Глава 29

— Когда Барт только родился, он тебя совершенно не интересовал. За все время ты зашла к нему несколько раз. И он орал, как резаный, когда Эйра пыталась дать его тебе в руки. И вдруг ты приходишь каждый день, и он тебя обожает, — Айгер поморщился, отпустил мою руку и снова передернул плечами. — А знаешь, когда мне в первый раз показалось, что ты стала другой? Когда я приехал в тюрьму. Когда ты уже могла говорить и попросила аудиенции. И умоляла помиловать Эйру. Хотела взять всю вину на себя. Юниа никогда бы так не поступила. Она вылезла бы сначала из платья, потом из кожи, но не просила бы за кого-то другого. Даже за дочь.

Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. Потом я взяла бокал, отошла к камину и взглянула сквозь вино на языки пламени, как до этого делал Айгер. Словно мерцающая, переливающаяся кровь. Если б я могла поделиться с ним своей — как с Бартом…

— Почему ты поцеловал меня? Тогда, в горах? Ведь это было на самом деле? Я думала, ты должен был меня ненавидеть.

— Ты была холодная, и мне показалось, что уже не дышишь. Что ты умерла. Не знаю, Юнна. Я словно забыл обо всем и помнил только то, как мы любили друг друга. Как я любил тебя. А ты… жаль, что ты не можешь сказать, хотя бы сейчас, любила ли меня тогда.

Как бы я хотела сказать, что любила, но не могла. То, что осталось мне от Юнии, то единственное воспоминание, — это была страсть, желание, но… любовь ли? И как бы я хотела сказать, что люблю сейчас. Но кто я? Юниа?

А что я, собственно, теряю? Ему осталось жить меньше пяти дней. Мне? Вряд ли намного больше, Йоргис наверняка постарается избавиться от меня побыстрее. Айгер не поверит? Да какая разница? Хуже все равно не будет.

Я медленно допила вино, поставила бокал на стол, села в кресло. Запрокинула голову на спинку, закрыла глаза.

Вдох. Выдох…

— Ты даже не представляешь, Айгер, насколько ты прав. Я не Юниа.

Ответом была тяжелая тишина. Он ждал объяснения.

— Меня зовут Ирина, я из другого мира. Там я должна была погибнуть, но вместо этого оказалась здесь. Моя… не знаю, моя душа или сознание… в общем, я оказалась в теле Юнии, когда она тоже должна была умереть. Замерзнуть в снегу.

— Из другого мира, — ошеломленно повторил он. — Но… как?

— Не знаю. У нас есть корабли, которые летают по воздуху. Иногда они падают, и все, кто внутри, погибают. Я летела на таком корабле. Он падал с большой высоты, и когда до земли осталось совсем немного, я, наверно, потеряла сознание. И очнулась здесь. Думаю, Юниа оказалась в моем теле — и погибла там. Не думаю, что кто-то выжил. Может, и я должна была погибнуть здесь, но ты меня спас.

Вот я все и сказала. Ну, почти все. И ничего ужасного не произошло.

Я открыла глаза. Айгер стоял на том же месте и смотрел так, как будто у меня выросла вторая голова. Впрочем, не так уж и далеко это было от истины. Не вторая голова, но все равно я существовала как будто в двух лицах. Точнее, в двух ипостасях. Тело Юнии и сознание Ирины. Вино наконец одержало убедительную победу — словно я отхлебнула мелиса. Все вокруг поплыло, и я расхохоталась.

— Айгер, это должно казаться бредом, я понимаю. В нашем мире об этом пишут книги. Для развлечения. Как люди попадают в какой-то другой мир. Или в прошлое. Или в будущее. Но никто не верит, что это может произойти на самом деле. Я тоже читала — и не верила. Но это произошло. Я оказалась здесь. Помнишь, на суде упоминали, что я говорила на каких-то других языках, когда была больна? Это языки моего мира. Я говорю на шести. Это была моя работа — переводить с одного на другой. Может быть, поэтому мне было так легко изучать язык Илары с Гертой. А потом мелис помог вспомнить то, что осталось от Юнии. Но, кроме языка, очень мало. Всего несколько моментов.

— Я помню, что именно, — усмехнулся он. — Ты сказала.

— Да, это было первое, — я, наверно, покраснела. А может, и нет. — А потом еще — во сне. Как мать не разрешила перелить отцу мою кровь. То есть, Юнии, конечно. Как она выходила замуж, рожала Эйру. Как ты сказал ей, что слишком поздно. И как она заставляла Эйру выйти за тебя замуж.

О последнем эпизоде в башне я не рассказала бы даже под страхом смертной казни. В конце концов, меня к ней уже приговаривали. И, несомненно, приговорят снова. На этот раз без помилования.

Айгер подошел ко мне, сел на подлокотник кресла, взял мои руки и по очереди поднес к губам.

— Ты права, в это трудно поверить, Юнна… Ирина. Красивое имя.

— Я думаю о себе как об Ирине, когда вспоминаю свой мир. А о той, которая живет здесь, — как о Юнне. Если о прежней, о той, которой принадлежало это тело, называю ее Юнией. Просто чтобы различать. Юнна — так ты назвал ее… меня, когда нашел в горах.

— Это не укладывается в голове. Но я хочу тебе верить. Как странно… — он убрал с моего лба прядь, выбившуюся из прически. — Лицо и тело женщины, которую я когда-то любил и которую, может быть, еще люблю… в воспоминаниях. И душа женщины, которую, наверно, смог бы полюбить сейчас. Если бы у меня еще было время.

Как будто лопнула туго натянутая струна. Я закрыла лицо руками, слезы хлынули ручьем, просачиваясь сквозь пальцы.

— Мне кажется, я влюбилась в тебя, как только увидела. Когда ты взял меня на руки и поцеловал. Хотя знала, что это предназначалось не мне. И потом… все время думала о тебе. И жалела, что то воспоминание Юнии не мое. Что все это было не со мной. А когда ты приехал в замок… надеялась, что, может, приедешь снова. Понимала, что увижу тебя не раньше, чем вернется зарянка. И даже ловила себя на мысли, что жду этого. Но мне и в голову не приходило, что все обернется вот так…

Айгер молча гладил меня по волосам, а я захлебывалась слезами и словами — как будто боялась, что не успею сказать все.

— Только ты зря думаешь, что я лучше нее. Я такая же, как она. Может, поэтому и попала сюда. Мне было восемнадцать, и я отказалась от того, кого любила, ради выгодного замужества. Потом он погиб. Погиб в горах! Горы, везде горы! А я вышла за человека намного старше, состоятельного. Ушла от него, когда потеряла ребенка. Он был бы чуть помладше Эйры. После этого у меня были другие мужчины, но я никого больше не любила. Чем я отличаюсь от нее? За что бы тебе любить меня?

Он наклонился и поцеловал в висок.

— Юнна, любят не за что-то. Чаще даже вопреки. Там ты не могла ничего изменить, не могла исправить свои ошибки. Но, может, ты попала сюда, чтобы исправить что-то здесь? В жизни Юнны — и в моей?

— Айгер! — простонала я. — Я не могла ничего здесь исправить. Я — не она! Даже если бы ты смог полюбить меня, это была бы совсем другая Юнна. Как будто ее сестра-близнец. И потом разве я смогла бы рассказать обо всем? И разве ты смог бы поверить? Даже сейчас тебе трудно принять это.

— Я не знаю, как объяснить… — поморщившись, он провел ладонью по зудящей коже другой руки. — Тогда в тюрьме… дело было не только в твоей просьбе помиловать Эйру. Я как будто почувствовал в тебе что-то. Что-то новое. Совсем другое. Да, я должен был тебя ненавидеть, но меня снова потянуло к тебе. Я не мог этого понять. Злился на тебя, на себя. Думал — не о прежней Юнне, а о новой. И до суда, и после. Приехал в замок — сам не знаю, зачем. А когда ты уже была во дворце, все обсуждали, как ты изменилась. Некоторые верили: дело в том, что ты чуть не погибла, потеряла память. Но большинство говорили: ты что-то задумала и для этого прикидываешься такой милой и скромной.

— А ты? — всхлипнула я.

— А я ждал, когда приду к Барту и увижу тебя. Пусть всего несколько минут. Я не знал, что с тобой произошло, но с каждым днем все больше убеждался: ты другая.

В голове у меня крутились его слова: «Слишком поздно».

— Давай я оботру тебя, — предложила я, встав с кресла.

— Не надо, Юнна, я сам.

Он ушел в спальню, а я дернула шнур звонка, чтобы убрали со стола. Когда служанки, составив посуду на подносы, уже шли к выходу, Айгер вернулся и сказал им:

— Пусть ко мне придут соль Бертим и соль Ингар.

Когда служанки вышли, он вздохнул тяжело:

— Ты же понимаешь, если просто убить его и выбросить труп в пропасть, это не поможет. Надо найти доказательства, что Йоргис участвовал в заговоре.

— Он приезжал в замок. Хоть и в маске, но его глаза трудно перепутать с чьими-то еще.

— Туда многие приезжали, Юнна, это ни о чем не говорит.

Вскоре пришли двое придворных, один из них был членом совета, другой занимал какую-то высокую должность. Айгер ушел с ними в спальню и долго говорил о чем-то.

— Я бы предпочел других, — пояснил он мне после их ухода. — Но из моих людей мало кто болел зарянкой. Надеюсь, передадут кому надо. Впрочем, никакой гарантии, что после моей смерти они не перейдут на сторону Йоргиса. Верность умершему государю — наверно, это глупо.

Время летело со страшной скоростью. Как будто я смотрела на песчинки в часах, текущие из верхней части в нижнюю. Все это было мне так знакомо по последним дням с родителями. Только во много раз хуже.

С одной стороны, мне стало легче, когда я рассказала Айгеру обо всем. Поверил он мне или хотя бы пытался это сделать, было уже неважно. Но его слова «я смог бы тебя полюбить» без конца звучали в ушах, и меня буквально в клочья раздирало от боли и тоски. Приходилось стискивать зубы, зажимать себя в кулак — лишь бы не рыдать, ведь ему было еще тяжелее.

Кое-как продержавшись до вечера, я полночи проплакала на диване и только к утру смогла ненадолго уснуть. На следующий день Айгер больше лежал, вставая с постели лишь по необходимости. Я сидела рядом с ним, и мы разговаривали. Он рассказывал о своем детстве, об отце и братьях, о том, как служил на границе. При этом старался как можно меньше упоминать о Юнии, хотя сделать это было трудно: как я поняла, детьми они были неразлучны.

Я поражалась его мужеству. Даже сейчас, на пороге смерти, он находил силы шутить и пытался хоть как-то приободрить меня. Быть может, всевозможных миров бесконечное множество, говорил он, и каждый раз, умирая в одном, мы оказываемся в другом. Кто знает, может, мы встретимся где-то, и там все пойдет совсем иначе.

На третий день Айгер уже не мог вставать и начал задыхаться. Я наорала на Норуна и выгнала его тупую сиделку, потребовав найти среди мужской прислуги кого-нибудь, кто переболел. Он прислал здоровенного детину, который дремал в гостиной у камина, пока я не звала его на помощь.

Айгеру тяжело было говорить, и теперь рассказывала я — о своем мире. О морях и океанах, о горах, лесах и городах. О том, что мы можем видеть людей, находящихся на другом конце света, и разговаривать с ними. Преодолевать огромные расстояния за считанные часы и летать к звездам. Наверно, все это казалось ему сказкой. А еще я рассказывала о себе. Как выглядела в детстве и взрослой, как училась в школе и в университете. И о своих сорока восьми троллях, живущих в темных пыльных углах. И о Грете.

Вечером я уже не ушла на диван в гостиную, а осталась с Айгером, пристроившись, не раздеваясь, на краю кровати. Дремала вполглаза, прислушиваясь к его дыханию, вставала, давала ему напиться, ложилась снова. Я знала, что будет дальше. Часть меня хотела, чтобы все закончилось поскорее, чтобы он не мучился больше. А другая растянула бы оставшиеся два дня, лишь бы только не прощаться с ним.

Он уже почти не разговаривал и то и дело отключался. Потом приходил в себя, сжимал мою руку, и я снова что-то ему рассказывала дрожащим от слез голосом.

— Не плачь, Юнна, — шепотом просил Айгер, глядя куда-то в пустоту затуманенными глазами, и я не знала, кого он видит и кого просит не плакать: меня — или ту Юнию, которую любил.

На пятый день утром, проснувшись, он слабо улыбнулся мне, как будто попрощался, и провалился в забытье. Малиновая сыпь исчезла, кожа стала голубовато-белой, словно покрытой инеем. Тепло стремительно уходило, по телу пробегала знобкая дрожь, но он дышал, тихо, редко, и сердце билось.

Я держала его за руку и вспоминала слова Райны. Если согреть — может выжить. Некоторые выживают. Но обычным способом сделать это невозможно, потому что холод внутри. И как тогда? Это было еще одной насмешкой судьбы. Айгер спас меня, когда я замерзала в снегу, а сейчас сам умирал от холода.

Кто-то прошел через гостиную, скрипнула, открывшись, дверь спальни. На пороге стоял Йоргис.

— Что тебе надо? — спросила я, не глядя на него. — Он еще жив. Не можешь дождаться?

Он молчал, и я вдруг почувствовала что-то знакомо жуткое, черное. Воздух застрял в горле. С трудом вдохнув, я подняла голову.

Его лицо изменилось, стало жестким, словно вырубленным из камня. Голубой глаз блестел, а карий напоминал черную дыру. Он заговорил, и я узнала этот кошмарный голос:

— Кто ты? Ты ведь не Юниа, правда?