Глава 28

Первое, что я почувствовала, проснувшись, — тяжесть его руки на моей талии и дыхание, щекочущее затылок. Второе — что мне тепло, по-настоящему, так, как бывает только рядом с горячим телом, которое за ночь подстроилось под твоё, повторив каждый изгиб. Третье — что я не хочу двигаться. Вообще. Никогда.

За ставнями едва брезжил рассвет, тусклый, жемчужный, тот, что ещё не решил, быть ему серым или золотым. Из коридора доносились первые звуки просыпающейся башни: чьи-то шаги по каменным ступеням, далёкий звяк ведра, скрип двери. Обычное утро, вот только ничего больше не было обычным, потому что я лежала в собственной кровати, в собственных покоях, и мужчина, с которым я провела ночь, спал за моей спиной, уткнувшись носом мне в волосы, обнимая так, будто во сне он боялся, что я исчезну.

Я осторожно повернула голову. Коннол спал на боку, лицом ко мне, и впервые я видела его без постоянной собранности, которую он носил, как кольчугу. Морщина между бровями разгладилась, губы, обычно плотно сжатые, были расслаблены, и в этой незащищённости черт было что-то такое, от чего у меня сжалось в горле. Тёмная прядь упала на лоб, я подняла руку, чтобы убрать её, и замерла, потому что этот домашний, нежный жест женщины, привыкшей просыпаться рядом с этим человеком, напугал меня больше, чем любая стычка на стенах.

Я всё-таки убрала прядь, осторожно, кончиками пальцев. Он не проснулся, только шевельнул губами и придвинулся ближе, и от этого движения, сонного, неосознанного, доверчивого, что-то внутри меня дрогнуло с такой силой, что я зажмурилась и несколько секунд просто лежала, слушая его дыхание.

Но вскоре Коннол открыл глаза, взгляд его нашёл моё лицо, задержался, и рука на моей талии чуть сжалась. Он не торопился вставать, не отстранялся, просто смотрел на меня, и в серых глазах, затуманенных сном, было что-то новое, мягкое, чего я раньше не видела при свете дня.

— Иди сюда, — пробормотал он хрипло и притянул меня ещё ближе, уткнувшись губами мне в висок, и я позволила себе закрыть глаза и просто лежать, чувствуя его дыхание на коже, тяжесть его руки, тепло его тела вдоль моего. Несколько долгих мгновений мир за стенами башни не существовал: ни ров, ни частокол, ни Торгил, ни приближающая зима, ничего, кроме нас двоих на кровати под вытертыми шкурами.

Потом он коснулся губами моей скулы, легко, почти невесомо, провёл ладонью по волосам и прошептал:

— Доброе утро, хозяйка башни.

— Доброе утро, риаг, — отозвалась я, и голос мой прозвучал так, будто принадлежал другой женщине, той, которая умеет просыпаться рядом с мужчиной и не бояться этого.

Тишину разрушил строгий голос Мойры, не терпящий возражений, донёсшийся из коридора:

— Очаг давно прогорел! Кто дежурил ночью? Почему каша не на огне? Шевелитесь, бездельницы, господа скоро спустятся, а вы тут дрыхнете!

Коннол усмехнулся мне в волосы.

— Уверен, каша подождёт.

— А Мойра нет, — с сожалением протянула я.

Он фыркнул, но не двинулся, и ещё какое-то время мы лежали, слушая, как башня просыпается вокруг нас: шаги, голоса, скрип ворот, далёкое ржание лошадей. Потом он нехотя убрал руку с моей талии, провёл пальцами по моему плечу напоследок, задержавшись на ключице, и сел на кровати, нашаривая сапоги.

Я смотрела на его спину, на шрамы, которые видела вчера при свете свечи и трогала пальцами в темноте, когда он лежал рядом и рассказывал мне вполголоса о южных островах, где служил когда-то, и голос его становился всё тише, а мои пальцы всё смелее скользили по этим рубцам, выучивая их наизусть, как слепые выучивают лицо человека, которого любят. Длинный белый шрам вдоль лопатки, вдавленное пятно ниже, россыпь коротких полос поперёк рёбер. Мне захотелось протянуть руку и коснуться того рубца, но он уже встал, натянул рубаху, накинул жилет и перекинул плащ через руку.

У двери обернулся и посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом человека, который уходит, но знает, что вернётся.

— Сегодня вечером надо обсудить несколько вопросов, — произнёс он, добавив в голос вопросительные нотки и чуть помедлив, с лукавой улыбкой продолжил. — Скобы кончаются быстрее, чем я думал.

— Знаю, — ответила я с такой же улыбкой. — Приходи с картой.

Он кивнул и вышел, а я ещё полежала, прижав ладонь к тому месту на подушке, где только что была его голова. Потом встала, умылась из кадки ледяной водой, от которой мгновенно заломило скулы, расчесалась, натянула шерстяное платье, зашнуровала сапоги и спустилась вниз, на ходу затягивая поясной ремень с ножом.

В кухне Мойра уже навела свой обычный безупречный порядок: очаг пылал ровно, жарко, над огнём висел большой закопчённый котёл, в котором булькала густая ячменная каша с кусками солонины и репой, нарезанной крупными ломтями, а на длинной дубовой доске у стены Бриджит, поджав губы и молча, как всегда, когда была сосредоточена, нарезала тёмный хлеб из ржаной муки, привезённой Ормом от Дугала. Запах свежего хлеба смешивался с запахом варёной репы и дыма, и от этого сочетания, бесконечно далёкого от ароматов ресторанов прошлой жизни, в животе заурчало так, что Бриджит покосилась на меня и хмыкнула, сунув миску с кашей и кружку горячего шиповникового взвара с мёдом, не дожидаясь просьбы.

Зоркие глаза кухарки скользнули по моему лицу, задержались на губах, на шее, и тут же нырнули обратно в котёл с таким старательным равнодушием, что я едва не рассмеялась. Бриджит видела всё, знала всё, но комментировать было ниже её достоинства, и это молчание, красноречивое и весомое, как хорошо пропечённый каравай, было по-своему дороже любых слов.

Уна попалась мне на лестнице, ведущей в общий зал, с охапкой чистого льна в руках и таким невозмутимым выражением лица, будто она каждое утро стоит здесь с бельём и ждёт, пока госпожа спустится.

— Принесла чистое в ваши покои, госпожа, — сообщила она ровным голосом. — Зима длинная, бельё надо менять чаще.

— Спасибо, Уна, — сказала я.

— Не за что, госпожа, — отозвалась она и добавила, уже разворачиваясь, с видом человека, рассуждающего исключительно о хозяйственных нуждах: — Бриджит просила передать, что с утра варит каши на две порции больше. Говорит, аппетиты в башне выросли.

Я проводила её взглядом, пока она не скрылась за поворотом, и подумала о том, что в этом доме не бывает случайностей: ни чистое бельё, принесённое именно сегодня, ни лишние две порции каши, сваренные якобы по ошибке. Эти женщины, все они Мойра, Бриджит, Уна, близняшки — знали всё, видели всё и молчали, каждая на свой лад, выражая одобрение единственным доступным им способом: заботой, хлебом, чистым бельём и миской горячей каши, поставленной на стол без лишних слов.

В общем зале за длинным столом уже сидели люди: Финтан с двумя дозорными, Эдин, сосредоточенно жевавший хлеб и чертивший пальцем по столешнице очередную схему кладки, которую понимал только он сам, двое наёмников Коннола, молча и сосредоточенно опустошавших свои миски. Коннол стоял у очага с кружкой в руке, уже одетый, собранный, обсуждая с Бертом доставку дубовых брёвен для частокола.

Когда я вошла, он поднял глаза. Мельком, всего на долю секунды, но мне хватило этой доли, чтобы увидеть в серой глубине его взгляда отблеск того, что было между нами ночью.

— Эдин говорит, на восточном участке рва стенки осели ещё на ладонь, — произнёс он, отпивая из кружки.

— Знаю, — кивнула я, усаживаясь за стол. — Надо подсыпать камень снизу, прежде чем класть следующий ряд.

— Я так и сказал. Он не согласился.

— Эдин никогда ни с кем не соглашается с первого раза, это у него вместо приветствия.

День пошёл своим чередом, и чередом этим был грохот, пот и ругань. Двор превратился в муравейник: скрипели телеги, гружённые камнем из старой каменоломни, ржали кони, и Эдин, осипший ещё с утра, орал на работников так, что его было слышно у самых ворот, а те огрызались в ответ, впрочем, беззлобно, потому что к его крику все давно привыкли и воспринимали его как часть пейзажа, вроде ветра или дождя.

Мы с Коннолом работали рядом, сходясь у рва или у ворот по делу и расходясь снова, обмениваясь короткими фразами о камне, о брёвнах, о скобах, запасах продовольствия, и со стороны это выглядело ровно так, как должно было выглядеть: два риага, занятые общим делом.

Ближе к вечеру, когда последние телеги въехали во двор и работники, шатаясь от усталости, потянулись к очагу отогреваться, Коннол подошёл ко мне у ворот. Лицо его было серьёзным, и по тому, как он понизил голос, оглянувшись на дозорных, я поняла, что речь пойдёт не о скобах.

— Один из дозорных с северного холма говорит, что третьего дня видел двух всадников на объездной дороге. Со стороны земель Торгила. Ехали не по тракту, а по старой тропе через лес, той, которой местные пользуются, когда не хотят, чтобы их заметили.

По позвоночнику скользнуло что-то холодное и вечернее тепло, накопленное за день работы и воспоминаниями о ночи, разом схлынуло, уступив место знакомому, цепкому холодку настороженности.

— Разведчики?

— Может, торговые люди, — Коннол помолчал, глядя на потемневшее небо. — Но торговые люди не ездят объездной.

— Дозоры усилил?

— С сегодняшней ночи. По двое на каждой башенке, и Кормака с Лорканом отправил на объездную, проверить тропу и поискать следы.

Мы постояли молча у ворот, глядя на тёмную равнину, над которой первые звёзды пробивались сквозь рваные облака тускло и неохотно, будто сомневаясь, стоит ли вообще показываться в такую ночь. Ветер тянул с запада сыростью и чем-то ещё, неуловимым, тревожным, похожим на предчувствие.