ГЛАВА 2

Я дернулась влево, вправо, застыла на месте. Одной рукой стискивала ручку корзины, другой – плечо Тони. Зашуганная всего за одно утро девочка дрожала и всхлипывала, искренне не понимая, почему все эти дядьки и тетки сотворили такое с ее бабушкой и гонятся за ней. Мельник Иван, здоровый сильный мужик, мог бы с легкостью оттолкнуть меня, забрать Тоню и… Не хочу думать, что собираются с ней сделать. Утопить – в лучшем случае. Но он стоял в нескольких шагах от нас, нервно тряс хлыстом и все время оборачивался – где-то там, чуть поодаль, в телеге сидел мой муж. – Аглая! – Нарочито ласковым голосом мельник выдернул меня из оцепенения, и я шагнула назад, подальше от него. – Девчонка тебя заколдовала, понимаешь? Уведет в болото, сгинешь! – Я ничего не к-колдовала-а-а! – заревела Тоня. Иван и ухом не повел. – Отойди от нее, иначе силой заберу, и Степка противиться не станет! – Че ты с ней церемонишься? – гаркнул Степан из темноты. – Время только зря тянешь, а она колдовства наведет, сам не заметишь, как пойдешь за нею! От бессилия я чуть не взвыла. Бороться с двумя мужиками – бессмысленное дело, да даже с одним! Но девочка так отчаянно впивалась в мою ногу пальцами, так горько плакала, что я думала только о ней. Иван чертыхнулся, перекрестился для пущей смелости и потянулся к Тоне. – Отпусти нас, – выдохнула я, отступая еще. – Мы далеко уйдем, и Тони в деревне вы больше не увидите. – Мы-то от зла избавимся, а другие? Куда ты ее поведешь? Объяснять ему, что Тоня никакое не зло и точно не преемница старой ведьмы, было незачем. Он ни за что не поверит, да и в деревне все давным-давно перестали меня слушать. Я постоянно пыталась доказать невиновность ребенка с таким же усердием, с каким в своем детстве искала тепла по соседям. Иван схватил Тоню за локоть, девочка заголосила и задергалась, вырвалась из моей руки. На нее сыпались ругательства мельника, из телеги доносилось: «Поторапливайся!» Не раздумывая, я вытащила нож из корзины и с размаху вонзила лезвие в ногу Ивана. Тот заорал еще громче, когда Тоня, изловчившись, впилась зубами в его руку. Мы припустили по полю со всей скоростью, на какую были способны. Мельник не сумеет догнать, Степан тоже не станет: он Тоню как огня боится. А даже если решит кинуться за нами, то телега по заросшему гречихой полю не проедет. Разве что по тропе, да мы нарочно держались от нее подальше. – Скорее, Тонечка! – умоляла я ребенка и тянула ее, тянула. Девочка спотыкалась, падала, сбила колени и локти, но, даже падая, прижимала к груди тетрадь. Хваталась за меня одной рукой, когда нужно было бы помогать себе двумя – видно, тетрадочка эта очень важна для нее. Сколько мы так неслись, не знаю, но сдались у ручья, когда небо посветлело. Рухнули наземь, не сговариваясь, подползли к чистой ледяной воде и принялись жадно пить. Усталость накатила с такой силой, что, возникни возле нас Степка или Иван, мы бы позволили им схватить нас. Я перевернулась на спину, перевела дыхание. Прислушалась: ни цокота, ни голосов, только множество сверчков поют на все лады. – Полежим немного, – сказала я, устремляя взгляд в рассветное небо. Тоня промолчала. До Клещина, ближайшего к деревне городка, добрались наутро. От голода сводило желудок, и сейчас бы пригодилась та краюха хлеба, что я прихватила из дома, да только корзина осталась в поле. Вспомнила я и крынку молока, так необходимого сейчас, и тут разум прояснился. Нам некуда идти, негде ночевать, нечего есть, и единственный способ не протянуть с голоду ноги – побираться. Мне-то не привыкать, меня в детстве отправляли с цыганятами в соседние деревушки клянчить милостыню, а вот Тоня, выросшая в достатке, на такое не способна. Да и не позволю я ей унижаться. Тоня грустно смотрела на запылившиеся туфли со сбитыми носами. Помню, как она всего седмицу назад бежала ко мне по тропинке между нашими огородами, держа в руках эти самые туфли, и счастливо смеялась. – Смотри, тетя Аглая! Смотри, что мне бабушка подарила! Какие они красивые, правда? Девочка, не знавшая ни дня нищеты, радовалась всему подряд: новеньким платьям, косынкам, украшениям. Но она радовалась и самым простым вещам, вроде глянувшего из-за туч солнца, распустившегося одуванчика, кролика, забредшего в огород из леса. Жизнерадостная, светлая, невероятно милая девчушка была обречена на счастье из-за старухи, которая ее приютила, но и на несчастья в будущем – из-за нее же. Правда, я надеялась, что ее жизнь изменится в худшую сторону в возрасте, когда Тоня сумеет сама противостоять нападкам соседей. Еще я верила, что Тоня уедет из деревни, пойдет учиться и устроится совсем иначе. Я не видела в ней преемницы ведьмы, не видела, и все тут! В городские ворота въехал груженый караван, и поднялся шум. Горластые торговцы оповещали жителей о своем приезде, горожане радовались: не каждый сезон сюда прибывали заморские товары. Судя по красно-золотым росписям на телегах – с востока. Меня и воровать в детстве научили, но я не собиралась пользоваться этим умением. Не при Тоне точно. Мы вошли через ворота, протиснулись через толпу на оживленной улице к площади, а отсюда вдоль по длинной улочке на окраину. Повсюду витали самые разные запахи: помоев и цветущих деревьев, кислятины и в то же время свежей выпечки. Откуда-то донесся аппетитный аромат жареного мяса, вызывающий слюну. У единственного каменного здания – остальные были сплошь из дерева – расположился мясник. За его спиной виднелся вход в мясную лавку, а прямо у выхода он жарил на вертеле молодого поросенка. Люди проходили мимо него, только один пожилой мужчина в поношенных штанах и залатанной рубахе остановился. – Ноги почем отдашь? Хмурый мясник одарил его презрительным взглядом. – Пять медяков. – А уши? – Три. – А хвост? – Ты брать будешь? Если нет, то уходи, – не выдержал мясник. Мужчина выудил из кармана и со вздохом подбросил на ладони две монеты. Мясник ухмыльнулся. Продал ли он хотя бы хвост, я не узнала, мы с Тоней двинулись дальше. Я питала надежду попросить у мясника кусочек мяса для ребенка, но стало ясно, что незачем и спрашивать. Грубый он и неприветливый, вряд ли его растрогает голодная девочка. Таких, как она, тут пруд-пруди, не кормить же ему всех подряд. Тоня, на счастье, не жаловалась на усталость и есть пока не просила. Я вела ее за собой за руку, сама не знаю куда. В этом городке я бывала однажды, не так давно, и с тех пор здесь ничего не изменилось. Мельник Иван брал меня с собой на ярмарку несколько лет назад. Иван был хорошим другом моего мужа и не стал отказывать в просьбе Степки, посадил меня в телегу, довез до города, оставил на площади, а как стемнело, там же и забрал. Я успела осмотреть почти все улицы, заглянуть во множество лавок – просто заглянуть, за неимением денег – и даже прогуляться во фруктовые сады заброшенной старой усадьбы, что находилась за городской стеной. Народу там была тьма! В самый сезон, когда поспевали яблоки… Меня осенило. – Тонь, – позвала я еле слышно: силы кончились. – Нам нужно еще немного пройти, ладно? Молчаливая Тоня потопала за мной назад, к воротам. До фруктовых садов мы добрались быстро. Здесь повсюду, докуда хватало взора, виднелись… ямы из-под выкорчеванных плодовых деревьев. Остались только несколько сосен, ива да потерявшиеся в зарослях бурьяна ягодные кусты. Наивно было полагать, что яблони и груши никто не приберет к рукам. Они были ничьими, а значит, взять мог кто угодно. Усадьба пропавшей без вести графской семьи Давыдовых, двухэтажное каменное строение с множеством окон, одиноко возвышалась над садом, некогда ухоженным и красивым. Увитая плющом, она почти сливалась с местностью, пустые глазницы окон взирали на запущенные окрестности с немым укором. Бросили ее лет десять назад, мне Степка рассказывал – с тех пор никто в ней не поселился. Злым местом ее нарекли особо опасливые и не стремились к ней приближаться, а бесстрашные повытаскивали все хоть мало-мальски ценное. Оставалось ли вообще там что-то ценное – неизвестно, но поговаривали, что Давыдовы бежали ночью налегке. От тропинок ни следа, так что пробирались мы с Тоней по пояс в траве. Попутно наелись малины до икоты, но сытости не было. Пить хотелось страшно, есть – еще больше. – Чей это дворец? – спросила Тоня. Она, прищурившись, наблюдала, как я пытаюсь отворить прикипевшую дверь. Заржавели петли, покосилась сама дверь, не сдвинуть. Я плюнула и двинулась к окнам. – Это не дворец, – ответила я, подтягиваясь на подоконнике. В прихожей только голые стены да толстый слой пыли на полу. Даже крепления для канделябров воры сняли. – Усадьба графа Давыдова. Я и сама о нем мало что знаю, но он точно не был императором и дворцом не владел. – Что такое усадьба? Представления не имею. Но Тоне я не стала признаваться в неосведомленности. Для меня все одно: дворцы, поместья, имения, усадьбы. Никакого различия между ними я не видела, разве что разницу в размерах да названиях. Дворцы-то часто рассматривала на картинках и знала, что в них живут императоры – властелины мира, даже мельком увидеть их простой деревенщине можно было не мечтать. – Вот сейчас залезем и посмотрим, что такое усадьба, – сказала я Тоне. Залезать пришлось в прямом смысле – через окно. Потом я попробую сделать что-нибудь с дверью, а сейчас никаких сил нет. Хочется лечь и уснуть. Я бы так и поступила, если не бы голодное урчание в животе у ребенка. Можно было попросить ее потерпеть некоторое время, отдохнуть, а после мы бы нашли еды, хоть какой-нибудь, но я вспомнила свои голодные – не дни, годы! – и, сцепив зубы, решила вернуться в город. Угнетающее чувство слабости и тошноты преследовало меня всю жизнь даже в воспоминаниях. Тоне было страшно оставаться одной в большом, пустом доме. Я провела ее по первому этажу, показала все комнаты, заверила, что сюда никто не придет. Ведь и правда не придет. Воровать больше нечего, а простой горожанин в «проклятую» усадьбу не сунется. Повсюду пыль, мусор, обломки досок, рваные пожелтевшие газеты прошлых лет. Но пустых бутылок не видно, значит, пьяницы здесь тоже не собирались. А что еще нужно для ночевки? Спокойствие и крыша над головой, и знать, что никто не тюкнет по затылку, пока спишь. Тоня уселась на широкий подоконник в самой дальней от выхода комнате и сказала, что подождет меня на этом самом месте. Я вылезла из окна здесь же, спрыгнула в траву и напоследок помахала девочке. Сердце беспокойно забилось, как если бы мы прощались навсегда. Нехорошее чувство, пугающее. Впрочем, я объяснила его себе волнением из-за того, что собиралась выпрашивать еду у какого-нибудь торговца. На худой конец – взять без спроса. Попросить работу – не выход. Отработать придется до глубокой ночи, где бы то ни было, а деньги могут и не отдать. Есть хотелось уже сегодня, сейчас. Потом устроюсь уборщицей или прачкой, а может, сиделкой кто возьмет, тогда вернусь к обворованному мною человеку и отдам ему не один, а два пирожка. Попрошу прощения, объяснюсь, и он меня обязательно поймет и простит. И я старалась не думать, что работы без рекомендации мне не найти. Это были страшные мысли, означающие голод и бездомную жизнь, а мне сейчас нужно было хоть немножко надежды. Я срезала путь: в городской стене была лазейка сразу в конце приусадебной территории. Легко проникла через проем и осмотрелась. Домишки стояли вплотную друг к другу. Где-то одноэтажные, где-то двухэтажные. Последние предназначались под жилые комнатушки, они не принадлежали целиком какой-нибудь одной семье. Об этом мне, опять же, рассказывал Степка: он гордился тем, какой у нас большой дом. Мол, и кухня есть, и комната, и прихожая. А во дворе даже баня имелась! По его словам, в городе живут далеко не в такой роскоши, как жили мы в деревне. Шумные дети бегали по дороге, не опасаясь попасть под лошадь. Возничие проносились с ругательствами, громыхали колеса повозок, дети с хохотом пытались ущипнуть коней. Бесстрашные или глупые? Это с какой стороны посмотреть. Я юркнула за угол, прислушалась – из переулка донесся уставший голос: – Пироги, печенья, пряники по медяку за штуку! Торговец – парнишка лет пятнадцати – лениво прохаживался вдоль домов, кричал в распахнутые форточки: – Пироги, пряники, печенья! Он придерживал руками повешенный на шею лоток, полный пирожков и пряников. Те лежали вперемешку, только печенья ютились в отдельном кульке в углу лотка. Я прошла мимо. В центре торговцы повеселее, может, и подобрее. Сжалятся, поди. Восточный караван распределился по площади. Мужчины в ярких шароварах и белоснежных рубахах устанавливали шатры, другие – расставляли столы и тут же раскладывали товар: мешки со специями, рулоны разнообразных тканей, посуду. Чего только не было! Женщины беспокойно крутились рядом с ними, толкались, просили кто кувшин, а кто специй. Мое внимание привлек мужчина в форме городового. Да не один – они разошлись по всей площади и заговаривали с людьми, получали в ответ отрицательные мотания головами и шли дальше. – Девочка пропала, – донеслось до меня. – Пяти лет, белобрысая, тощая. Во что одета – неизвестно. С ней женщина должна быть. Первой мыслью было: «Степка к городовым пошел!» Да только ни меня, ни Тоню никто из деревни не стал бы искать. Тем более Степка! Муж не любил меня, это только влюбленные своих пропавших жен ищут, а этому все равно. Ваньке тоже ни я, ни Тоня не сдались – ушли, и черт с нами. Главное, что в деревне теперь будет покой и порядок. Покоя и порядка не будет, но это уже дело другое. – Кто ищет? – Свой голос я услышала словно со стороны. Городовой обернулся ко мне, глянул в бумагу, что держал в руках, и ответил: – Петр Иваныч и Марфа Никитична. Дочь у них пропала. Видели, может? Белобрысая, тощая, Тоней звать. Я замотала головой, испуганно вытаращив глаза. Никаких Петров и Марф я в жизни не встречала, а вот Тоня… Да мало ли одинаковых имен? То-то же, сколько еще таких Тонь существует. И родителей у моей Тони нет: отец неизвестно кто и неизвестно где, а мать умерла при родах в доме моей соседки Матрены. Разволновавшись, я не могла собраться с мыслями. Покружила по площади, понаблюдала за городовыми – стражи порядка подходили практически к каждому человеку и даже к детям. Обязательно нужно будет поговорить с Тоней, может, она что расскажет. Не хотелось думать, что ищут именно ее. Что я знала о той беременной незнакомке, которую приютила у себя Матрена? Ровным счетом ничего, даже имени. Женщина жила у нее до родов не очень долго, потом умерла, а Матрена спустя несколько дней вышла из дома с кричащим кульком на руках, постояла на крыльцо какое-то время – давала ребенку подышать свежим воздухом. Или колдовала, как знать… Могло ли быть такое, что та женщина не умерла? Съехала поди темной ночью, замуж вышла, а теперь вдруг вспомнила, что у нее есть дочь. Похороны Матрена устраивала одна, никто той незнакомки после ее смерти и не видел. Даже в моих мыслях все это звучало ужасно глупо. С Тоней поговорить все-таки придется.