Глава 26

Прошло три долгих, выжженных изнутри дня с того момента, как Оля оказалась в больнице.

Ночи сливались в один бесконечный кошмар: кровь на белом кафеле, пустые стены, застывшие взгляды, тишина, в которой гремел её крик. Во снах она снова и снова слышала гулкое эхо по пустому дому и чувствовала, как что-то необратимо уходит. Пробуждение не приносило облегчения. Лишь усталость, тяжесть на груди и одиночество, которое не снимали даже уколы.

Руслан... он слал цветы каждый день — огромные, свежие, пахнущие извинением. Присылал еду, теплую одежду через Лену. Он будто пытался замолить вину через вещи, как будто упаковка могла вернуть утраченное. Он спрашивал, как Оля, получал в ответ сухое, колючее «живёт». Лена говорила холодно, сдержанно, и каждый её ответ резал Руслана сильнее любого крика.

Утром, когда палата наполнилась солнечным светом, врач сказал, что Олю выписывают. Слабая, как будто сломанная, она стояла у окна, не зная, куда теперь идти, как дышать. Она знала: домой — уже не домой. Дом опустел.

Руслан приехал. Ждал внизу, с помятым лицом и глазами, полными вины. Но Оля попросила Лену поехать с ней. Сама, молча, села в машину.

Когда машина тронулась, она повернулась к нему и тихо, как будто констатируя факт:

— Я подаю на развод.

Словно удар. Его лицо побледнело, как у человека, который услышал приговор. Он попытался говорить, сбивчиво, с болью:

— Я люблю тебя... по-настоящему. Я не отпущу. Я буду бороться. Хоть на коленях.

Он и встал. Прямо у подъезда. На холодный асфальт. В его глазах была не спектакль, а отчаяние.

Но сердце Оли было уже не в её груди. Оно лежало в той палате. Оно ушло вместе с её ребёнком.

— Ты сам сказал, что мы мешаем. — Она смотрела на него, будто сквозь. — Малыша больше нет. И меня рядом с тобой — тоже.

Когда девушки вернулись за вещами, в квартире стояла звенящая тишина. Лена с мужем собирали Олины платья, чайники, коробки с мёдом, альбом Кирилла с рисунками.

Оля вдруг села на кровать. Лицо обмякло, плечи опустились. И снова — слёзы. Беззвучные, горькие, такие, которые прожигают кожу.

— За что мне всё это?.. — прошептала она, сжимая пальцы. — Почему даже хорошие мужчины в итоге ломают? Я бы могла сама воспитать двоих. Я бы смогла...

Лена подошла, крепко её обняла, поглаживая по волосам. Не было слов. Только дыхание и тепло плеча.

— Я дам себе день. Может, два, — продолжила Оля, чуть дрогнув голосом. — А потом вернусь в кондитерскую. Нужно жить. Управляющая пока держит всё, но я... я должна что-то делать. Иначе — сойду с ума.

Тем временем Руслан... он не поехал в пустую квартиру. Он не выдержал. Вместо этого — к родителям. Любимый дом, деревянная веранда, знакомый запах маминой кухни — всё, как в детстве. Только за столом он вдруг начал говорить. Впервые за всё это время — честно.

Он рассказал всё. Про утро, про крик, про то, как своими словами он потерял не просто ребёнка — потерял Олю, семью, смысл.

Мама смотрела на него и плакала. Но не от сочувствия — от разочарования.

— Ты ведь знал, Руслан… знал, через что она прошла. Я тебе два года назад говорила: береги. Не ранней любовью, а взрослой. Она уже жила в аду — не твоя задача была стать его повторением. Ты её подвёл…

Отец молчал. Только сжал руку сына и сказал:

— Сынок… если ещё остался шанс — цепляйся зубами. Но если её боль больше любви — прими. Уважай.

А в другом конце города Оля стояла на кухне, прижимая к груди кружку с чаем. Кирюша мирно спал в соседней комнате. И впервые за эти дни — ей было по-настоящему страшно. Не за ребёнка. А за себя. За то, сможет ли она снова верить. Открыться. Жить.

Но потом она вытерла лицо и прошептала:

— Два дня. Я поплачу ещё два дня. А потом — крем, шоколад и тесто. Моя жизнь — моя ответственность. Пусть будет горько, но по-настоящему.