Часть 4 · Твари

Ещё неделю после девятого мая Кауфман продолжал болеть. Он, конечно, рвался в бой, но не сумел победить утроенные силы – мои, главного врача и медсестры Леночки, взявшей на себя персональную опеку над Михаилом Марковичем. У каждого их этого триумвирата была своя причина: я считала Кауфмана лучшим из учителей, какие встречались мне в жизни, Леночка имела личный интерес, а Алексей Петрович Воропаев справедливо опасался, то без заместителя его собственная жизнь станет значительно более скучной и менее солидной.

Беда была в другом: свалились с сильнейшей простудой ещё три врача, оголив, таким образом, фронт до полного бесстыдства.

Делать было нечего, жители Кириллова продолжали болеть, и Воропаев, посопев, подписал приказ о возложении на меня обязанностей дежурного врача в режиме аварийной ситуации, то есть, сутки через сутки. С выплатой двойной ставки, разумеется.

Я приходила в больницу к двум часам дня и оставалась до следующего утра. Шла домой, отсыпалась, занималась какими-то своими домашними делами и возвращалась на работу назавтра к двум. Продлился такой режим девять дней, или пять дежурств, и всё это время я мало, что замечала вокруг, кроме пациентов.

В один из дней, когда я была дома, пришёл сосед Иван Ксенофонтович. Долго мялся в прихожей, многословно извинялся, что побеспокоил, мол, все знают, сколько на тебя сейчас нагрузили… Из этого я сделала вывод, что информация на нашем левом берегу распространяется с обычной скоростью, махнула рукой и сказала:

– Всё нормально, работа есть работа. Что случилось-то, Иван Ксенофонтович?

– Да хотел у тебя что-то успокоительное попросить. Варвара очень уж хандрит…

Я удивилась и встревожилась: эта пара даже среди моих соседей отличалась особой выдержкой и железобетонным спокойствием. И чтобы она захандрила?

– Весеннее ухудшение самочувствия, или повод есть?

– Собачка наша пропала. Ну, ты знаешь, Гулька, мелкая которая.

О да, собачку я знала! При первом знакомстве эта самая Гулька попыталась цапнуть меня за щиколотку, выше она не доставала. Только моя быстрая реакция уберегла новенькие джинсы от дырок. Впрочем, Варвара эту маленькую дурочку любила без памяти.

– Так может, сбежала? Течки у неё не было? – спросила я, доставая успокоительный сбор и записывая на прицепленной к горлышку сигнатурке: «принимать по столовой ложке за два часа до сна».

– Нет, не было. Да и старенькая она уже, куда ей сбегать? От дивана до миски только и ходила…

– Значит, найдётся. Вот настойка, я написала, как принимать. Больше не стоит, а то и в уборную ночью не проснётся.

Сосед ушёл, а я пожала плечами и занялась своими делами.

Во вторник, как обычно, за промыванием для глаз пришла бабка Марьяна. Бывшая актриса самозабвенно собирала сплетни и разносила их по всему нашему берегу, притаскивала и мне. А что ж я, чужая, что ли?

И, положа руку на сердце, какие у неё ещё развлечения?

– Представляешь себе, Настя, у Петровича суку щенную украли! – выпалила бабка, едва войдя в дверь. – Ну, или сбежала, но это вряд ли, ей со дня на день щениться.

– Давно?

– Да нынче ночью! Сам Петрович только что в голос не воет, у него на щенков этих очередь длиннющая, за полгода записываются.

– А что ж остальные собаки не подняли тревогу?

– Ну, во-первых, эту суку, Норту, он отдельно держал последние дни, – обстоятельно начала Марьяна, усаживаясь поудобнее. – А во-вторых… Настя, у тебя время-то есть, россказни мои слушать? Тебе ж дежурить ещё?

Боже мой, вот это да! Чтобы Марьяна Павловна готова была просто так отказаться от возможности рассказать последние новости? Такая забота тронула меня почти до слёз. Нет, правда, я оценила и ответила почти любезно:

– Мне к двум в больницу, так что всё нормально. Чаю хотите?

Пока я заваривала укрепляющий сбор, бабка рассказывала:

– Так вот, Петрович говорит, что остальные собаки ночью подняли было лай, но тут же и заткнулись. Он и не стал беспокоиться, уже знает: если они коротко взлаивают и всё, значит, кто-то идёт мимо чужой. Если рычат – значит, чужой остановился возле забора.

– А если залез?

– Ну, тогда они просто бросаются и опрокидывают незваного гостя, и держат, пока хозяин придёт, – усмехнулась старуха, становясь вдруг на мгновение удивительно похожей на свои молодые фотографии.

Увы, этот миг скользнул и исчез, и она снова зажевала губами, пробуя чай.

– Хороший сбор у тебя, Настя, вроде и сил побольше стало. Продашь на пару заварок?

– Так отдам, – отмахнулась я. – В конце месяца разберёмся, как положено. Так что собаки-то?

– Так я и говорю, Петрович вышел утром во двор, загнать их в вольер, а они уже там. В вольере.

– Да ладно! Что, сами и калитку закрыли?

– Закрыть не закрыли, а ушли в дальний угол, и друг к другу жмутся, словно настоящего зверя увидали. Напугал их кто-то, а вот кто?

Бабка Марьяна ушла, а я собралась и отправилась на работу, засунув эту информацию в дальний ящик памяти, тот, на котором написано: «Никогда не пригодится».

Слава богу, это дежурство было последним по «аварийному» графику: с завтрашнего дня Кауфман выходил на работу, и главный врач предложил мне взять несколько дней отгулов.

– Отлично, – кивнула я. – Как раз съезжу в Ростиславль и узнаю насчёт учёбы в медицинском университете.

– Ты что, поступать собираешься? – Воропаев аж весь подобрался.

– Ну, четыре курса у меня есть, должны зачесть, так что остались последние два, – ответила я.

– И на что планируешь идти?

– На фармацевтику. Как-то я заинтересовалась этим направлением.

– Ну да, ну да, я так и понял, – главный врач задумчиво поджал губы, рассматривая меня. – На фармацевтику. Ты в курсе, что у них есть исключительно дневная форма?

– В курсе. Но надеюсь, может, удастся договориться, чтобы посещать только практику и всякое такое, а лекции заочно изучать и потом сдавать.

Воропаев скорчил физиономию, долженствующую означать: «ой, сомневаюсь я!». Потом почесал в затылке, переложил без всякой надобности бумаги на столе и, наконец, выдавил:

– Ты, вот что… Ты документы подай и помалкивай пока. А я буду послезавтра на заседании областной думы и поговорю… кое с кем, да.

– Хорошо, Алексей Петрович, как скажете! – я выскочила из кабинета главврача.

Жизнь, в общем, складывалась неплохо.

По дороге домой мне встретилась бабка Марьяна. Мелькнувшую было трусливую мысль «спрятаться!» я подавила в зародыше, прежде всего, потому что прятаться было некуда. Не приспособлены улицы города Кириллова для того, чтобы скрываться от нежелательных встреч.

– На-астя, как хорошо, что я тебя увидела! – закричала старуха издалека. – Ты помнишь, мы вчера про собак-то говорили?

Подойдя к ней вплотную, я ответила:

– Конечно, помню! Пойдёмте, Марьяна Павловна, вы мне по дороге всё и расскажете.

– Да тут рассказов-то на пять минут! – тем не менее, она развернулась и заковыляла со мной рядом, так что пришлось замедлить шаги до ниже всякого минимума. – Представь себе, теперь у пожарника нашего его пёс пропал!

Тут я даже остановилась – получалось, что история эта касается меня почти напрямую! На здание пожарного депо я смотрела по нескольку раз каждый день, когда работала. Оно находилось практически напротив входа в больницу, и было у него две особые приметы: пожарная каланча и собака начальника депо. Каланча, очень красивая, построенная в самом конце девятнадцатого века, и по сей день оставалась самым высоким зданием на левом берегу. Собака, громадный тибетский мастиф по имени Сиринг, выезжал вместе с бригадой на все вызовы и трижды на самом деле спас людей из горящего здания, а один раз вытащил девочку, тонувшую в Волге. Неудивительно, что пса в городе любили.

Лично я с Сирингом раскланивалась каждый раз, когда шла к зданию больницы. Он сидел на крыльце пожарного депо или, когда поднимался нелюбимый им ветер, за распахнутыми воротами гаража возле переднего колеса машины. На моё вежливое «Доброе утро!» мастиф коротко и гулко гавкал.

– Да как же так, Марьяна Павловна, – сказала я огорчённо. – А что Сотников говорит?

Старуха оглянулась по сторонам и, придвинувшись ко мне вплотную, сказала:

– Плачет и пьёт.

Да-а, это уже не лезло ни в какие ворота. Я знала точно, что два года назад Агния Николаевна закодировала начальника депо Бориса Сотникова, и с тех пор он не пил даже пива.

– Пойти к нему, что ли? – сказала я вслух задумчиво.

– А сходи, – оживилась бабка Марьяна. – Одна голова горюет, а две – о деле толкуют. Дома он, в депо не пошёл сегодня.

– И где Сотников живёт?

– На Ушакова, дом шесть. Давай, удачи тебе, а я пойду, надо суп варить.

И старуха скорым ходом устремилась к своему дому.

– Суп? – спросила я сама у себя. – Да она последний раз варила суп лет сорок назад!

Домой я вернулась часа через полтора, вымотанная окончательно. К моему приходу Сотников ещё не был пьян вусмерть, но настойчиво шёл к этому состоянию, полируя водку тёмным пивом. И всё равно, навести на него крепкий и долгий сон было очень непросто…

Быстро перекусив, я села к письменному столу, достала из потайного ящика тетрадь Агнии Николаевны и стала искать нужную мне страницу.

Собственно, тетрадей было три, и каждая имела своё название.

«Травы» рассказывали о свойствах, времени сбора, способах применения, составах – словом, обо всём, что являлось главным оружием в руках деревенской знахарки.

«Люди» содержали в себе записи о пациентах, их жалобах, о применённых методах, удачах и неудачах.

А вот третью тетрадь, «Твари», я почти не открывала. Ну, какие такие твари в тихом полусонном Кириллове, смех один! Пролистала, конечно, чтобы понять, о чём речь. Полюбовалась на несколько картинок, мимоходом позавидовав Агнии Николаевне и её умению рисовать, прочла заголовки и закрыла.

Кажется, теперь настало время прочитать эти записи внимательно…

– Увы, – констатировала я через полтора часа, пролистав записи от корки до корки. – Нашу ситуацию она не предвидела. Как же так, Агния Николаевна? Мне бы сейчас так нужна была ваша помощь!

Вздохнула, спрятала тетради и достала новую, свою собственную, пока пустую и чистенькую. Вывела на первой странице то же самое слово «Твари» и задумалась.

Итак, что мы имеем? В ночь с четвёртого на пятое мая проходил некий ритуал в здании церкви. Неизвестный ритуал, и цель его не ясна, но понятно, что пролитая кровь и жертвенный огонь вряд ли призовут Фею Драже.

Двенадцатого мая пропала маленькая собачка Гулька. Между моментом ритуала и её исчезновением минула неделя. Шестнадцатого исчезла щенная породистая сука у Виктора Петровича, и размером она была раз в пять побольше маленькой шавки. Между этими двумя случаями – четыре дня. Сегодня девятнадцатое, прошло трое суток, и пожарное депо недосчиталось мастифа Сиринга, который весил семьдесят два килограмма.

– Нашему монстру нужно больше еды? – спросила я вслух.

Отчего-то по спине у меня прошёл мороз, будто кто-то недобрый поглядел в упор. Без нужды я поправила амулет, висящий на цепочке вместе с крестиком, и посмотрела на ходики. Кукушка как раз выскочила, чтобы сообщить мне: два часа дня. Собирайся, ты всё успеешь сделать сегодня!

Усилием воли я заставила себя не бежать бегом, а хотя бы проверить, всё ли я собрала для поездки в Ростиславль. Документы для медицинского университета – есть.

Мои документы, паспорт и всё такое – есть.

Вещи для ночёвки, то есть, зубная щётка, пижама, чистое бельё, расчёска, крем для лица, гигиеническая помада и подводка для глаз – есть.

Сумка с настойками, без которой я из дома не выхожу – взяла. Значит, можно ехать.

Захлопнула багажник, заперла двери дома, подумала минуту и подошла к забору.

– Иван Ксенофонтович!

Сосед, копавшийся в огороде, распрямился и посмотрел на меня, ладонью прикрывая глаза от солнца.

– Что тебе, Настя?

– Мне уехать надо на денёк, если кто искать будет – скажете?

– Надолго ты?

– Я ж говорю – на день, максимум два. Больше нельзя, огурцы поливать надо!

– И то верно, – пробурчал он. – Ладно, езжай, если что – предупрежу всех, а будет что срочное, так и позвоню тебе.

– Спасибо! – я пошла к калитке.

Потом, повинуясь неясному чувству повернулась и снова его окликнула:

– Вот что, Иван Ксенофонтович, вы, как стемнеет, дверь заприте и из дому не выходите, пожалуйста.

– Что это вдруг?

– Ну, вот такая просьба. Пожалуйста, – повторила я настойчиво.

Черты лица его смягчились, и старик кивнул:

– Не выйду.

Всю дорогу я уговаривала себя перестать нервничать, и к моменту въезда в Ростиславль дошла уже до того, что подпрыгнула от гудка едущего рядом грузовика. Водитель высунулся из кабины, неслышно меня обругал и уехал.

Я нашла место, припарковалась, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

– Итак, мне нужен план, – сказала вслух. – И план будет такой: сейчас я еду в гостиницу, оплачиваю две ночи и звоню Егорову. Ужинаю в ресторане и смотрю только на левую сторону меню, а цены игнорирую. Завтра с утра отправляюсь в университет. Остальное – по обстоятельствам.

Стало легче.

Первый отель, попавшийся мне на глаза, располагался в здании, чем-то похожем на нашу больницу: старый двухэтажный особняк на набережной, слегка погрузившийся в землю за прошедшие годы. Места в нём были.

Мне достался номер на втором этаже, с окнами во дворик, о котором девушка у стойки портье сказала с тихой гордостью:

– Завтра открываем летнюю веранду нашего ресторана, вы приглашены!

– А что, у вас хорошо кормят? – спросила я рассеянно, вписывая в карточку адрес.

– Да у нас лучшие завтраки во всём городе! Сами увидите. А вечером запланирована программа, и шашлыки. И вообще!

– Очень хорошо, спасибо за приглашение, – я отдала карточку и спросила: – А обслуживание в номерах у вас есть?

– Пока нет, извините.

– Ну, ничего страшного, я прогуляюсь!

Поднявшись в номер, я первым делом вытащила телефон и набрала номер Егорова. Слушала и считала длинные гудки: семь… десять… двенадцать…

На четырнадцатом сдалась, улеглась на кровать и стала думать. Зря, кстати: я не столько разбиралась в ситуации, сколько себя накручивала.

Майор юстиции перезвонил мне минут через пятнадцать, и голос у него был бесконечно усталым, словно он только что вспахал поле и засеял его зубами дракона. Которого ещё предварительно надо было убить.

– Стася, ты как?

– Отлично, – соврала я. – Как ты посмотришь на предложение вместе поужинать? Я в Ростиславле, в отеле «Прибрежный».

– Давай, – не стал он спорить. – Зайду за тобой часов в восемь.

Ну, восемь – не восемь, никто минуты не отсчитывал, но в половине девятого мы уже сидели за столиком в уютном полуподвальном ресторанчике где-то на задворках театра. Кроме нас, здесь ужинала в отдельном зале компания человек из десяти молодых людей, да в дальнем угла шепталась пара. Мы никому не были интересны, и слава богу.

Егоров явно был сильно голоден, да и я, почувствовав запах свежего хлеба, осознала вдруг, что сегодня даже толком не позавтракала. Мы ели молча, не перекидываясь даже обычными фразами типа «Передай соль». Наконец, нам принесли кофе и мороженое, майор ковырнул его и отложил ложечку.

– Рассказывай, что случилось, – велел он.

В ответ я выложила на стол свою тетрадку и открыла на первой странице, где записала схему пропаж и свои соображения по этому поводу. Прочитав, Егоров вернулся к верхней строке и просмотрел записи ещё раз, потом взглянул на меня.

– Что ты думаешь?

– Что завтра-послезавтра оно будет искать новую жертву. Или более крупную, или более разумную. И я боюсь.

– Правильно делаешь, – кивнул он. – Слишком храбрые лежат на городском кладбище.

Официантка бесшумно появилась возле нашего столика, так что я даже вздрогнула. Она спросила:

– Ещё что-нибудь желаете?

– Знаете, а принесите мне коньяку, – попросила я. – Какой у вас есть приличный?

– Армянский не советую, он к Еревану даже не приближался, – она вдруг улыбнулась. – Возьмите вот этот, грузинский. Этот точно настоящий.

– Давайте, – я подумала ещё чуть-чуть и кивнула. – Да, точно – грузинский коньяк, граммов сто пятьдесят. И какой-нибудь сыр, типа сулугуни.

– Триста граммов коньяка, девушка, – вмешался мой кавалер.

– Будем кутить? – спросила я, когда официантка ушла.

– Тебе надо расслабиться, а я устал. И вообще, как кто-то сказал, кефир тоже не решает проблем, но коньяк хотя бы пытается.

Мы молчали минут десять, и молчание было уютным. Правильным.

Коньяк оказался хорошим, мягким и чуть сладковатым, и я почувствовала, как ослабевает тугая пружина, скрутившая мои внутренности сегодня с утра.

– Что мне делать? – спросила я наконец.

– Пока – ничего. Ты сколько собираешься здесь оставаться?

– До послезавтра максимум.

– Очень хорошо. Завтра я доложу руководству о возникшей ситуации, соберу группу, и мы поедем в ваш городок все вместе. Там ты пойдёшь к себе домой, поливать помидоры…

– Огурцы.

– Ладно, хоть тыкву. А мы отправимся ловить жруна.

– Кого?

– Если бы я был трезв, – ответил Егоров, помолчав. – Если бы я был совершенно трезв, я бы сказал что-нибудь вроде «не забивай этим свою хорошенькую головку» и отправил тебя в гостиницу.

– Но?..

– Но, поскольку трезвость моя относительна, у меня есть предложение. Мы сейчас дойдём до моего дома, сядем спокойно, и я расскажу тебе, кого вызвали ваши кирилловские умники, и почему до послезавтра можно не волноваться.

Как оказалось, жил майор совсем рядом, ресторанчик этот был у него «придворным». Придверным. Небольшой двухэтажный дом украшала пара кариатид, поддерживавших арку, ведущую во двор.

– А где же вход? – спросила я. – Пахнет как, что тут у вас цветёт?

– Шиповник у нас во дворе, – отвечал Егоров, под локоток ведя меня между кариатидами. – Мама моя посадила белый шиповник, вот он и пахнет.

– Мама? – я остановилась. – И что она подумает, если ты вот так ночью приведёшь женщину?

– Ну, я предполагаю, что она бы кинулась застилать для тебя диван в гостиной, – усмехнулся он. – Но в данный момент мама проводит время у сестры в Ереване, и домой пока не рвётся.

Со двора в дом вели две двери. Майор ключом отпер левую, и мы поднялись по крутой лестнице.

– Правый вход – на первый этаж, – пояснил он. – Но там уже лет пять никто не живёт. Музей-квартира художника Стратонова. Примерно пять посетителей за год.

– Никогда о таком не слышала, – честно ответила я.

– И не надо. Ну вот, милости прошу, будьте моей гостьей, сударыня…

Я повернулась к Егорову и хотела что-то сказать, но споткнулась о коврик и покачнулась. Он меня подхватил…

По сей день не знаю, кто из нас первым потянулся к губам другого, или это сделали мы оба, коньяк ли сказался, необходимость сбросить напряжение или что-то ещё…

Через какое-то время мы собрали разбросанную по прихожей одежду, перебрались в спальню и повторили всё на широкой удобной кровати. Не без блеска повторили, надо признать; невольно сравнивая, я подумала, что Максу есть чему поучиться. С другой стороны, что мне за дело теперь до его постели?

– Слушай, майор юстиции, а тебе к скольки на работу? – спросила я, получив возможность отдышаться.

– К восьми, – ответил он, откупоривая бутылку просекко. – Наплевать, позвоню и навру что-нибудь. Я уже две недели мечтаю выпить игристого с тобой, обнажённой и в моей кровати. И ещё нам надо обсудить твоего зверя.

– Он не мой, – ответила я, мрачнея и отодвигая бокал. – И очень хотелось бы знать, чей именно, чтобы открутить ему голову.

– Тьфу ты, опять я всё испортил!

– Нет, не ты. Но я хочу знать, кто именно взял и принёс… – я поискала слово, но на язык просилась только обсценная лексика. – Кто принёс эту гадость в мой город! И что это за гадость – тоже хотелось бы знать.

– Ладно, давай поговорим об этом. Только не здесь, не хочу портить сладостные воспоминания обсуждением жруна. Сейчас, погоди минутку.

Он вышел и тут же вернулся с тёмно-вишнёвым халатом в руках; пахло от халата знакомым одеколоном, и был он мне неимоверно длинен, так что на фалды я наступала пятками, а рукава подвернула три раза. Оставшийся без халата хозяин накинул рубашку. Мы перебрались в гостиную, причём майор не забыл прихватить бутылку просекко, сели в кресла возле холодного камина, и Егоров начал рассказывать.

Через три минуты я забыла и об игристом, и о только что покинутой постели…

– Ты сама понимаешь, что мир наш куда сложнее, чем мы можем даже вообразить, – я согласно кивнула. – Итак, иные существа, не люди, условно делятся на три типа, – говорил он размеренно, словно читал лекцию перед аудиторией. – Первый тип – это те, кто существует на ином плане реальности, я упоминал о них.

– Домовые и лешие, – кивнула я.

– Именно. Обычные люди не видят и не ощущают их, существа типа А не видят и не чувствуют обычных людей.

– А необычных?

– Ну, например, ты можешь увидеть домового, но в особых условиях. Он предупредит тебя при утечке газа или если дом загорится. То, что домовые станут готовить еду или заботиться об удобстве хозяина – сказки. Даже не мифы. Понятно?

– Вполне.

– Далее, тип Б – это, условно говоря, боги и ангелы. И их мы оставляем за рамками нашей беседы, потому что незачем тревожить столь могущественные сущности. Могу лишь добавить, что сатанисты льстят себе попытками вызвать того, кому поклоняются. Это примерно, как если бы блохи вызывали… даже не собаку, а льва. И желали, чтобы он им служил.

Я хрюкнула, представив себе этот процесс, и просекко немедленно попало мне в нос.

– Поняла? – строго спросил майор.

– Поняла.

– Поехали дальше. Существа типа В: обитатели так называемого нижнего мира, которые воюют с себе подобными за жизнь и пищу. Они рвутся в наш пласт реальности, потому что здесь для них – как для нас в ресторане со шведским столом. Ешь, хоть лопни.

– Они едят… плоть? Или разум? Или душу?

– А вот тут начинается разговор о развитии. Ну, вот тот самый жрун, которого ты так вовремя определила…

– Нет, не вовремя, – я покачала головой. – Слишком поздно. Даже глупую собачку Гульку мне жалко, а уж Сиринг!…

Егоров протянул ко мне руки и перетащил в своё кресло, так, что я уселась к нему на колени.

– Мне так жаль этого пса! – прошептал он мне на ухо. – Но всё, что мы можем сделать – это остановить тварь, чтобы больше никто не пострадал. Вернуть кого-то из небытия, увы, не могут даже боги.

– Знаю, – я шмыгнула носом. – Ладно, посади меня на место и рассказывай дальше, иначе ты так и не окончишь лекцию. Итак, жрун?..

– Обыкновенная тварь, которую можно вызвать с одного из нижних уровней бытия. Довольно случайно, кстати говоря, потому что редко кому-то нужен бывает слуга, так долго набирающий силу.

– Долго? – переспросила я.

– От месяца до трёх. В вашем случае ему удачно попалась щенная сука, это утроило поглощённые силы и сократило срок… ну, скажем так, созревания существа до полной формы.

– И всё же это именно слуга? Он не бродит сам по себе, и жрёт тех, на кого ему укажут?

– Тот, кто проводил ритуал вызова, держит в руках поводок, накинутый на энергетические каналы жруна. И командует – ну, в той степени, в какой подчинённая тварь способна понимать команды. Причём в начальной стадии его не определить, первые жертвы – мышки, крысы, бродячие кошки, кто заметит их исчезновение? Птиц, кстати, не ест, никаких.

– По диетическим соображениям? Боится орнитоза? – неудачно пошутила я.

Майор даже отвечать не стал, просто продолжил.

– Сейчас для нашего незваного гостя наступила третья стадия развития: он готов поглотить человека. Пока что будет выбирать кого-то слабого…

– Стариков? Детей? Больных? А мы сидим тут!..

– Не знаю, Стася. Наши записи начинаются с пятьдесят шестого года. Тысяча девятьсот пятьдесят шестого, – уточнил он. – Более ранние архивы, где могли быть такие сведения, погибли при пожаре.

– Так… – я вскочила и заметалась по комнате. – Мне надо ехать! У меня там соседи, старичьё же, ты сам видел! Их пальцем толкни, и упадут.

– Спокойно! – Егоров поймал меня за руку и усадил в кресло. – Как минимум два дня у нас есть, а может и больше. Твой любимец Сиринг дал запас времени, он был огромный и почти разумный. Тварь сейчас спит, а мы должны подготовиться. Мы же решили – завтра ты занимаешься делами, а я собираю группу и готовлю оборудование. Послезавтра утром мы едем в Кириллов. И ещё один момент: ты сама никуда не лезь.

– Я, между прочим, ведьма, – буркнула я.

– У тебя как у ведьмы опыта – что воды в снежинке. Может быть, тварь ты и отправишь обратно в её мир, но точно не сумеешь запечатать разлом. И найти, к кому ведёт поводок, тоже не сможешь, а это почти самое главное.

– Ты хочешь сказать… – мне даже нехорошо сделалось от этой мысли. – Ты имеешь в виду, что он может создать и ещё одну тварь.

– И ещё не одну, – мрачно кивнул майор. – К тому же это может оказаться кто-то пострашнее, чем медлительный и долго созревающий жрун.

В комнате повисло молчание. Я вдруг замёрзла в халате, поёжилась и сказала:

– Давай попробуем поспать, а? Если тебе на работу к восьми, то у тебя четыре часа. И у меня тоже.

Удивительное дело, уснула я сразу, и ни одна потусторонняя тварь не потревожила мои сны. Вставать, конечно, было почти невыносимо. Но я утешила себя мыслью, что я-то могу пойти в гостиницу и добрать ещё пару-тройку часов. А отвратительно бодрый Егоров сверкает улыбкой, хотя ему в ближайшее время сон не светит, а светит много беготни.

– Извини, но завтракать нечем. Могу предложить растворимый кофе, – сказал он, застёгивая рубашку.

– Мне в отеле обещали потрясающий завтрак, но пока что и его я тоже не хочу, – ответила я, и тут меня осенило. – Слушай, майор юстиции, а ты чего такой радостный? Может, ты просто участник всемирного заговора жаворонков против сов?

– В смысле?

– В смысле начинать работу с восьми утра – безнравственно! Но больницы и поликлиники, менты, строители и бетономешалки приступают именно в это время.

– Ну почему? – возразил майор. – Некоторые ещё раньше.

– Знаю. В Москве у меня под окном пять дней в неделю включался отбойный молоток. В шесть утра летом и в семь – зимой. И никто ничего не мог сделать, даже мой всесильный бывший муж. Я и говорю – заговор.

– Лучше объясни, почему ты никогда не называешь меня по имени? – он стоял передо мной с самым серьёзным лицом и явно требовал ответа.

И что я могла сказать? Извини, милый, но у тебя дурацкое имя и отчество, да и фамилия не фонтан?

– Не привыкла ещё, – ответила я и сбежала.

На удивление подача документов в университет прошла гладко и почти без вопросов. Немолодая дама в деканате фармацевтического факультета отсканировала и загрузила куда-то мои бумаги, включая выданное питерским институтом свидетельство об окончании четырёх курсов. Потом посмотрела строго и сказала:

– Пройдите к декану, вам нужно согласовать дату и время экзамена. У вас десять минут.

– Экзамена? – пробормотала я.

Но безжалостная судьба уже вносила меня в кабинет, на двери которого было написано «Профессор К.А. Соломенцев». Декан, худощавый седовласый джентльмен с потрясающей стрижкой и в отличном твидовом пиджаке, посмотрел на меня внимательно, прочёл что-то в своём компьютере и, сложив кончики пальцев домиком, сказал:

– Случай у вас не вполне обычный, знаете ли. Чаще наши студенты просят документы для устройства на работу, а вы вот, уже… устроились. И всё равно хотите диплом?

– Хочу, – созналась я. – Мало ли, как жизнь повернётся?

– У вас был большой перерыв в занятиях, за это время много изменилось.

– Догадываюсь. Но что же делать, буду повторять всё заново.

– А что ж вы тогда сразу не закончили?

Тут я могла лишь пожать плечами:

– Не у всех в двадцать два года достаточно мозгов, чтобы принимать правильные решения.

– А теперь достаточно?

– Надеюсь.

– Ну, хорошо… Вы должны будете сдать экзамены… ну, скажем, по фармацевтике. И по неорганической химии, – тут он посмотрел на меня внимательно, ожидая паники.

Нет уж, господин профессор, вы совсем не так страшны, как потусторонняя тварь. Химия? Отлично, сдам! Фармацевтика? Организация работы аптеки? Запросто!

– Когда сдавать, господин декан?

– Ну, если я скажу – прямо сейчас, пойдёте?

– Конечно, нет. Хотя бы пару недель мне нужно на подготовку.

– Пара недель… – он снова посмотрел на экран компьютера, пощёлкал клавишами и покачал головой. – Придётся вам учить до августа. Вот, скажем, двадцать пятого августа, в десять утра, аудитория… м-м-м… триста пятнадцать.

– Как прикажете, господин декан.

Поглядев на меня, он внезапно улыбнулся и ответил:

– Вы можете называть меня по имени и отчеству, Константин Аркадьевич.

– Как прикажете, Константин Аркадьевич, – повторила я послушно.

Выйдя в приёмную, я снова взглянула на табличку, и только тут сообразила: Соломенцев! Да я ж по его учебнику токсикологии училась ещё тогда, десять лет назад!

– Токсикология, значит, – пробормотала, выходя на улицу. – Вот интересно, что бы вы сказали, господин профессор, если бы заглянули в некоторые пузырёчки из моей сумки?