Глава 15

Лошади ступали осторожно, пробуя копытами подмёрзшую грязь тракта, и моя серая кобыла то и дело фыркала, мотая головой, недовольная колючим ветром, который швырял ей в морду горсти ледяной крупы. Я сидела в седле прямо, вцепившись в поводья так, что окоченевшие пальцы в грубых перчатках почти не гнулись, и смотрела вперёд, туда, где дорога, петляя вдоль реки, ныряла за пологий, голый холм.

Нас было немного. Орм ехал по правую руку, мрачный и молчаливый. Финтан держался чуть позади, положив ладонь на рукоять меча. Ещё четверо воинов замыкали нашу маленькую процессию, и по их напряжённым спинам, по тому, как рыскали по сторонам их настороженные взгляды, я видела: каждый из них ждал подвоха, засады, свиста стрелы из-за голых кустов.

Мы проехали мимо древнего межевого камня, вросшего в землю по самые стёршиеся письмена, мимо развалин овечьего загона, от которого остались только два покосившихся столба да кучка замшелых камней, мимо одинокого дуба, раскинувшего над дорогой корявые ветви, чёрные и голые, как обугленные кости. Половина пути осталась позади, когда Орм вдруг натянул поводья и, прищурившись, вперился вдаль.

— Едут, — буркнул он коротко.

Я привстала в стременах, заслоняя глаза ладонью от ветра. Из-за холма, там, где тракт делал плавный поворот, выдвигалась группа всадников. Сначала они казались просто тёмной россыпью точек на сером полотне неба, но с каждым ударом сердца точки обретали очертания: лошадиные головы, покачивание копий, тусклый блеск кольчуг. Я насчитала восемь, может, десять человек. Они ехали плотным строем, не торопясь, но и не мешкая, с уверенной размеренностью, которая отличает бывалых воинов от суетливого ополчения.

Финтан за моей спиной зашипел сквозь зубы и подался вперёд, рука его легла на эфес плотнее. Я покосилась на Орма, тот сидел в седле неподвижно, только чуть сощурились глаза, прикидывая расстояние и расположение чужих всадников.

Но тут от отряда отделился один всадник. Он выехал вперёд, пустив коня мягкой рысью, и направился прямо к нам, в то время как остальные придержали лошадей и замерли на гребне холма тёмной, неподвижной цепочкой. Конь под ним был хорош — вороной, крупный, с широкой грудью и густой гривой, которую трепал ветер, — и двигался с породистой мощью, какую не купишь ни за какое серебро, а только вырастишь, выкормишь лучшим овсом с жеребячьего возраста.

Он приближался, и я невольно подалась вперёд, жадно вглядываясь, пытаясь разобрать черты лица, скрытые тенью капюшона. Тёмно-зелёный плащ, подбитый волчьим мехом, сидел на широких плечах ладно, как влитой, и по тому, как свободно и уверенно человек держался в седле, по тому, как небрежно лежала его левая рука на луке, а правая спокойно покоилась на бедре, далеко от оружия, было видно: он не боялся. Ни нас, ни наших мечей, ни этой встречи на пустой, продуваемой ветрами дороге.

Когда между нами осталось не больше десяти шагов, всадник осадил коня и откинул капюшон.

Ветер тут же вцепился в его тёмные, густые волосы. Его лицо... я приготовилась увидеть что угодно: грубые, рубленые черты ветерана, покрытые шрамами, или самодовольную смазливость баловня судьбы, но то, что я увидела, заставило меня на мгновение забыть, зачем я здесь.

Скулы высокие, резко очерченные, из тех, что придают лицу хищную, волчью породистость. Нос прямой, с едва заметной горбинкой, говорившей о том, что его когда-то сломали и не слишком заботились о том, чтобы вправить ровно. Подбородок тяжёлый, упрямый, с ямочкой посередине, тронутый тёмной, аккуратно подстриженной щетиной. Брови густые, сведённые к переносице в выражении сосредоточенного внимания. А глаза... глаза были серые, холодные, цвета зимнего неба перед снегопадом, и смотрели они прямо на меня с таким спокойным, цепким интересом, от которого по загривку прошёл неприятный холодок, не имевший никакого отношения к зимнему ветру.

Он осмотрел меня так же внимательно и неторопливо, как я осматривала его, и в серых глазах мелькнуло что-то, что я не сумела прочитать — не удивление, не разочарование, скорее пересчёт ожиданий, будто то, что он увидел, не совпало с тем, что ему описали, и сейчас он прикидывал, лучше это или хуже.

А потом он улыбнулся.

Улыбка у него оказалась такой, от которой у женщины послабее дрогнули бы колени, а у той, что поумнее, сжались кулаки. Не открытая, мальчишеская ухмылка, которая обезоруживает простодушием, а медленная, начинающаяся с одного уголка рта и перетекающая на другой, обнажая ровные белые зубы, и от неё суровое лицо вдруг преображалось, теплело, становилось почти обаятельным и сразу делалось понятно, как этот человек ведёт за собой людей: не только мечом, но вот этой самой проклятой улыбкой, от которой хочется верить, что всё будет хорошо.

Я не поплыла. Внутри что-то дрогнуло, отметило, зафиксировало, но тут же было задавлено холодной, расчётливой частью сознания, которая за последние недели научилась смотреть на людей как на фигуры в шахматной партии: ценные и опасные.

— Киара, дочь Фергуса, — произнёс он, и голос его оказался именно таким, каким описала его Мойра, с чуть хрипловатой бархатистостью, будто он всю ночь просидел у костра, вдыхая дым. — Я Коннол, сын Аода. Рад, что ты согласилась встретиться.

— Коннол, сын Аода, — отозвалась я. — Рад ты или нет, а прежде чем мы поедем к камням и свяжем себя клятвой, тебе придётся выслушать мои условия.

Улыбка его чуть угасла, но сделалась внимательнее, серьёзнее, словно он убрал с лица красивую маску и обнажил то, что было под ней: жёсткий, цепкий ум.

— Говори, — он чуть наклонил голову.

Я тронула поводья и шагом направила кобылу чуть в сторону от дороги, туда, где на обочине, среди побитой инеем травы, лежал поваленный ветром ствол старой ольхи. Коннол без слов направил коня следом. Мы остановились на расстоянии вытянутой руки друг от друга, достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса, и достаточно далеко от наших людей, чтобы никто не услышал ни слова.

— Итак, — начала я, и голос мой зазвучал твёрже, чем я от себя ожидала. — Если мы смешаем кровь перед богами, мы станем мужем и женой, но не господином и служанкой. Ни ты мне хозяин, ни я тебе покорная жена. Мы равны. В правах, в голосе, в решениях. Если тебе это не по нраву, скажи сейчас, и мы разъедемся, не тратя крови понапрасну.

Он не перебивал, только чуть сузил глаза, и я поняла, что он не просто слушает, а взвешивает каждое моё слово, как менялы взвешивают серебро, проверяя, не подмешана ли медь.

— Все дела, все решения, касающиеся туата, мы обсуждаем за закрытой дверью, вдвоём, прежде чем выносить их на люди, — продолжила я, чувствуя, как от морозного воздуха саднит горло. — Ни ты, ни я не отменяем приказов друг друга на глазах у подданных. Если мы не согласны, мы спорим наедине, хоть до хрипоты, хоть до утра, но перед людьми мы стоим единой стеной. Разногласия между риагами — это щель в крепостной стене, в которую первым делом ударит враг.

Коннол еле заметно кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Далее, — я выпрямилась в седле, хотя спину ломило от холода и усталости. — Ты не смеешь унижать меня, ни словом, ни жестом, ни при ком: ни при воинах, ни при слугах, ни наедине. Я женщина, и я знаю, как в этом мире мужчины обращаются с жёнами, когда двери закрываются и свидетелей нет. Со мной так не будет. Я обещаю тебе то же: уважение, открытость и честность, пока ты заслуживаешь их. Если один из нас нарушит это слово, союз наш потеряет силу, а нарушивший потеряет честь.

Ветер усилился, бросив мне в лицо пригоршню снежной крупы. Я сморгнула и закончила:

— Мои люди, те кто верой служил мне в башне, остаются под моей рукой. Я не отдам их тебе, они свободны, и я отвечаю за них, как ты отвечаешь за своих. Это мои условия, Коннол. Все.

Молчание между нами повисло, как натянутая тетива. Я слышала, как за моей спиной фыркнула лошадь Финтана, как где-то далеко прокричала ворона, как шумит ветер в голых ветвях придорожных ив, и каждый из этих звуков отдавался в ушах с неестественной, пронзительной ясностью, какая бывает только в моменты, когда решается судьба.

Коннол смотрел на меня долго. Серые глаза не отпускали, и в них я не видела ни насмешки, ни снисходительной жалости, с которой сильные мужчины глядят на женщин, вообразивших себя равными. Он смотрел на меня так, как смотрят на крепость, которую собирались штурмовать, а обнаружили, что ворота открыты и внутри не враг, а союзник.

— Согласен, — произнёс он наконец, без оговорок и хитрых уточнений. — По каждому пункту, Киара. Мне не нужна жена, которую придётся ломать, я такое насмотрелся при чужих дворах, и ничего, кроме крови и ненависти, из этого не выходило. Мне нужна та, с кем можно стоять спиной к спине, когда полетят стрелы. И судя по тому, что ты сделала с Браном, имея горсть рабов и кухонный нож, — тут уголок его рта дрогнул в той самой опасной улыбке, — стоять с тобой спиной к спине я готов.

— Тогда едем, — сказала я, собирая поводья. — До темноты я хочу вернуться в башню.

Я потянула повод, разворачивая кобылу, и в этот момент Коннол неожиданно спешился. Одним слитным, быстрым движением он соскочил с коня, в два шага оказался рядом с моим стременем и протянул руку, ладонью вверх.

— Позволь.

Я замерла, не понимая. Потом сообразила: подпруга на моём седле ослабла за дорогу, и кобыла, почуяв мою усталость, стала подленько переступать, грозя сместить седло набок. Он заметил то, чего не заметила я сама. Одной рукой он ловко подтянул ремень, другую протянул мне, чтобы помочь утвердиться в седле, пока лошадь переминалась.

Я не успела ни отстраниться, ни обдумать, как моя рука легла в его ладонь, и я почувствовала... его горячую кожу, словно внутри него пылала печь. Хватка оказалась крепкой, но при этом он держал меня бережно, с осторожной, почти нежной твёрдостью, с какой берут хрупкую, дорогую вещь.

Мгновение длилось дольше, чем полагалось. Он помог мне выровняться в седле, убедился, что я сижу крепко, и отпустил. Пальцы разжались неохотно, или мне показалось, что неохотно, и он отступил, легко вскочил в своё седло и развернул коня к дороге, будто ничего не произошло. Но ладонь моя ещё долго хранила след его тепла, горячий отпечаток, который не желал остывать, сколько бы я ни сжимала поводья.

Мы поехали бок о бок, молча. Его люди на холме пришли в движение и потянулись следом, держась на расстоянии, и наши, повинуясь кивку Орма, пристроились позади, так что мы с Коннолом оказались впереди, рядом, как два вождя, ведущие объединённый отряд. Не знаю, случайно так вышло или он нарочно выстроил этот порядок, но выглядело это красноречивее любых слов: он показывал своим воинам, кто будет ехать рядом с ним, когда ритуал свершится.

Святилище открылось внезапно, словно земля раздвинулась и явила то, что прятала от чужих глаз. Дорога нырнула в неглубокую лощину, поросшую старыми дубами, чьи стволы были такими толстыми, что двое мужчин не обхватили бы, и за последним поворотом тропы встал каменный круг.

Семь валунов, покрытых лишайником и мхом. Самый большой в центре поднимался мне по грудь, плоский сверху, и на его поверхности виднелись вырезанные спирали и переплетения линий, стёршиеся от веков дождей и ветров, но всё ещё различимые, как морщины на лице старца. Вокруг камней земля была чёрной, влажной, без единой травинки, будто ничто живое не смело прорасти в этом месте. Воздух здесь казался гуще, тяжелее, пропитанный запахом мокрого камня, палой листвы и чем-то ещё — древним, терпким, почти осязаемым, от чего волоски на руках встали дыбом.

Мы спешились. Люди, и его, и мои, остались за кромкой дубовой рощи, не переступая невидимую черту, которую, казалось, чувствовали все, хоть никто не обозначил её ни словом, ни жестом. Только Орм вошёл следом за нами в круг и встал у ближнего камня, сложив руки на груди, хмурый и торжественный.

Коннол достал из-за пояса маленький и узкий нож, с костяной рукоятью, покрытой тонкой резьбой. Обрядовый. Я видела такие в обрывках памяти Киары, древние ножи, которые хранились в семьях поколениями и доставались только для ритуалов: рождения, смерти и союзов крови.

Он подошёл к центральному камню и положил нож на плоскую вершину, лезвием к себе. Потом поднял на меня серые глаза и заговорил, и голос его изменился, стал глубже, весомее, словно через него говорил не только он сам, но и все те, кто стоял в этом круге до него, веками, тысячелетиями.

— Перед камнями, что старше всех риагов. Перед небом, что видит всё. Перед землёй, что помнит всё. Я, Коннол, сын Аода, предлагаю свою кровь Киаре, дочери Фергуса, чтобы два стали одним, и ни один не был выше другого.

Он взял нож и без колебаний провёл лезвием по левой ладони. Неглубоко, но достаточно, чтобы на коже разошлись края пореза и выступила тёмная кровь, мгновенно заполнившая линию раны.

После чего он протянул нож мне, рукоятью вперёд.

Я взяла его. Кость была тёплой от чужой ладони, гладкой, отполированной прикосновениями многих рук. Я посмотрела на нож, на своё отражение в узком лезвии: размытое лицо, коротко стриженные волосы, тёмные круги под глазами. Потом перевела взгляд на свою левую ладонь. Кожа на ней, загрубевшая от котлов и золы, покрытая мозолями и мелкими шрамами, дрогнула, от понимания, что через мгновение я своей рукой свяжу себя с чужим мужчиной в чужом мире навсегда.

Я провела лезвием по ладони. Быстро, как срывают повязку с раны — одним движением, не давая себе времени передумать. Боль пришла через секунду: острая, жгучая, и кровь выступила яркой полосой на огрубевшей коже.

Коннол шагнул ко мне и протянул раскрытую ладонь, залитую красным. Я подняла свою. Наши ладони встретились…

И обжигающая волна хлынула из точки, где соприкоснулись наши раны, вверх по руке, по предплечью, через локоть к плечу, а оттуда растёкшаяся по всему телу, от макушки до пяток, так, что в глазах на мгновение потемнело, а колени предательски ослабли. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и я сжала его руку в ответ, потому что если бы не эта хватка, я, кажется, упала бы.

Что-то пульсировало между нашими ладонями. Что-то живое, ритмичное, совпадающее с биением моего собственного сердца, и на краю сознания мелькнула безумная мысль, что я чувствую, как бьётся его сердце через рану, через кровь, через кожу, словно между нами не осталось границы.

Потом жар начал спадать, медленно, как отлив, оставляя после себя странную, звенящую лёгкость. Коннол разжал пальцы и медленно отвёл руку.

Я посмотрела на свою ладонь и похолодела.

Порез исчезал. Края кожи стягивались друг к другу с неестественной, невозможной быстротой, будто кто-то невидимый зашивал рану изнутри. На моих глазах красная полоса бледнела, истончалась, превращаясь в розоватый рубец, потом в тонкую белую нить, а потом и она растворилась, оставив чистую, гладкую кожу. Только засохшая кровь на пальцах говорила о том, что порез был настоящим.

Ледяной ужас хлынул от позвоночника к затылку, и я стиснула зубы так, что заломило челюсть, запретив себе отшатнуться, запретив себе ахнуть, запретив телу выдать хоть что-нибудь. Но внутри всё посыпалось, как стена, в которую ударили тараном. Это невозможно. Так не бывает. Раны не заживают за секунды, магии не существует, это бред, галлюцинация, я схожу с ума от холода и недосыпа, мне это мерещится...

Но тут Коннол поднял свою ладонь, показывая мне, и я увидела то же самое: чистая кожа там, где минуту назад зияла рана.

Он посмотрел на меня, и в серых глазах его плескалось благоговение. Тихая, истовая радость человека, чья вера только что получила неопровержимое подтверждение.

— Боги приняли наш союз, — произнёс он негромко. Орм у дальнего камня опустил голову, прижав кулак к груди, в жесте, который я видела впервые, но поняла без слов.

А я стояла посреди священного круга, чувствуя, как ветер холодит мокрые от крови пальцы, и молчала. Потому что если бы я открыла рот, из него вырвалось бы не то, что подобает новоиспечённому риагу после древнего обряда, а долгий, отчаянный крик женщины из двадцать первого века, которая только что собственными глазами увидела невозможное.