Глава 28. Дарья

Стою по правую руку от Зарецкого и переминаюсь с ноги на ногу под слишком проницательным взглядом бабули. Понятное дело, в сказочку о добром благотворителе она больше не поверит, да и врать уже нет смысла. Ну Евсей, «облаготворил», так «облаготворил»… – Поехали? – тяну губы в безмятежной улыбке и чувствую, что не получается. Бабушка всегда меня на раз-два считывала. Только вот одного понять не могу: ей наш «роман» с Зарецким не нравится или не поверила в подправленную версию нашей истории? Мы хоть в подробности сильно и не вдавались, сообщили о случайной беременности и желании сделать все «как надо», то есть съехаться, чтобы попробовать наладить отношения и пожить семьей. Говорил в основном Евсей – у него лучше язык подвешен, да и опыт в переговорах, но я тоже вставила свои три копейки про то, как он понравился мне с первого взгляда. – Молодые должны жить отдельно, – наконец изрекает ба. А я чувствую, как стекает вниз капля пота у меня между лопаток. Напряжение такое, будто я самый важный экзамен в жизни сдаю. – Поэтому я домой поеду… – Ну, ба, – вскидываюсь я расстроенно. Вообще не представляю, как она после такой сложной операции одна со всем справляться будет? Кто ей в магазин ходить будет или мусор выносить? Это здесь, в реабилитационном центре, ни готовить, ни прибираться не нужно было. Я потому и не ездила почти бабулю навещать – дорога в область слишком дальняя, да и она сама запретила, заботясь о том, чтобы я не уставала лишний раз, а готовилась к защите диплома. Знала бы она… – Не спорь, Дарья! – строго осекает бабуля. Внутренний стержень в ней не сломала даже болезнь. И я, насколько сейчас переживаю за нее, настолько же горжусь и восхищаюсь. – Вам привыкать друг к другу нужно, притираться, зачем вам старуха в квартире? – Бабуля, у Евсея такая огромная квартира, что мы даже и не заметим друг друга, – увещеваю я. – Он только рад будет, если ты переедешь, – толкаю Зарецкого в бок, и тот с готовностью подтверждает: – Валентина Игнатовна, – я слышу в его голосе непривычное уху почтение, и начинаю думать, что у меня на фоне стресса начались слуховые галлюцинации. На моей памяти миллиардер еще ни с кем так уважительно не говорил. – У нас дома все уже готово для вашего проживания. Я буду рад видеть вас в гостях, тем более Дарье, – гад пользуется моментом и прижимает меня теснее к себе, – так будет спокойнее. Ей ведь нельзя сейчас нервничать. – Спасибо за приглашение, Евсей, – кивает бабуля. – Мне очень приятна твоя забота и о моей внучке, и обо мне, но я свое слово сказала. Дома и стены лечат, а вам приживалка в моем лице ни к чему. Я умолкаю. Знаю прекрасно, что пытаться переспорить бабушку – заранее гиблое дело. Расстраиваюсь конечно, но в то же время подспудно радуюсь, что не придется каждый день играть влюбленную пару и чувствовать себя под прицелом. – Надеюсь, против сиделки вы не будете? – уточняет Зарецкий, видимо тоже распознавший в лице моей бабули крепкий орешек. – Помощь с радостью приму. Мы пьем чай в нашей маленькой кухоньке. Я вяло ковыряю купленный по пути торт, бабушка пьет заваренный кипятком чернослив и курагу, а Евсей просто выглядит чем-то чужеродным в незатейливой, далекой от моды обстановке. Хотя, надо отдать должное, Зарецкий старается. Исправно хлебает из самой большой кружки в доме и даже два куска торта с аппетитом уплел. Нина Викторовна, нанятая сиделка, уже проинструктирована, одобрена бабулей и сидит в гостиной в ожидании пациентки. И это еще одна деталь, за которую я почти до слез (так легко выступающих сейчас!) благодарна боссу. Ведь он не взял первую попавшуюся, я знаю – видела, как выбирал, а умудрился подобрать именно ту, что пришлась по душе моей бабушке. Наверное, это многого стоит. И если бы не обстоятельства, связавшие нас, я бы смотрела на Евсея совсем другими глазами. «Если бы не обстоятельства, он бы на такую, как ты, вообще не взглянул» – тут же подсказывает внутренний голос, и я бросаю эту мысль. Не хочу ее думать! Я вижу, как ба начинает устало прикрывать веки, откидывается немного на спинку кухонного диванчика, и даю Зарецкому знак, что нам пора. Уходить из родного, такого привычного дома совсем не хочется. Но я должна миллиардеру за лечение бабушки, и беременность никак этот долг не списывает, а, к сожалению, даже усугубляет. И как бы ни пугала меня новая роскошная жизнь, отказаться от нее сейчас мне никто не позволит. Да и ребенок имеет право не только на маму, но и на папу, каким бы черствым и расчетливым тот не был. Это потом, когда все успокоится и придет на круги своя, можно уже будет решать, в каких отношениях оставаться с Зарецким и как воспитывать ребенка. А пока что выбора особого нет. Сама на это подписалась. «Зато бабушка идет на поправку!» – говорю мысленно сама себе, и становится легче. – Прости, ба, – шепчу на прощание, обнимая бабулю и извиняясь за все скопом. Точно знаю: она поймет. – Все хорошо будет, – ее руки слабо прижимают меня к мягкому сухому телу, и такой родной и знакомый запах обволакивает, что хочется снова расплакаться. – Не руби сгоряча, дочка, дай вам шанс. Но и через себя не переступай, не ломай себя, – дает на прощание совет бабушка. А потом обнимает также Евсея и называет «сынок». Что она шепчет ему, я не слышу. Очень скоро огромная и баснословно дорогая машина увозит меня из привычной в новую жизнь, и я не знаю, смогу ли в нее вписаться.