Глава 10

Комната за ночь выстыла… или же меня морозило? В окно заглядывало солнце, а внутри стоял холод. Я стиснула зубы, чтобы не стучали. Поморщилась от боли в горле. Прекрасно, еще заболеть не хватало.

Внезапно холод, сковывающий меня по рукам и ногам, отступил, и стало невыносимо жарко. Я выпуталась из одеяла, отодвинула подушку, вытерла со лба капли пота. Тело, налитое слабостью, отказывалось подчиняться, я не могла подняться на ноги, как ни старалась. Сдалась, заснула вновь.

Проснулась, когда солнца за окном видно не было — ушло на другую сторону. Но здесь оно хотя бы есть, не то что в Элерии.

Превозмогая боль в мышцах, я доковыляла до кухни. Никаких лекарственных порошков, никаких трав у меня не было. Купить тоже негде, единственное все еще жилое поселение — Печоры, моя деревня. Следом Ломарево, но до него не добраться. Я и до Печор не дойду, а возничего вряд ли где-то сейчас найдешь.

Отыскала в холодной кладовой куриные ноги, они уже пахли не очень приятно, но еще не до конца испортились. Затопила печь, поставила вариться бульон. Невесть какое лечение, но хоть что-то. Жирный, наваристый бульон придаст мне сил — есть что-то кроме него я не смогла бы, горло драло словно наждачкой, глотать было больно.

Мало того, что совсем одна, так еще и простыла.

День я провела в постели, изредка спускаясь в кухню, чтобы разогреть и выпить бульона. Меня бросало то в жар, то в холод, огонь в камине я поддерживала как могла. Засыпала — он потухал, просыпалась — подбрасывала в тлеющие угли поленья, засыпала снова.

На следующее утро я перестала что-либо соображать. Сил, чтобы спуститься в кухню, уже не было. Жар больше не прекращался, а становился все сильнее. Одежда промокла насквозь, промокла и простыня. Болело горло, болела… грудь. Что-то под ребрами. Глубоко внутри. Я кашляла так часто, что, вполне возможно, боль в легких появилась из-за этого. О худшем думать не хотелось.

Еще один день. Я видела, как угасал свет за окном, наступала ночь, после она сменялась солнечным светом, но вскоре вновь приходила, заполняла мою комнату темнотой. Камин я не топила, не могла встать. Я видела то сгущающиеся тени в углах, то неясные фигуры, кружащиеся по комнате, но даже испугаться не могла: ослабла. Понимала, что фигуры мне мерещатся.

Проваливалась в сон. Выныривала из него ненадолго и вновь тонула во мраке. Ни звука с улицы не слышала, ни звука в доме. Про себя молилась, чтобы пришел Эйнар, хоть зачем! Может, у него еще есть дела на Земле, разве нет?

Хоть кто-нибудь.

— Помогите, — прохрипела я.

Мой голос был не громче шелеста ветра. Да и кого звать? Дом пуст и, очевидно, зачарован от непрошеных гостей.

Слабость не отступала, к ней примешался ужас. Я видела больных, которые жаловались на жар и боль в груди — все они неизменно умирали. Я не могла так сглупить, не могла! Нужно было украсть у Нинки какой-нибудь теплый тулуп, незачем было идти в такую даль в одном ночном платье.

Но что жалеть о сделанном, если последствия уже начались.

Не знаю, сколько дней я провела в постели. Перестала их считать. У кровати стоял кувшин с водой, и это единственное, до чего я дотягивалась. О том, чтобы встать и поесть, не было и речи.

Я слышала стук. Он доносился откуда-то снизу, и я решила, что мне вновь мерещится. Прошептала в темноту, чтобы размытые фигуры убирались и прекратили стучать, но стук повторился. Потом я услышала голос.

— Хозяйка!

Женский или мужской? Не разобрать. Кто-то тарабанил по двери, а следом принялся бить в окна.

— Хозяйка!

«Здесь я!»

Мне казалось, что я ответила вслух, но нет. Я вновь провалилась в сон.

Кто-то тряс меня за плечо. Я чувствовала запах выпечки и почему-то мокрой шерсти. Попыталась открыть глаза, но тщетно: они словно слиплись. Я лежала на боку, меня перевернули на спину. На лоб легло что-то холодное, невероятно приятно остужающее мое разгоряченное тело. По коже пробежали мурашки от удовольствия.

— Петь, давай. — Женский голос звучал тихо.

В губы чем-то ткнули, в нос ударил мерзкий запах. Между сном и явью, в каком-то тумане, в котором я находилась, мелькнула мысль: «Это Марфа и Петр Роговы».

Я их вспомнила и тут же забыла. Откуда я их знаю? Позже, постепенно, я разматывала эту мысль как клубок, и до меня наконец дошло, чьи голоса я слышала.

Время от времени в меня вливали горькое пойло, меняли полотенце на лбу, обтирали шею, руки, грудь и ноги.

Жар спал, меня вновь начало морозить. Сверху на меня легло что-то тяжелое, и я заснула. Хотелось бы верить, что не навсегда.

* * *

Ронан

Впервые за много дней метель стихла. Ветер нес поземку по застывшему верхнему слою сугробов, проникал в пещеру сквозь щели в импровизированной двери. Ронан сделал ее из толстых веток и веревок — веревки достал в ближайшей деревне, когда ходил туда за необходимыми мелочами и теплой одеждой для себя и Тони.

В клубах пара, исходящего от горячего источника, Тоня устроила себе что-то вроде ванной. Здесь у нее стояли банки с шампунем, маслом для волос. В металлической коробочке из-под печенья лежали куски разнообразного мыла: клубничное, малиновое, оливковое и еще одно, какое-то страшно вонючее — его использовали для стирки вещей. Ронан нашел для нее все это, чтобы порадовать ребенка хоть чем-то в их серых буднях.

В выемке в скале Тоня держала полотенце, пушистый халат и тапочки. Совсем как дома, только в скале. За столько дней она привыкла называть эту пещеру домом.

Спала она поначалу у горячего источника, потому что так теплее, но было очень сыро. Когда Ронан раздобыл для нее матрас, набитый конским волосом, и пуховое одеяло, Тоне пришлось перебраться поближе к выходу — холодно, зато сухо. Относительно сухо.

Ронан спал в туннеле, который находился сразу за маленьким озерцом, Тоня туда никогда не ходила. Так, безмолвно, они поделили пещеру и хозяйничали каждый на своей стороне.

Правда, кухня у них располагалась в Тониной «спальне», у выхода, чтобы дым от костра сразу вытягивало на улицу. Возле кострища стояла плетеная корзина с кое-какой снедью из того, что долго не портится, а мясо хранилось в снегу на улице. Ронану приходилось часто проверять его — не съел ли кто? Но на такую высоту могли забраться разве что горные козлы, а они мясо не едят. Волков здесь было не видно и не слышно, они охотились ниже по склону.

Сегодня Тоня проснулась пораньше. Ронан обещал, что они позанимаются колдовством, и девочка с нетерпением ждала, когда он проснется. Развела костер, поставила на камень ковш, в котором они варили еду и кипятили воду для чая, принесла в ковш снега. Вскоре он начал подтаивать снизу, пока не растворился совсем. На поверхности воды плавал мусор, Тоня подцепила пальцами несколько веточек, выбросила их на пол. Вода забурлила, от ковша повалил пар.

Тоне пришлось научиться готовить: Ронан иногда уходил на целые сутки. К тому же не было ничего сложного в том, чтобы засыпать в кипяток крупу и помешивать ее, пока вода не выпарится.

Тоня отложила палку, которой размешивала кашу, накрыла ковш крышкой. Высунула нос на улицу: хорошо сегодня, свежо и морозно. Мороз — это вам не метель, в мороз главное — потеплее одеться, а в метели можно сгинуть. Впрочем, она теперь знала заклинание, с помощью которого можно было греться изнутри — никогда не замерзнешь и других согреешь.

— Снова поднялась с рассветом, пташка?

Тоня радостно обернулась к дяде.

— Ты долго спал. Я поесть приготовила, садись.

— Слышала ночью что-нибудь? — Ронан открыл крышку, вдохнул аромат каши. — Пшенная? Спасибо. Голоден как зверь.

— Слышала. — Тоня опустилась на пол возле костра. Ей тоже не мешало позавтракать, и они по очереди запустили ложки в ковш, сняв его с огня. — Ревел кто-то. Медведь?

— Надеюсь, что нет. Не думаю, что здесь водятся медведи.

— А где они водятся?

— Внизу у подножия скал и в полях, но в основном у океана: там для них пищи больше.

Тоня проглотила кашу, потянулась ложкой еще за одной порцией.

— Тогда — дракон?

Ронан перестал жевать, с прищуром посмотрел на племянницу.

— Дракон… Может быть.

— Дядя Эйнар нас ищет. — Тоня кивнула самой себе. — Надо дать знать, где мы.

— Нельзя. Он не стал бы искать нас так скоро.

— Прошло уже две недели, дядя Ронан. Это «скоро»? Мне тяжело здесь. — Она вздохнула. — Не думай, что я плакса какая…

— Я так не думаю.

— Правда?

— Клянусь. Ты очень сильная девочка, очень. Я рад, что у моей сестры родилась именно ты. Нужно еще немного подождать, прежде чем мы сможем отсюда уйти. Ты справишься, я верю.

— Справлюсь. Но мне грустно. Я скучаю по другим детям и по тете Аглае. Вдруг у нее что-нибудь случилось? Мне снился дурной сон.

— С тетей Аглаей все хорошо, она в замке, я же говорил.

— Ладно. — Тоня пожала плечами.

Она съела еще немного, помыла свою ложку в чашке с растопленным снегом, положила ее в сумку, где они с Ронаном хранили всякую мелочь. И все-таки ей снился плохой сон, и сердечко было не на месте — что-то случилось, но с кем и что?

Пока Ронан расчищал площадку для занятий, Тоня бродила по сугробам, смешно проваливаясь в снег по колено. Она руками откапывала себя, смеялась, ложилась на живот и дальше двигалась ползком, потом снова вставала и проваливалась. Так она потеряла сапог. Растерянно вытащила ногу, заглянула в яму…

— Дядя Ронан? А под снегом и должно быть так темно?

— О чем ты?

— Там что-то черное.

Тоня наклонилась к ямке, протянула руку и коснулась пальцами чего-то, напоминавшего натянутую ткань. Как на крынке с медом — бабуля так затягивала крынки. Девочка царапнула это что-то ногтями, и оно порвалось, а под ним показалась пожухлая трава. Под снегом и должна быть трава, но как ее освещает солнце? Солнца в Элерии не существует, а такого, чтобы прямо под снегом светило, — тем более.

— Дядь Ронан! — Тоня села, забыв о сапожке. — Подойди ко мне.

— Застряла? — Ронан в последний раз сгреб остатки снега ногой и двинулся к девочке. — Говорил же: не лазай по сугробам, промокнешь или обувь потеряешь. Что там у тебя?

Тоня ткнула пальцем в ямку. Ронан долго смотрел внутрь, а его брови ползли все выше.

— Что это, дядь Ронан?

— Еще одна прореха, — ответил он хрипло. — Тонька, не против перенести занятие?

— На Землю? — Девочка вытаращила глаза, проигнорировав вопрос. — Мы можем уйти в нашу усадьбу?

— Если нам повезет, — неопределенно ответил Ронан. — Надо раскопать снег, хотя бы немного. Я могу дотянуться до бреши, но весь не помещусь.

— А почему мы ее видим?

Маг замер. Перевел взгляд с ямки на племянницу.

— Почему… — задумчиво произнес он. — Хороший вопрос, но сложный, так что останется без ответа.

— В усадьбе мы прыгали в насыпь, у дяди Эйнара — в окно. Но ни там, ни там не было видно ни подвала, ни комнаты в башне. И сама прореха незаметна была.

— Ну, значит, эта какая-то другая. — Ронан уже раскопал достаточно большую яму, протянул руки к Тоне. — Иди-ка сюда, вместе туда пойдем.

— А если мы не на Землю попадем? А если далеко от усадьбы? А если прямо перед мордочками виверн?!

— Вернемся тогда. Мы выйдем, посмотрим и, если заметим что-то опасное, сразу сбежим сюда через эту же брешь.

Тоня согласилась, вцепилась руками в плечи мага, и тот спустил ноги прямо в прореху. Они выпали в сырую траву из воздуха с расстояния не выше чем в длину руки. Ронан помог Тоне отряхнуться и осмотрелся. Опушка хвойного леса, в зоне видимости — ни намека на деревню или город. Сколько идти до ближайшего поселения — неизвестно, но Ронан был готов рискнуть. Все лучше, чем куковать в горах.

Он обернулся к бреши. Та походила на рваную дыру в тряпке: свисали «лохмотья» этого мира, а за ними виднелся снег и серое небо Элерии. Сложновато будет возвращаться — хоть лестницу или пень какой-нибудь подставляй.

— Ого, — восхищенно протянула Тоня. — Словно мир порвался.

— Похоже на то. — Ронан протянул руку к краям прорехи, потрогал их пальцами.

Материя этого мира ощущалась как нечто липкое, мягкое. Маг поддел один из клочьев, попробовал приладить его на место — прореха стала меньше размером, но когда Ронан убрал руку, клок вновь повис рваной тряпкой.

— Можно ли зашить ее нитками? — спросила Тоня.

Ронан рассмеялся.

— Думаю, нет. Но нам нужно как-то ее скрыть. Поселений вроде не видно, но одно из них может быть недалеко. Если кто-то наткнется на это… — Он замолчал. Думал. Осматривался. — Понятия не имею, чем ее прикрыть.

— Странно будет.

— Что?

— Если ты закроешь дырку ветками, то ветки будут висеть в воздухе и кто-нибудь точно обратит внимание. А так, может быть, и нет.

— Ты на удивление умная девочка, — улыбнулся Ронан. — Согласен, оставим так. Найдем поесть, взглянем на местность и сразу назад, хорошо?

— Мы могли бы найти усадьбу, дядь Ронан. Виверн же тут больше нет? Дядя Эйнар говорил, что как-то отзовет их из этого мира, а я маленькая, меня не заметят. И вообще, все уже, наверное, думают, что я в Элерии.

Голос Тони звучал жалобно, сердце мага сжалось. И правда, почему бы не спрятаться на Земле снова? Получалось же раньше. К тому же Эйнар и впрямь обещал как можно скорее дать западному королю знать, что находится в Элерии.

Девочке нужен теплый дом и нормальная еда, хватит с нее и двух недель, проведенных в пещере. Ронан не стал ее разочаровывать тем, что они могли быть не то что далеко от Клещина, а вовсе в другой стране или даже мире.

Первое поселение они обнаружили спустя сутки в дороге. Перед этим ночевали в поле, греясь заклинаниями — благо Тоня действительно выучила каждое из них назубок, и тетрадь ей уже не требовалась. Костер не разводили, чтобы не привлекать внимания к дыму, да и огонь им был не нужен: ни одного зверька поймать не удалось. Животы урчали от голода, голова начинала кружиться от слабости, но вот впереди показался первый дом… Он же был последним.

— Хутор, — сказала Тоня. — Мне бабуля рассказывала, что хутор — это один домик и прилегающие к нему земли. На них может быть лес, озеро, картофельные поля, пасека. Да что угодно может быть, а может, и ничего.

— И целая семья, которая почему-то решила жить вдали от людей, — пробормотал Ронан.

Он считал подозрительными тех, кто жил особняком. С другой стороны, семья или один человек, живущий вдали от других селений, никому не расскажет о мужчине и девочке, странствующих без вещей.

— Попросимся к ним на ночлег, может, и накормят? — предложил Ронан.

Тоня согласилась. Она устала, начинала зевать и едва переставляла ноги, но крепко держала своего дядю за руку и была готова остановиться хоть на хуторе, хоть снова в поле.

Из небольшой будки залаял пес, услышав их, но наружу не выскочил. Гавкнул еще пару раз и затих.

На лай из дома вышел мужик: косматый, с бородой до груди, в кожаных сапогах и телогрейке. Мутные глаза глядели по-доброму. Подслеповато прищурившись, он осмотрел гостей.

— Чьи будете?

— Из Клещина идем, — не моргнув глазом ответил Ронан. Он надеялся, что этот мужик уже слышал о разрушенном городе — вряд ли, конечно, но вдруг. — Позвольте нам переночевать в вашем доме? Всего одну ночь, и мы пойдем дальше.

— Девчонка замерзла, поди, вся. — Мужик кивнул на Тоню, жмущуюся к магу. — Заходите, оставайтесь. Слыхал я, нет больше Клещина? Я в город-то редко езжу, но вот был недавно. Говорят, птицы огненные прилетали. Думал, перепили, что ль, все, раз им такое мерещится? Взял да поехал в Клещин, а там ворота даже днем наглухо заперты. Я уж и так просил стражника впустить меня, и этак, да все одно твердит: иди отсюда, не впущу. Чем я ему не понравился, уж не знаю.

Болтливый мужик, это хорошо. За минуту Ронан узнал, что они с Тоней все-таки на Земле, к тому же, судя по всему, недалеко от нужного им места. Или ненужного? Как вот понять, стоит ли соваться туда? Они прямо как преступники, возвращающиеся на место преступления, где их и ловят.

— Из мертвых, что ль, птицы огненные восстали, аль легенды ожили, — вздыхал Потап, бросая очищенную картошку в котелок.

Ронан топил печь, Тоня грелась на лавке, закутавшись в медвежью шкуру.

— Брешут, поди. — Потап фыркнул. — Ну какие огненные птицы, верно говорю?

— Не существует их. — Ронан кивнул. Он оторвал бересту с полена, сунул в топку. — Город сгорел, это точно, но как и почему — кто знает.

— И долго вы шли? Тут пешего ходу-то дня три, поди, а по такой погоде и того больше.

— Да вроде не очень холодно.

— Не холодно, а грязь от ливня позавчера вон как развезло.

— Да-да, — влезла в разговор Тоня. — Ливень был ой какой!

Никакого ливня они, конечно, не видели. Позавчера они ремонтировали дверь, сломанную метелью.

— Но вы чистые, я смотрю, — заметил Потап. — Стирали где?

— Не лезли в грязь, — ответил Ронан осторожно, не зная, есть ли по дороге сюда из Клещина какой-то водоем.

— Что думаете дальше делать?

Ронан задумался. Закрыл дверцу топки, когда береста вспыхнула и затрещала смола на поленьях, окинул кухню внимательным взглядом: маленькая, чистая. Печь в углу добротная, у окна — стол и лавка. Тумбы имеются, в них посуда хранится. В доме есть еще комната с одной кроватью, тоже крошечная.

Здесь они только переночуют, оставаться точно не станут. Потап и не предлагал, но почему-то Ронану казалось, что он бы не отказался от соседей. Одиноко Потапу здесь было, вон как много болтает с первыми встречными.

— К матери моей пойдем, — сказал Ронан, когда молчание затянулось.

— Мать есть? Это хорошо. — Потап цокнул языком. — Я-то свою потерял на войне. Лекаркой она там была, раненых лечила. Там, в шатре больничном, враги ее и закололи.

— На какой такой войне? — заинтересовалась Тоня.

— На самой обычной. Не знаешь, что это такое, мелкая?

— Не знает, — ответил за девочку Ронан. — Рано ей еще.

«Ничего не рано», — подумали и Ронан, и Тоня. Но вслух этого не произнесли, только переглянулись. Тоне может не посчастливиться самой поучаствовать в войне, но Потапу незачем даже намекать на это. Тоне пять, вот и все, ни о войнах, ни о смертях она ни сном, ни духом.

Скромный ужин съели в тишине. Картошка с солью после суток голода показалась самым вкусным лакомством на свете, так что жаловаться не приходилось. Потап вытащил из подпола крынку молока, а из тумбы — мешочек рассыпчатого печенья.

— Из поездки привожу, бывает, что-нибудь этакое, — сказал он. — В этот раз печенье вот, в прошлый — пряники.

— А зачем ездишь? — спросил Ронан, желая занять Потапа разговорами о нем самом, чтобы тот не задавал неудобных вопросов. Удобные у него уже закончились. — Видел, загоны имеются, скотину держишь?

— Держу коров, свиней, коз и уток. Пасека чуть дальше в поле — скоро пчел в зимник перевозить буду. Лошадей развожу, в поле пасутся. Хорошо здесь, спокойно, только вот волки повадились птицу тащить, медведи на лошадей охотятся. Потерял гнедого Тумана недавно, а следующей ночью половину уток разорвали. Жалко, да что поделать? Что я один-то могу, хоть и с ружьем? Напарника бы мне. Звал я братца своего, тот наотрез отказался, не деревенский он стал совсем. Как в город после мамкиной погибели переехал, так ни шагу оттуда.

— Давно погибла?

Потап не зацепился за странный вопрос, легко ответил:

— Так давно уже, война-то когда была. Ничего-то вы, городские, уже не помните. Сорок лет всего прошло, а только в деревнях и помнят те годы. Как забыть-то? Мы ведь тут своими руками поля пахали, урожай собирали и на фронт отправляли. Бабы одежу вязали, шили, сундуками посылали. Эх вы, молодежь!

Ронан не стал спорить. Усмехнулся про себя — молодежь! Это в сорок три года. Впрочем, когда на Земле в последний раз была война, ему, получается, было всего три. Но даже будь он старше в то время, откуда ему было знать о войне в другом мире, о котором он ни сном ни духом? Он слышал о Мире-За-Стеной только то, что тот существует, но каков он — нет. Впервые он попал сюда, когда Эйнар отвел его в усадьбу.

Тоня клевала носом. Задремала сидя на лавке. Ронан осторожно взял ее на руки, чтобы не разбудить, а Потап указал в сторону спальни. Значит, уступит кровать ребенку, добрый мужик. Ронан уложил девочку на комковатый матрас, набитый чем-то напоминающим то ли шелуху гречихи, то ли солому, укрыл колючим шерстяным одеялом. Тоня полностью одета, не должен грубый ворс исколоть нежную кожу.

Ронан вернулся в кухню, Потап убрал крынку с молоком и печенье, вместо этого достал из тумбы пузырь с чем-то мутным.

Спустя час они вспоминали прошлое, в основном — прошлое Потапа. Ронан благоразумно поддакивал, а сам темы для разговора не предлагал. Не хватало еще проговориться. В общем-то, он мог бы запросто стереть Потапу память, вычеркнуть из нее и себя, и Тоню, но ему не хотелось этого делать. Люди после вмешательства в их память неизменно сходят с ума. Не сразу, постепенно…

В тот раз, на рынке, защищая Аглаю, он воспользовался ментальным заклинанием со злости. Надеялся, что Аглая не станет винить его за это, когда узнает, что тех людей уже не спасти. Кто там был? Кажется, ее муж и три соседки. Ронан давал им примерно полгода до того, как они начнут терять связь с реальностью.

Он не считал себя жестоким, не в этом случае — те люди обидели ни в чем не повинного человека, а он обидел их. Глаз за глаз, как говорят на Земле.