Эпилог
В особняке Оуэнна царило то самое тёплое, редкое состояние — предвкушение праздника, когда даже стены будто пропитываются смехом и запахом мандаринов. В гостиной мерцали гирлянды, а в центре комнаты раскинулась высокая пушистая ель. Рузвельт старательно вытягивался на носках, пытаясь повесить игрушку повыше, и ругался себе под нос, что Матвей и Дария всё равно тут же перевешивают её на другое место. Дария смеялась, дразня брата, а Матвей, серьёзный не по возрасту, поправлял мишуру, чтобы всё висело «правильно».
Ария, устроившись на диване с пледом на плечах, лениво следила за этой суетой, поглядывая на сына, в глазах её отражались мягкий свет гирлянд и усталое, но счастливое умиротворение.
Рауф, раскинувшись в кресле, рассказывал, с каким удовольствием он читал последние судебные сводки.
— Спустя столько лет… руководители «ВокАнжи» таки сели полным составом, — в его голосе звучала удовлетворённость. — Хотели было всю вину на Вадима спихнуть, но и он тоже загремел.
Руслан, поправляя игрушку на верхушке ёлки, отозвался спокойно, но твёрдо:
— «Эскапизм» всё так же на пике популярности.
Евгений фыркнул, беря очередную коробку с гирляндами:
— Неудивительно. Сколько у нас за это время было инфоповодов — хватило бы на десяток групп помельче.
Артём и Дэн переглянулись, и Дэн рассмеялся:
— Зато теперь всё спокойно. Можно выходить на сцену, не думая, что кто-то снова попытается подложить свинью.
— Или подорвать больницу, — пробормотал Артём, но тут же махнул рукой, словно отгоняя плохие мысли. — Всё, это в прошлом.
Леон, стоявший чуть в стороне, наблюдал за дочерью. Дария, смеясь, повесила блестящий шарик почти на самый низ ёлки, где обычно игрушки не держались, но именно там он засиял особенно красиво. И улыбка Оуэнна в этот момент была искренней и светлой — он видел, что девочка полностью восстановилась, что её смех больше не звучит натянуто, а глаза снова горят жизнью.
А над всем этим витал мягкий предновогодний свет, обещая им долгожданный мир и радость, которых они так долго ждали.
Часы в зале пробили без пяти полночь. В камине потрескивали поленья, огонь то и дело бросал отблески на стеклянные игрушки, и казалось, будто сама ёлка оживает в мерцающем сиянии гирлянд. Воздух был насыщен ароматами: свежие хвойные иглы, мандарины, лёгкий пряный запах корицы из кухни, где томился глинтвейн.
Все собрались в гостиной — шумной, тесной от голосов и смеха. Дария с Матвеем спорили, кто будет загадывать желание первым, пока Рузвельт наливал шампанское в высокие бокалы. Ария сидела на диване рядом с Русланом, её глаза сияли от счастья. Она слегка положила руку ему на плечо и улыбалась — в её улыбке не было ни тени прошлого ужаса, только тепло и вера в будущее.
— Тридцать секунд! — громко объявил Евгений, глядя на экран телевизора, где шёл отсчёт.
Все стихли. Секунды будто тянулись бесконечно, каждый в этот миг держал в сердце свои сокровенные слова.
— Десять! Девять! Восемь!.. — в унисон начали кричать все.
Руслан обнял Арию крепче, чувствуя, как она тихо прижимается к нему, и у него на губах появилась улыбка — мягкая, искренняя, от которой дрогнули уголки глаз.
— Три! Два! Один!..
С первым ударом курантов за окнами вспыхнул салют — небо озарилось россыпью ярких искр. В доме раздались звон бокалов, смех и крики поздравлений. Леон поднял свой бокал выше всех и сказал громко, перекрывая все голоса:
— За семью! За то, что мы выстояли и за то, что у нас впереди только счастье!
— За семью! — откликнулись все хором.
Дети визжали, бегая вокруг ёлки, разноцветные огни салюта играли на их лицах. Ария, отхлебнув шампанское, положила голову на плечо Руслана и прошептала, едва слышно:
— Вот теперь я счастлива по-настоящему.
А он, глядя на неё, подумал, что ради этого момента стоило пережить всё — боль, кровь, огонь и тьму.