28

Она, как всегда, говорит на повышенных тонах, и из всех комнат в прихожую начинает сползаться семья.

Аня, Артём, Алиса, даже Семён.

У Нины есть еще один сын. Четвертый ребенок. Ему двадцать шесть, и он уже много лет живет в другом городе с женой и дочкой. Нину знать не хочет. А она, она жалуется на него всем, кого только встретит, мол, какого неблагодарного урода вырастила. Она ли? Она его только лупила. Андрей родился, когда Нине едва семнадцать исполнилось. Залетела на выпускном. Парень слился. Поэтому воспитание Андрея тоже легло на деда.

— И тебе привет, — вздыхаю. — Как дела?

— Плохо. У нас по-другому бывает разве? Я в пять утра за товаром выезжаю. Дом на тебе останется. И малые тоже. Если успею все, вернусь ночью, если нет, то в воскресенье.

Нина торгует одеждой на рынке. Ездит по ближайшим поселкам и небольшим городам на той самой пятерке Семёна. Денег это приносит немного, потому что бизнесмен из Нины никакой, к сожалению.

— Ладно. Я тут за всем пригляжу.

— Ну естественно. Зря ехала, что ли, — фыркает тетка. — Есть будешь? У нас макароны.

— Не хочу.

— Что, все? Зажралась уже в своей Москве? Быстро, однако.

— Я просто хочу спать.

— Ну-ну. Кстати, прохлаждаться завтра некогда тебе будет, учти. Нужно батареи на кухне покрасить, окна все перед зимой вымыть, шторы, тюль выстирать, у кроликов почистить, на чердаке прибраться, ну и пожрать приготовить не забудь. Не на курорт приехала. Мы и так зашиваемся. Это ты там в Москве прохлаждаешься. По клубам бегаешь, — злобно смеется. — На какие шиши? Подцепила уже кого, что ли? При деньгах хоть?

— Спокойной ночи, — взмахиваю рукой и иду к девчонкам в комнату.

— Зря я тебя в детдом не сдала, дрянь такую. Никакой благодарности. Растишь, поишь ее тут! — вопит мне вслед.

Замираю. В груди снова разрастается это гадкое чувство.

— Тетка у нее плохая. Посмотрите-ка! Такая плохая, что десять лет лишний рот кормила, одевала! Дрянь ты неблагодарная!

Нина срывается на слезы. Что-то причитает, повиснув у Семёна на груди.

— Ты это, — вмешивается он, — нормально с Ниной говори. Вырастили тебя здесь как родную, о таком помнить нужно.

— Прости, — обращаюсь к Нине и прячусь в комнате.

Когда я жила дома, спала на раскладном кресле. Вот его для себя и разбираю. Быстро застилаю постельное белье, переодеваюсь и забираюсь под одеяло, даже не умываясь. Не хочу отсюда выходить.

Свет гаснет. Девчонки еще какое-то время шепчутся и хихикают. Я же крепко зажмуриваюсь.

Ну почему я такая? Могла бы просто отказать. Не ехать сюда.

Отказать…

Как отказать? Нина права. Она не отдала меня в детский дом. Не бросила. Я должна быть ей благодарна. Должна. Только почему так люто ненавижу ее в душе? Так сильно ненавижу!

* * *

Утро субботы начинается в половине пятого. Я слышу, как собирается Нина, и выхожу из комнаты. Вижу, как Семён бегает перед ней на задних лапках. Ниночка то, Ниночка се.

Пользы от него нет. Но Нина за него держится. Он во всем ее слушается, всему потакает и обвешивает глупыми комплиментами.

— Булочка моя, ты там на себе много не таскай, — напутствует своей благоверной Семён.

Мои глаза закатываются сами собой. Вместо того чтобы поехать с ней и самому таскать баулы, он проявляет очередную заботу на словах.

Дожидаюсь, пока они выходят из дома, и иду готовить завтра. Анька прибегает почти сразу, на шум скворчащей сковородки. Ей шесть, и она единственная, кого еще радуют эти ранние подъемы.

— О, блинчики! — садится за стол.

— Будешь?

— Ага. Варенье сейчас достану. А ты не уедешь больше, Поль?

— В воскресенье уеду.

— Да? — ребенок сникает. — Жалко. Я думала, мы опять все вместе будем жить.

Молчу. Ну что я могу ей ответить?

— Чай налить? — спрашиваю, меняя тему.

— Буду. Давай.

— Ребят тогда буди. Я пока заварю.

— Хорошо.

Анька убегает. Алиса с Артёмом подтягиваются минут сорок спустя, они уже подростки. Ему пятнадцать, ей тринадцать. Ранние подъемы в выходные явно не то, о чем они мечтают, как и я, впрочем.

Мы завтракаем, а потом они помогают мне с покраской батарей, кроликами, занавесками и едой на обед и ужин. В восемь вечера я валюсь с ног. Оказывается, мы быстро отвыкаем от домашних дел, если хоть немного с ними не сталкиваемся. Я полтора месяца в Москве, а дом уже кажется мне чужим, как и все дела, что нужно в нем переделать.

— Полин, я к пацанам пойду? — спрашивает Артём, заглядывая в зал. Я сижу на диване и пялюсь в телевизор, совершенно не вникая в то, что там идет.

— Ненадолго. Хорошо?

— Ок. Дверь изнутри закрой. Мамкин придурок бухой придет, пусть на терраске спит, — злобно смеется. — Я, если поздно приду, через чердак залезу.

— А я к Тане, у нее сегодня ночую, — добавляет Алиса. — Мама знает.

— Ладно.

В десять читаю Ане сказку на ночь и, погасив свет, возвращаюсь к телевизору. Там меня и вырубает.

Просыпаюсь от хлопка входной двери, которую изнутри я так и не закрыла. Вздрагиваю и смотрю на часы. Половина седьмого утра.

— Полинка, ты чего здесь?

Семен заглядывает в комнату и зажигает верхний свет.

— Задремала на диване, — щурюсь, чуть прикрывая глаза ладонью.

— А-а-а. Я вот Аньке купил, — показывает коробку с куклой. — Шабашка подвернулась.

— Хорошо, — зеваю и поднимаюсь на ноги.

Аня — единственная родная дочь семена. Все остальные дети Нины от разных мужчин.

— Ты на Нину не обижайся, она баба хорошая, многое пережила, просто.

Бросаю на Семена вопросительный взгляд, к тому моменту мы оба оказываемся на кухне.

Хочется в этот момент припомнить, все те унижения, через которые я прошла из-за Нины, но я молчу.

— Чай будешь? — предлагаю Семену, чтобы закончить этот разговор.

— Буду. Аня, как узнал, что ты приедешь, всю неделю только о тебе и говорила.

Улыбаюсь. Разливаю чай по кружкам. Аню Семен любит, каким бы лодырем он ни был, за Аньку последнюю рубашку отдаст.

— Я и для Ниночки моей подарок купил, — тянется в карман штанов.

Понятия не имею, зачем он все это мне говорит, если честно.

— Вот, — открывает красную бархатную коробочку, в которой лежат серьги.

— Красивые, — киваю и слышу хлопок входной двери.

— Ах ты дрянь. Мужика моего окрутить решила?! Вырастила проститутку на свою голову, — вопит Нина и бросается на меня разъярённой фурией.