12.1

Я даже не заметила, что вернулась домой, прижимая к груди Ричарда. А он вдруг непривычно затих в моих объятиях, будто боялся меня потревожить.

— Айчик, ты же г-голодная! П-пойдём, я тебя накормлю…

Мысль о еде почему-то отозвалась тошнотой…

— Айка, всё в порядке? Тебя Рябинин искал… Ты его видела?

Нашёл. И совершенно оглушил… дезориентировал. Нет, не в порядке…

— Ай, а п-почему Ричи такой ти-тихий, он не заболел?

Ричи… Такой же очумевший, как и я… Словно долька меня самой… Часть моей души.

Я благодарна девчонкам — машу головой, киваю… улыбаюсь… Хочу показать, что я с ними. Но ещё не готова покинуть своё тихое отрешённое убежище, сотканное мной наспех… чтобы спастись… от болезненных и таких незнакомых эмоций. И не могу заставить себя говорить, как будто слова сейчас способны разбить мою хрупкую защиту, выбрасывая меня за рамки шаткого спокойствия.

Я уже почти достигла моего укрытия, нашего с Ричи привычного мирка…

— Не, нормально?! И Павел нам ещё толковал о какой-то безопасной территории! Тогда почему крылатые твари нарушают границу? — слова, разбавленные всхлипом, звучат громко, надсадно и зло.

А мой защитный кокон начинает опасно вибрировать, грозя взорваться.

Я открываю дверь своей комнаты, целую Ричи в макушку и, шепнув «я скоро», впускаю внутрь. Отгораживаюсь от комментариев сестёр, потому что не нуждаюсь в защите. Но очередные слова мамы попадают в цель, пробивая брешь в моей зыбкой броне…

— Я не обязана терпеть вблизи себя эту мерзкую ворону!

Разворачиваюсь медленно и, справляясь с яростью, не сразу поднимаю глаза на маму. А когда встречаю взгляд её блестящих зелёных глаз, равнодушно разглядываю опухшие веки и покрасневшие склеры. Мне совершенно плевать, что за трагедия заставила плакать мою маму… Но я отчётливо понимаю, что выбирая между моей птицей и этой женщиной, ни секунды не стану колебаться, с кем мне жить — выбор для меня очевиден.

— Это был мой текст, мам… Я!.. не обязана терпеть рядом с собой мерзкую ворону… Но ты почему-то до сих пор здесь, и даже пытаешься устанавливать свои правила на чужой территории.

— Это ты мне, своей матери?!. Ах ты неблагодарное отродье! Я всегда знала, что мы хлебнём с тобой горя! Тебя ещё восемнадцать лет назад следовало оставить в роддоме! Пожалели мелкое чудовище! И вот она, твоя благодарность! Но не думай, дрянь… — мама верещит, совершенно игнорируя своих других, желанных дочерей, и их попытки заткнуть ей рот.

Сейчас она видит и ненавидит только меня и выплёскивает всю ненависть, накопившуюся за долгие годы. За свою разбитую семейную жизнь, за якобы угробленную мной Бабаню, за украденное наследство, за отнятого у неё мужчину, к которому она, может, впервые что-то почувствовала…

Похоть и алчность! Лукавишь, мама, это твоё привычное состояние.

Я тоже сейчас вижу только ту, что называется моей матерью. И каждое брошенное ею слово, словно лезвие, истончает между нами невидимую и такую хлипкую нить. Ниточка кровного родства, давно лишённая нервных окончаний… А потому не больно. И вряд ли я уловлю момент, когда она иссякнет полностью.

— Так вот учти, теперь я знаю свои права и оспорю завещание через суд! Ты, наверное, забыла, что твой брат будущий юрист? — не сдаётся мама.

— У меня нет брата, — отрезаю тихо, но жёстко. — И можешь передать своему сыну, что если он ещё хоть раз здесь появится, я встречу его так, как он того заслуживает. А твои права я могу разъяснить прямо сейчас. Поскольку тебя нигде не ждут, я разрешаю тебе жить в этой квартире при условии, что ты не будешь нарушать тишину своим ором, прекратишь оскорблять Ричарда, станешь следить за порядком и ещё… Больше никогда не проси у меня деньги.

— Да ты охренела совсем? — в маминых глазах промелькнул испуг.

Кажется, она только что начала понимать, что я не шучу. Можно подумать, я вообще когда-то с ней шутила.

— Айка, ты же знаешь, что твой отец, жлобяра поганый, перестал высылать мне деньги. А мне что, прикажешь — сдохнуть теперь? Я ведь не смогу жить без денег! Я многодетная мать!

И беспросветная…

— Всё решаемо, мам. Возможно, деньги сейчас тоже где-то там страдают, оттого, что у них нет тебя. Так в чём же дело? Помогите себе обрести друг друга.

— Издеваешься?! А ты ещё не в курсе, что буквально пару часов назад этот урод объявил, что больше не будет мне платить? Из-за тебя, кстати!

Невероятно! А ведь мама на полном серьёзе считает, что все ей должны.

— Это тот самый урод, к которому ты впервые что-то почувствовала? — я улыбаюсь, наблюдая, как она закипает.

— Сучара! — мамина рука резко взлетает, но я перехватываю её около своего лица и до хруста сжимаю пальцы, не обращая внимания на её вопль и предостерегающе зыркнув на девчонок.

Этот разговор только между нами, мной и Настей — такими непохожими девочками.

— Но ты ведь такая умная и хитрая, мама, и всегда находила выход. Уверена, ты и теперь что-нибудь придумаешь, — отбрасываю её покрасневшую ладонь и поворачиваюсь к своей двери, но вдруг вспоминаю о важном: — Да, чуть не забыла… Хочу тебе сказать, что в моём новом доме для тебя не найдётся комнаты.

Всё. Отсекла.

Я легко отстраняюсь от оскорблений и угроз, от девчонок, пытающихся усмирить разбушевавшуюся родительницу и достучаться до меня.

Ричард, непривычно тихий, устроился у меня в изголовье и очень бережно перебирает мои волосы. Эта приятная ласка успокаивает и убаюкивает…

Уплывая в сон, я представляю карие глаза… Вспоминаю голос: «Обо всём поговорим, Айя»… Мне кажется, я даже слышу ЕГО аромат, влекущий меня… опьяняющий…