17

В три часа ночи, когда где-то вдали за деревьями темнота начала превращаться в предутреннюю серость, Морозов, которого после того, что случилось возле холма, мне хотелось называть исключительно Сашей, все-таки позволил нам отдохнуть.

Все попадали там, где стояли. Степка умудрился сесть в муравейник. Естественно, был искусан за причинные места. И хотя краешком засыпающего сознания я слышала его маты и стоны, сил даже на легкую улыбку у меня уже не было.

Заснула я на голой земле. А проснулась почему-то на матрасе и даже укрытая одеялом. Причем сбоку ко мне привалился кто-то, настырно и яростно сопевший прямо в ухо. Саша? Вопреки здравому смыслу я радостно улыбнулась и повернулась, чтобы обнять его — не постеснялся при всех рядом со мной устроиться! Не давая себе опомниться и не открывая глаз, чтобы не исчезла решимость, забросила ногу на него и подняла руку, собираясь закинуть на шею. И тут кто-то противным сиплым ото сна голосом сказал:

— Не подлизывайся! Я тебя никогда в жизни не прощу!

Мама дорогая, Марусенция! Я от неожиданности не придумала ничего лучше, как сморозить очередную глупость:

— Да, ладно тебе, Маруська! Я же знаю, что ты меня любишь — вон, укрыла, на матрас уложила!

— Вот за это-то я тебя, заразу, и не прощу! Это не я тебя! Это — Саша!

Я задумалась. Вот, блин, герой-любовник — меня уложил, потом — Маруську ко мне под бок притащил! А потом, наверное, ушел Юльку в спальник заворачивать? И, забыв об отсутствии у меня каких бы-то ни было прав на Морозова, я спросила подругу (бывшую теперь наверное):

— Тебя тоже Саша принёс?

— Если бы… — Маруся с завистью вздохнула. — Ты же дрыхла, а я так устала, что даже заснуть не могла. Он просто сказал, чтобы к тебе ложилась.

Я, конечно же, ничего не помнила об этом, но предположила:

— Так, может, и мне так же сказал, а я спросонья этого не помню?

— Ага! Я все-е видела… своими, между прочим, глазами! — она ядовитой змеей шипела мне в лицо. — Матрасик расстелил, тебя аккуратненько положил, укрыл, космы твои поправил и даже!!! даже по щеке погладил!

— Меня? — я прямо почувствовала, как округлились мои глаза.

— Нет, блин, дедушку Ленина! Тебя, предательница!

Обидно, конечно, что она так со мной. Но ведь за дело! И это Маруся еще не знает, насколько я далеко зашла или низко пала…

— Ну, Марусь, ну, прости меня, — я, действительно чувствовала себя очень виноватой перед ней, но признаться и повиниться не могла. — А хочешь, я вообще к нему близко не подойду?

Маруся, лежащая все также рядом со мной на матрасе, вдруг расстроенно вздохнула:

— А знаешь что, Женька? Это уже не имеет значения.

— Почему? Потому что тебе понравился Дима?

— Нет. Потому что ты понравилась Морозову!

Я не успела ничего ответить, потому что вдруг в нескольких метрах от нас раздался шум падающих на землю веток. Мы синхронно откинули в сторону одеяло и уставились на Сашу, спиной повернувшегося к нам и складывавшего из принесённого хвороста костер. Он был по пояс раздетым. И я не могла оторвать глаз от загорелой спины, от мощного разворота плечей, узкой талии, перекатывающихся мускулов под гладкой, упругой кожей. А вверху от основания его шеи вниз по спине тянулись две, расположенные практически симметрично, царапины! Это же… это что же, я его так?

Бросила быстрый взгляд на Марусю и поймала ответный — подозрительный и даже немного презрительный! Подруга шепнула, наклонившись ко мне:

— Потом поговорим, — немного помолчала и добавила. — Но как я тебя, заразу, понимаю…

… Через час, позавтракав наскоро и собрав вещи, мы потопали дальше. Мышцы ныли. Везде. Даже там, где, как я думала, их быть вообще не может! От малейшего взгляда на Морозова, от мимолетного его обращения ко мне, я в ту же секунду краснела, как рыжая Маринка Четвергова из 8 "б"! А вот он… он вёл себя так, будто вчерашний наш безудержный секс, был лишь плодом моего воображения и на самом деле не существовал вовсе. И это с одной стороны, меня обижало, но с другой — радовало. Ведь иначе, я бы совсем сгорела от стыда.

Странности в окружающей действительности я, занятая собственными мыслями, наверное, заметила позже других. Но где-то к обеду стала обращать внимание, что мимо нас то и дело проносятся с писками и свистами стайки лесных птиц. Чуть позже проскакал, испуганно прижав к спине длинные уши, худющий, как велосипед, серый заяц. Но все же мы находились в лесу, и звери в нем быть должны. Только когда ещё днем, а всем известно, что это животные — ночные, нам наперерез из кустов выскочило целое семейство ежей — мама и трое маленьких, тут-то я и задумалась о том, что это неспроста.

Проводив взглядом колючих зверюшек, быстро улепетывающих под "щелканье" затворов фотоаппаратов китайцев (пожар пожаром, но они успевали фотографировать красоты!), я ускорила шаг и догнала Сашу. Спросила тихо, чтобы раньше времени не нервировать остальных:

— Как думаешь, животные от огня бегут?

Он увиливать не стал:

— Думаю, да.

— То есть, пожар уже близко? — сколько я не прислушивалась, не слышала ни треска горящего леса, ни шума падающих деревьев.

— Возможно.

— И что делать?

— Идти.

— Далеко еще?

— Далеко.

— Нормально разговаривать умеешь?

— Умею, — он повернулся ко мне с белозубой улыбкой на красивом лице, такой беззаботной и радостной, какая была бы вполне уместна при встрече где-нибудь в кафе или баре, или в клубе, или…. но никак не в лесу в ста метрах от страшного пожара. — И если честно, хотел бы кое-что услышать от тебя.

— Кое-что — это что?

— Будешь моей девушкой?

Что? Я остановилась, как вкопанная. И если бы Саша не схватил за руку и не потянул следом за собой, точно врезалась бы в идущего за нами Димку. Кем-кем? Девушкой? Да я… Да меня даже в магазине чаще женщиной называют, чем девушкой года три уже точно!

— Ну, что, русский язык свой забыла? Или придумываешь, как эффектнее согласиться?

— А-а, — до меня, наконец-то, дошло, в чем дело. — Ты мне зубы заговариваешь, чтобы я про пожар больше не спрашивала! Фу-у, а-то я чуть было не поверила!