19

После слов Ивана Петровича я явственно почувствовала запах гари! Конечно, хотелось бы списать это на хорошее воображение, но скорее всего, пожар, действительно, приближался. Иван Петрович продолжил так, чтобы слышали только мы с Сашей:

— А вы когда с холма смотрели, сумели определить, какой это пожар — верховой или наземный?

— Это — верховой пожар, — также, как и он, понизил голос Саша. — Причем он опасен еще больше тем, что на нашем пути горит именно сосновый лес. Сами понимаете — смола, сухие и высокие стволы, высота деревьев опять же…

Я неожиданно вспомнила увиденный пару лет назад фильм про австралийских пожарных под названием "Гранитная скала", и волосы от ужаса практически зашевелились на голове — в конце из всей бригады пожарных в живых остался только один!

Наверное я сильно изменилась в лице, потому что Иван Петрович вдруг сказал:

— Саша, не нужно так пугать девушку! Пока что все не настолько страшно.

А Морозов, совсем не глядя на меня, просто поймал мою руку, точнее снял ее с лямки рюкзака, и дальше так и шагал, у всех на виду держа мою ладонь в своей. Иван Петрович отстал.

— "Саша, не нужно так пугать девушку!" — передразнила я, но руку не убрала. — Все же смотрят…

— Да и пусть. Считай, что это для ускорения — ты быстрее идти стала. А вообще, расскажи мне что-нибудь. Про жизнь свою. Про Варвара. Про работу.

Надо же запомнил, как моего ребенка зовут!

— Тебе интересно, или отвлекаешь меня от мыслей о скорой смерти?

— Мне интересно. И отвлекаю.

И я рассказывала. О своем детстве. О родителях, которые всегда были рядом, но как бы в параллельной вселенной. Помогали, но без фанатизма. Любили, но не без памяти. О муже. О нашей с ним какой-то случайной встрече и такой же случайной короткой совместной жизни, от которой и хорошего-то немного осталось — только что Варька! О работе — любимой и важной. О моих девятиклассниках. О подругах.

А он слушал. Задавал вопросы. И тянул меня за собой — уставшую, грязную, растрепанную…

… А вечером, когда идти уже не было сил и мы как-то синхронно попадали кто куда, Саша снова расстелил матрасы — палатки ставить не было смысла, потому что он предупредил, что отдыху даст нам всего несколько часов. Он же выдал сухпайки. И я заснула, с галетой в руке, так и не донеся ее до рта.

Проснулась ночью от дикой жажды. Неподалеку горел костер. Рядом с ним на чем-то, похожем на рюкзак, сидел Саша. Я осмотрелась. Все остальные спали, не реагируя ни на комаров, ни на Димкин раскатистый храп.

С огромным трудом я встала на гудящие, натруженные ноги — на глаза навернулись слезы. В голове мелькнула было мысль о том, что девчонки подарили мне не подарок на день рождения, а билет в камеру пыток. Но вдруг на смену этой мысли пришла другая. Я подумала, что если бы не они, я никогда бы не встретила Сашу. И вот этой щемящей нежности в моей душе никогда не появилось бы. Бедненький, сидит один, охраняет наш сон, а ведь он тоже живой и устал не меньше нас всех.

Я пошла к нему. Он обернулся, но до того, как успел что-то сказать, я встала на колени за его спиной и обняла за шею.

— Женя, — моих рук коснулись горячие губы. — Иди поспи. Еще часок и буду будить.

— Саша, давай я подежурю, а ты отдохнешь?

— Я сильный. Не переживай, я почти не устал.

— Ты сильный. Очень красивый. Мужественный. Ты заботливый и добрый. Не понимаю, как можно было променять такого, как ты, на… на любого другого! Твоя жена — дура!

Он пожал плечами. Положил руки поверх моих и начал гладить, заставляя мурашки ринуться по моей коже.

— И что во мне такого красивого… разве что задница?

Откуда он… Я же, кажется, это говорила Маруське там на балконе! Подслушивал! Хотела вырвать свои руки, но он как-то разом обернулся, аккуратно потянул на себя и я оказалась у него на коленях. Ничего не успела спросить, он продолжил сам:

— Ага. Подслушивал. Случайно, конечно. Но пройти мимо не смог. Хотел песню о себе услышать. Женька, поцелуй меня! Как ты там вчера говорила… "вдруг в последний раз"?

— Не шути так! Мне страшно!

— А мне вчера? Напугала меня до смерти!

Смеялся надо мной, но времени даром не терял — руки уже пробрались под футболку и гладили спину, задевая застежку бюстгалтера. А губы… губы касались шеи, щеки, мочки уха. И ещё не целовали, нет, но ощущение горячего дыхания на ставшей удивительно чувствительной, коже, опаляло не хуже костра. И мне было так безумно хорошо сейчас, как будто вот оно — мое место, у него на руках, а я, наконец-то, спустя бесконечное множество бессмысленно прожитых дней, нашла его. И хотелось мне сказать ему что-то ласковое, нежное, но губы сами сложились в совершенно противоположное:

— Не буду целовать.

— Почему это?

— Потому, Сашенька, что целый день шла, и… ну в общем, ты сам понимаешь… скорее бы уже речка — искупаться не помешало бы!

— А мне нравится, как от тебя пахнет, — в голосе его появилась лёгкая хрипотца. — Представь, что мы с тобой какие-нибудь степные кочевники, которые вместо воды мажутся жиром оленей.

— Ты все перепутал, — я пыталась что-то объяснить сквозь смех. — Это чукчи жиром мажутся! А кочевники… не знаю даже, в молоке верблюжьем купались.

— Да плевать, поцелуй меня, иначе я тебя в лес отнесу — вон туда, в темноту. Раздену там и буду любить целый час!

Пришлось уступить. Не потому что мне не хотелось, чтобы он исполнил свою угрозу — хотелось и даже очень, а только лишь из страха, что в темноте могут быть всякие там звери и насекомые, да и опять же стыдно было — помыться все-таки не мешало бы. Я поцеловала. Хотела сделать это легко — притронуться к губам и отодвинуться. Но он обхватил мое лицо руками, прикусил нижнюю губу, и ворвался в рот языком так яростно, так страстно, что я забыла обо всем на свете и сама вцепилась в него мертвой хваткой. И скорее всего поцелуй этот все равно закончился бы там в темноте на траве, если бы вдруг вдалеке не раздался грохот.

Если бы не Саша, я от испуга точно упала бы в костер. Но он успел поймать, подхватить и подняться с земли вместе со мной. Теперь-то я слышала еще и ровный гул, как если бы там в ночи над самым лесом летел самолёт. А еще какой-то странный, похожий на треск, шум.

— Саша, что это?

— Боюсь, что это — пожар! Ребята, подъем!