурью и украшенные цветным цукатом.

В самом низу ящика, завернутая в бархатную тряпицу, лежала восьмиконечная Вифлеемская звезда, главное завершение убранства.

Пелагея взяла восковое яблочко, покрутила в руках, и на ее обычно суровом лице промелькнуло что-то теплое, почти улыбка.

— Яблочко это повыше подвесим, от наших озорников подальше. У Федотовых ребят глаз как у коршуна, откусят мигом, не разобрав, воск оно или нет.

Анюта, которая заглянула посмотреть на диковинку, не могла сдержать восторга. Она вертелась вокруг елки, как мотылек, и тянула руку к самому красивому синему шару.

— Барышня, а можно мне этот? Ой, смотрите, как он блестит! Прямо как небо зимнее!

— Вешай, Анюта, аккуратно, — разрешила я, и она, осторожно взяв шар за холодное стекло, потянулась к нижней ветке, вся сияя.

— А конфетки-то где? — осмелела девушка, оглядывая ящик.

— Конфетки Мавра к самому празднику завернет, — отозвалась Пелагея. — А эти пряники только глаз радовать. Тверже кирпича, зуб сломать можно.

Николай тем временем сразу взял в руки завернутую в бархат звезду. Развернул ее, и в его ладони заблестела восьмиконечная жестяная верхушка, покрытая потертой позолотой. Он поднял ее, и луч зимнего солнца, пробившийся в окно, ударил в грани, рассыпав по стенам золотые зайчики.

— Этим я займусь, — сказал он просто, без лишних вопросов, оценивающим взглядом измерив высоту елки. — Без лестницы не обойтись.

Он поставил складную лесенку, проверив устойчивость, и полез. Я замерла, затаив дыхание, глядя, как он медленно поднимается выше, к самой макушке елки. Николай дотянулся, аккуратно укрепил звезду на тонком верхнем побеге, поправил, чтобы смотрела в окно. И спустился, отряхнув ладони от хвойной пыли.

— Ну вот, — сказал он, отступив на шаг и окинув взглядом нарядное дерево. — Основа есть. Теперь ваше дело, художники.

И в этот момент, через пушистые, уже украшенные несколькими шарами лапы елки, наши взгляды встретились. И он улыбнулся. Не своей обычной усмешкой, а простой, открытой, теплой улыбкой. От которой у меня внутри все перевернулось, стало тихо-тихо и невероятно светло.

Пелагея уже вовсю командовала, куда какие орехи вешать, чтобы красиво было. Анюта нашла колокольчик и позвякивала им, смеясь. Даже суровый Анисим Иванович, заглянув за делом, на минуту задержался в дверях и одобрительно покивал: «Красиво. По-праздничному».

А я сидела и смотрела на эту картину: на елку, на людей, на спокойное, удовлетворенное лицо Николая. И понимала: вот оно. Дом. Не стены, не крыша. А вот это чувство общей радости, общего дела.

Позже, когда суета улеглась и все разошлись по своим занятиям, во мне закипела энергия. Не сидеть же сложа руки, когда столько дел!

— Пойду теплицу проведаю, — сказала я Николаю, который уже снова погрузился в какие-то бумаги в кабинете.

Он лишь кивнул, не отрываясь: «Иди, хозяйка».