Глава 29

Кормак и Лоркан вернулись на четвёртый день, когда солнце, едва перевалив через макушки голых деревьев, уже клонилось к закату, подкрашивая низкие облака в грязно-рыжий цвет. Я услышала их раньше, чем увидела: тяжёлый стук копыт по подмёрзшей грязи, хриплый окрик Кормака у ворот и ответный свист дозорного с башенки. Выбежав на крыльцо, я увидела двух всадников, забрызганных грязью по самые плечи, и между их лошадьми, привязанного к седлу Кормака длинной верёвкой, спотыкающегося и хрипящего, шёл человек.

Руки его были стянуты за спиной сыромятным ремнём, голова опущена, из разбитой губы сочилась кровь, размазанная по подбородку бурой коркой. Молодой, лет двадцати, может чуть старше, в потрёпанном кожаном жилете и штанах, заляпанных глиной, не воин, судя по тщедушному сложению, скорее следопыт или охотник, из тех, кого нанимают за мелкую монету бегать по лесам и высматривать чужие секреты.

Коннол вышел из кузницы, где провёл полдня с кузнецом, обсуждая скобы для частокола, и, вытирая на ходу руки промасленной тряпкой, остановился у крыльца рядом со мной. Лицо его, и без того суровое после бессонной ночи, которую мы провели, перечерчивая карту дозорных маршрутов, стало жёстче, когда он разглядел пленника.

— На дереве сидел, паскудник, — Кормак спешился, тяжело спрыгнув с седла, и пнул пленника, от чего тот охнул и согнулся пополам. — На старом дубе у развилки, том, что нависает над оврагом. Устроился на ветке, как ворона, и малевал что-то на куске кожи. Лоркан его первый заметил, у парня глаз острый.

Лоркан, спешиваясь, молча достал из-за пазухи свёрнутый кусок телячьей кожи и протянул мне. Я развернула его, и по спине прошёл холодок, потому что на коже, корявым, но вполне разборчивым почерком, были нанесены линии, которые я узнала сразу: контуры нашего рва, расположение частокола, обозначения ворот, башенок, даже кухня была помечена крестиком, и рядом с каждой линией стояли короткие пометки: «низко», «осыпается», «щель в кладке».

Коннол взял кожу из моих рук, оглядел, и я увидела, как побелели его пальцы.

— Ведите его внутрь, — процедил он, не повышая голоса, но от этого тихого и ледяного тона, пленник вздрогнул и попытался отшатнуться, насколько позволяла верёвка.

Допрашивали в кладовой, в маленькой каменной комнате без окон, пропахшей сыростью и прогорклым жиром, где на полках стояли бочки с солониной, а с потолка свисали связки сушёных трав, от которых тянуло горьковатой полынью. Орм привёл пленника, усадив его на перевёрнутый бочонок, и встал у двери, скрестив руки на груди, молчаливый, неподвижный, похожий на каменного идола, которому всё равно, будет жертва молиться или кричать. Коннол сел напротив пленника на лавку, положив перед собой кусок кожи с пометками, и невыносимо долго разглядывал парня, не произнося ни слова, и это давящее молчание было страшнее любого крика.

Я стояла у стены, чуть поодаль, и наблюдала. Парень дрожал, мелко и непрерывно, подёргивая связанными за спиной руками, и его светлые, перепуганные глаза, метались от Коннола к Орму и обратно, как у кролика, загнанного в угол двумя волкодавами.

— Имя, — произнёс Коннол, наконец нарушив тишину.

— Д-дайре, — выдавил парень, облизнув разбитую губу.

— Кто послал?

Молчание. Дайре втянул голову в плечи и уставился в пол, на котором расплывалась лужица грязной воды, натёкшей с его сапог. Орм у двери шевельнулся, едва заметно переступив с ноги на ногу, и этого крохотного движения хватило, чтобы пленник сглотнул так громко, что слышно было на другом конце комнаты.

— Я спрошу ещё раз, — сказал Коннол с той же ровной, вкрадчивой тихостью. — Кто послал тебя рисовать наши укрепления?

— Т-торгил, — выговорил Дайре. — Торгил, господин. Его люди меня наняли на рынке в Балликастле, обещали серебро за план вашей крепости, расположение рва, ворот, где стена слабее.

— Торгил, значит, — Коннол откинулся назад и посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла подтверждение того, что мы оба подозревали с той минуты, когда Сорша шепнула северянину на ухо, а он окинул наши стены голодным, оценивающим взглядом.

— Куда Торгил уехал от нас? — спросила я, выступив из тени. — К Эрсту на свадьбу?

Дайре поднял на меня глаза, опешив, видимо, от того, что женщина задаёт вопросы на допросе, потом мотнул головой:

— Не к Эрсту, госпожа. Развернулся через день, как уехал от вас, и ушёл на запад, к себе. Люди болтали в обозе, что никакой свадьбы нет, что он ехал сюда нарочно, поглядеть, что тут и как, а свадьба для отвода глаз.

Коннол подался вперёд, упершись локтями в колени, и голос его стал ещё тише, почти ласковым, и от этой ласки даже у меня самой по затылку пробежали мурашки:

— Что ещё болтали в обозе, Дайре?

Парень замялся, дёрнул связанными руками, зыркнул на Орма, на дверь, на бочки с солониной по стенам, как будто надеялся найти среди них лазейку для побега, и, не найдя, торопливо заговорил, захлёбываясь словами, спотыкаясь, перескакивая с одного на другое:

— Торгил собирает людей, господин. Уже больше месяца. Гонцов рассылает к вождям в северные кланы, обещает землю, добычу, скот. Одних нанял за серебро, другим посулил наделы из ваших, из здешних земель, когда всё закончится. Говорят, у него уже сотни две копий, а к весне будет больше. Он ждёт, когда дороги подсохнут, тогда ударит.

Я стояла, вцепившись пальцами в край полки за спиной, и слушала, как рушится та хрупкая надежда, которую мы возводили по кирпичику, изо дня в день, ров за рвом, бревно за бревном. Двести копий. Против наших шестидесяти с лишним, считая наёмников Коннола и тех мужчин из деревень, кого удалось вооружить и худо-бедно обучить. Четыре к одному. Даже с частоколом, даже с «горлом» у ворот, даже со рвом, облицованным камнем, расклад был скверным.

— Женщина при Торгиле, — проговорила я. — Рыжая, красивая, зовут Сорша. Что о ней слышал?

Дайре кивнул, часто, как испуганная птица.

— Слышал, госпожа. Она при нём каждый вечер, за ужином сидит рядом, шепчет на ухо, он слушает. Люди в обозе говорили, что она знает здешнюю башню, как свои пять пальцев, знает, где что стоит, где какая стена тоньше, где можно пролезть. Говорили, что Торгил без неё сюда бы и не сунулся, что это она его надоумила, что земли тут сладкие, а хозяева слабые.

Коннол медленно поднялся с лавки. Лицо его за время допроса не изменилось, осталось таким же каменным и непроницаемым, но я видела, как ходят желваки под скулами, и как побелели костяшки на сжатых кулаках, и от этой сдержанности, от этого тихого, контролируемого бешенства мне стало страшнее, чем от крика.

— Орм, — бросил он, не оборачиваясь, — накорми его, дай воды, запри в погребе. Руки не развязывай. Караул двое, сменами.

Орм кивнул и увёл пленника, придерживая за шкирку с такой небрежной лёгкостью, с какой таскают котят, и мы остались одни, в тесной кладовой, среди бочек и связок полыни.

— Ты знал, — сказала я.

Коннол прислонился спиной к стене, скрестил руки на груди и посмотрел на меня. В серых глазах не было ни раскаяния, ни оправданий, только усталая, тяжёлая решимость человека, который готовился к этому разговору давно и знал, что лёгким он не будет.

— Не всё, — ответил он глухо. — Догадывался. Подозревал. Когда Орм нашёл меня и рассказал, что Бран захватил оба туата, я спрашивал себя: откуда у мелкого подонка вроде Брана хватило людей и наглости на такое? Бран был жестокий, но не умный. Жестокие и глупые не захватывают два туата разом, за ними всегда стоит кто-то поумнее.

— Торгил.

— Торгил, — подтвердил Коннол. — Он давно хотел эти земли. Ещё при моём отце приценивался, прощупывал, предлагал «союзы» и «совместные выпасы», а отец всякий раз отказывал, потому что знал: впусти северянина на свой луг, и через год луг станет его, а ты будешь пасти на нём его коров. Когда я уехал служить королю, а отец остался один, Торгил увидел возможность. Нашёл Брана, вложил ему в руки меч и пообещал: убери старого риага, и земли твои, а я прикрою.

Я слушала, и с каждым его словом что-то внутри меня, давно затвердевшее, покрытое коркой привычки и здравого смысла, начинало трескаться, как лёд на реке, когда его ломает весенняя вода. Бран не был самостоятельной фигурой. Бран был пешкой, тупым орудием в чужих руках, и весь тот ужас, через который я прошла — плен, рабство, ночи на гнилой соломе с золой на лице, смерти людей, которых я не успела спасти, — всё это было не случайностью, не капризом жестокого мира, а частью плана, задуманного хитрым, жадным человеком с маленькими глазками и бородой, заплетённой в косички, который сидел за моим столом, пил мой эль и хохотал, хлопая себя по коленям.

— А Сорша? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, севше, будто я наглоталась дыма.

Коннол помедлил. Потёр переносицу, как делал всегда, когда подбирал слова, и заговорил медленнее, осторожнее:

— Сорша появилась в нашем туате за два года до гибели моего отца. Красивая, одинокая, рассказывала, что бежала от жестокого мужа откуда-то с юга. Отец из жалости приютил её, дал кров, еду. А она присмотрелась, обжилась и перебралась к Брану, который тогда ещё был просто воспитанником, приёмным сыном отца, ещё не поднявшим руку на своего господина. Я думаю, Киара... — он посмотрел мне в глаза, — я думаю, что Сорша была подсажена Торгилом задолго до переворота. Она пришла не от жестокого мужа. Она пришла от Торгила. Её задачей было найти слабое звено в доме моего отца, обработать его, вскружить голову, нашептать то, что нужно, и подтолкнуть в нужный момент. Бран был этим слабым звеном. Молодой, обиженный тем, что приёмный сын никогда не станет настоящим наследником, завидовавший мне, уехавшему к королю. Сорша нашла его обиду и вырастила из неё предательство.

— И с точно такой же историей она явилась и в туат моего отца… правда соблазнить там было некого, зато узнать слабые места… — недоговорила я, теперь понимая почему Сорша большей частью ехала в телеге, когда прочие шли ногами. Почему Бран так быстро ее выбрал среди всех пленниц и почему у нее было столько власти.

В кладовой было холодно, сыро, от бочек несло солониной и кислой капустой, и связки полыни на потолке покачивались от сквозняка, бросая на стены корявые тени. Я стояла, привалившись к полке, и чувствовала, как внутри поднимается волна — ярость, горечь и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия, потому что оно было слишком большим для одного слова.

Всё, что я пережила. Всё, через что прошли люди моего туата. Рабство. Бараки. Зола на лице. Дейрдре с её переломанными пальцами. Женщины, которых Бран и его люди... Всё это было не бедой, свалившейся с неба, а спланированной операцией, в которой людские жизни значили меньше, чем пастбища и пашни.

— Почему ты молчал? — спросила я, и в голосе моём зазвенела сталь, которую я не потрудилась спрятать.

— Потому что не был уверен, — ответил Коннол, выдержав мой взгляд. — Подозревать и знать — разные вещи, Киара. Я мог ошибаться, и тогда мои подозрения стали бы ядом, который отравил бы всё между нами. Ты приняла меня как союзника, как мужа, и я хотел, чтобы ты доверяла мне потому, что я заслужил это доверие, а не потому, что я припугнул тебя страшной историей о заговоре.

Я отвернулась к стене, уставившись на связку полыни, покачивающуюся у потолка. Горечь полыни смешивалась с горечью того, что я только что услышала, и от этого сочетания тошнота подкатила к горлу, и я сглотнула, стиснув зубы.

Он был прав. Я это понимала. Скажи он мне всё это в первые дни, когда мы ещё приглядывались друг к другу, когда между нами лежал полушаг недоверия и поводья, готовые натянуться при первом неверном слове, — я бы решила, что он манипулирует, запугивает, играет на моём страхе, чтобы привязать к себе покрепче. Он промолчал, дал мне время узнать его, поверить ему, и рассказал только теперь, когда между нами было достаточно доверия, чтобы правда не разрушила то, что мы построили. Он поступил правильно, и от этой правильности мне хотелось выть, потому что легче было бы злиться на него, чем признать, что злиться не за что.

— А король? — спросила я, не поворачиваясь. — Король знает о Торгиле?

— Король знает обо всём, — ответил Коннол, и голос его стал глуше, тяжелее. — На севере неспокойно уже давно. Торгил не единственный, кто смотрит на эти земли как на бесхозную добычу, есть люди и западнее, и восточнее, которые ждут повода. Король приказал навести порядок в туатах, что граничат с владениями Торгила, тихо, без лишнего огня, если можно обойтись.

— Значит, мы для него пробка в прохудившейся бочке, — проговорила я, разглядывая трещину в стене.

— Мы для него — кость в горле у тех, кто хотел бы здесь хозяйничать, — поправил Коннол. — Пока мы стоим, он не тратит людей на эти земли. А мы получаем его молчаливое прикрытие.

— Молчаливое. То есть никакого.

— То есть он не пришлёт сюда человека с грамотой, объявляющей эти земли королевскими. Для нас сейчас это дороже любого войска.

Я обернулась и посмотрела на него. Он стоял у стены, скрестив руки, и в скудном свете единственной масляной лампы лицо его казалось вырезанным из тёмного дерева. Усталый, с въевшейся в руки сажей, в мятой рубахе, пахнущей железом и потом, — ничего общего с тем суровым красавцем, который выехал ей навстречу на вороном коне и улыбнулся так, что хотелось одновременно врезать и отвести глаза. Тот человек был фасадом. Этот, стоящий в кладовой среди бочек с солониной и связок полыни, уставший, честный и готовый к войне, был настоящим. И этого настоящего я любила, хотя слово это до сих пор не произнесла вслух, ни ему, ни себе, как будто боялась, что, сказанное, оно станет слишком уязвимым.

— Двести копий к весне, — произнесла я, возвращаясь к тому, что требовало немедленного решения. — У нас шестьдесят с лишним. Четыре к одному.

— Я знаю, — кивнул Коннол.

— Даже со рвом и частоколом не удержим.

— Рвом и частоколом — нет.

Он помолчал, и в этой паузе, я почувствовала, что он подходит к чему-то, что держал в запасе, как игрок держит последнюю кость, не бросая её до решающего момента.

— Киара, — произнёс он, и голос его изменился, стал серьёзнее, глубже, — со мной пришёл не весь отряд. Те пятьдесят человек, которых ты видела, — это авангард. Передовой отряд, посланный вперёд, налегке.

Я уставилась на него, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

— Основное войско, — продолжил он, выдерживая мой взгляд, — ещё три сотни воинов с обозом, задержалось на перевале из-за тяжёлых телег. Груз, который они везут, нельзя было бросить, а дорога раскисла, колёса вязли по ступицу, пришлось ждать морозов. Они уже в пути. По моим расчётам, будут здесь до конца этого месяца.

— Три сотни, — повторила я медленно. — Ты всё это время имел за спиной армию и молчал.

— Я хотел войти в твою башню как муж, — ответил он просто, без тени раскаяния. — Как равный. Если бы я привёл с собой три с лишним сотни воинов, ты бы решила, что я пришёл завоёвывать, а не строить. Те пятьдесят были достаточны, чтобы ты увидела: я могу быть полезен. Остальные ждали, пока мы научимся доверять друг другу.

Я хотела разозлиться. Должна была разозлиться, потому что он снова утаил, снова решил за меня, снова выдал правду порциями, как лекарь отмеряет горькую настойку — по капле, чтобы больной не выплюнул. Я открыла рот, готовая высказать всё, что кипело внутри, и закрыла его, потому что перед глазами встала картина: он, стоящий у ворот башни два месяца назад, с пятьюдесятью наёмниками за спиной и предложением равного брака на устах. Он мог бы привести двести, войти силой, взять то, что принадлежало ему по праву крови, и никто бы его не остановил. Вместо этого он пришёл с малым отрядом, предложил ритуал, принял мои условия, спал в гостевых покоях и приносил по вечерам кувшин и карту.

— Что в тех телегах? — спросила я наконец.

Коннол посмотрел на меня, и в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на тень улыбки, опасной и обещающей:

— Кое-что, чего Торгил не ожидает.