ГЛАВА 3

Пустой желудок напомнил о себе громким урчанием, и я переключилась на то, зачем и пришла сюда, – на поиск еды. Отовсюду доносились аппетитные запахи, уличная еда продавалась на каждом шагу. На решетке над костром шкворчали жирные колбаски, рядом на столе были разложены мясные и фруктовые пирожки, чуть правее, ближе к выходу с площади, молочник выкатил и установил бочку со сливками. – Сливки, творог! – кричал молочник. – Пирожки, колбаски! – перебивал его другой торговец. Зазывающие народ торговцы сводили меня с ума. Я жадно облизывала взглядом их товары и понимала, что не имею права своровать. Не по соображениям совести, вовсе нет – а из безопасности. Площадь заполонена городовыми, и если они поймают меня на воровстве, то запрут за решеткой на несколько дней уж точно. Тогда Тоня останется одна, а этого нельзя было допустить. – Прошу прощения, дяденька. – Я состроила жалобное лицо для продавца пирожков и колбасок, как когда-то в детстве, совсем забыв, что мне давно не семь. – Могу ли я… Вы не дали бы мне пирожок в долг? Всего один! Мой ребенок не ел уже сутки. – Сгинь отсюда, – рыкнул торговец. В груди вспыхнула обида и… стыд. Раньше мне никогда не было стыдно за попрошайничество – приучили заниматься этим, когда я еще говорила-то с трудом. С премерзким чувством, словно меня водой из грязной лужи окатили, я непроизвольно сжалась и отошла от столов. Растерянно обвела глазами весь торговый ряд, столкнулась взглядом с недовольным молочником и отвернулась от него. – Эй, красавица! Я отыскала глазами окликнувшего – восточный мужчина говорил с сильным акцентом, но достаточно понятно для меня. Он по-доброму улыбался, обнажив белоснежные зубы. – Подойди-ка, – попросил он, когда я его заметила. Перед ним на столах лежали яркие… яркое что-то. Невиданные ранее лакомства, скорее всего, сладости. На сладкое совсем не тянуло, да и ребенка таким не накормить. – Меня Хусейном звать, а как твое имя? – Аг… – Я осеклась, вспомнив про неизвестную мне пропавшую Тоню. Если ищут мою, то и мое имя наверняка всплывет, так что придумаю себе новое, специально для Хусейна. – Агриппина. – Слышал я, – сказал мужчина, когда я приблизилась к нему, – дитя голодает? – Нас мой муж из дому выгнал, – солгала я. – Не дал взять ни денег, ни вещей. Я обычно не клянчу, но сегодня вынуждена… – Эй. – Он улыбнулся еще шире, черные глаза превратились в узкие щелочки. – Не оправдывайся. Муж твой – дурак. Разве можно такую женщину из дому гнать? Давай-ка выбирай, что по душе! Отказаться бы, да куда там! Не в том я положении, чтобы выбирать. Незнакомец предлагал помощь с искренней теплотой, но я не расслабилась. Так мало в моей жизни было доброты, что я совсем забыла, каково это – когда кто-то помогает бескорыстно, во всем мне виделся подвох. На нас заинтересованно поглядывали покупатели. Женщины цокали: «Ишь ты, какая!», мужчины с неодобрением косились, явно размышляя, как мне придется расплачиваться за товар. Может, они вовсе ни о чем не думали, а мне привиделось это на их лицах. Я ткнула пальцем в гору коричневых камушков на лотке: – Что это? Хусейн засуетился, тут же, не объясняя, принялся накладывать эти камушки совком в бумажный кулек. – Орехи в шоколаде, – сказал он наконец. Отложил кулек в сторонку, двинулся вдоль стола: – Лукум яблочный, апельсиновый, персиковый, абрикосовый. В сахаре, с медом, с орехами. Тебе какой? Не стесняйся, красавица! Со вздохом я указала на зеленые кубики лукума, и они точно так же, как орехи, оказались в кульке. Я больше ничего не просила, но рядом с Хусейном росла горка кульков – он сам выбирал, что положить мне. – А мне на пробу дашь? – вклинилась пышная женщина, отпихнув меня локтем в сторону. – У меня тоже дети дома, пятеро, между прочим! – Э-э-эх, красавица-а-а, – нараспев произнес торговец, покачав головой. – Ну не могу я весь товар раздать! К пышной женщине под руку пролезла тощая, с рыбьими глазами. Одетая плохонько, но чисто. – А я вчера купила вот эти орехи, – начала тыкать она пальцем в лоток, – а они сплошь червивые! На девушку с недоумением уставились все, даже я: торговцы только сегодня приехали. – Орехи не могут быть червивыми, дура, – зашипел на нее какой-то мужчина, внезапно появившись из-за моей спины. – Пойдем отсюда, быстро. Хусейн сложил все кульки в другой, большой, и отдал мне. Я с благодарностью приняла подарок, прижала к груди. – Ты не думай, – сказал он, понизив голос, – я не за что-то даю, а так просто. В моей стране принято помогать женщинам, а чтоб кто-то жену с детьми из дому выгнал, и речи быть не может. Иди, красавица, иди. И я ушла с охапкой сладостей. Тоня порадуется, точно знаю, но одними орехами да лукумом сыт не будешь. Я вернулась на ту улицу, где бродил торговец пирожками и пряниками. Он все еще был там, его голос сделался тише, походка более ленивой. – Пирожки-и-и, – почти ныл он в окна. – Пря-а-аники. – На лукум обменяешь? – Я перегородила ему дорогу. Парнишка захлопал глазами, уставился на куль в моих руках. – На что? Да знала бы я! – Сладость такая, восточная. Лукум, а еще есть орехи в шоколаде. Он посмотрел на свой лоток, все еще полный. Вздохнул, стянул ремни с шеи. – Давай. – Э, нет! Все я тебе не отдам. Скажем, кулек лукума и еще один – орехов в обмен на пирожки. Пряники и печенья мне не нужны. – Ладно. Торговец вернул ремни на место, покрутил шеей: затекла. В усадьбу я практически бежала. Довольная, торопилась скорее обрадовать Тоню – еды раздобыла, сладкого, да еще и не задержалась! Этот день уже не мог стать лучше. Чертыхнулась, вспомнив, что воды нет. Сомневаюсь, что усадебный колодец не пересох – а если так, то придется снова куда-то идти. Ноги почти не держали. Шутка ли – сутки без сна и еды, без воды. Но сильнее всего выбил из колеи испуг, когда нас догнали Степка с Иваном. Хорошо, что отстали, не кинулись следом. Правда, страшно еще из-за ранения, которое я нанесла Ивану. Вдруг пойдет к городовым, пожалуется на меня? Лезвие вошло в его ногу до рукоятки, рана глубокая, как бы кровью не истек. А если истек и помер?! В окно я залезла не с первого раза: трясущиеся руки дважды срывались, я падала, звала Тоню. Она обещала ждать меня на подоконнике, а ее нет даже в этой комнате! Впрочем, дети не способны усидеть на месте. Наивно было полагать, что она проведет без движения хоть сколько-то. – Тонь! – Мой крик разнесся по комнате, коридору, утонул где-то в прихожей и вернулся гулким эхом. – Я вернулась! Послышался шорох в коридоре, я двинулась туда. Что-то серое юркнуло мне под ноги и унеслось в гору хлама – крыса, поняла я, заметив длинный хвост. Ну ничего, грызунов я не боюсь, а вот Тоня могла испугаться и спрятаться. Усадьба, по моим меркам, громадная – в нее бы поместилось несколько домов наподобие того, в котором я жила со Степаном. Я обошла весь первый этаж, заглянула во все пустые помещения неизвестного назначения. Единственное, я поняла, где именно находится кухня – в ней часть угла занимала громадная печь. А еще комната с большим медным тазом посредине – он был приварен к полу, и его воры утащить не сумели. Кажется, этот таз правильно называть купелью или как-то еще в этом роде. Надо бы разузнать название. Не лохань ведь? – Тоня-а-а! Я звала девочку несколько раз. Надеялась, что она меня просто не слышит! Спряталась где-нибудь в чулане, докуда звуки не доносятся. Но я осмотрела весь дом, Тони нигде не было, и вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Нет, городовые не могли найти ее, и никто другой наверняка тоже. Ушла сама? Что, если решила вернуться в деревню к бабушке? Тоня совсем маленькая, она, поди, и не поняла, что… бабушки-то больше нет. Она даже не знает, что Матрена ей не родная. Всего на миг, но в голове появилась мысль: «Зря я испортила себе жизнь, решив спасти чужое дитя». Хотя я ничего не решала: я была обязана увести ее от обозлившихся соседей, да и любой другой на моем месте поступил бы точно так же. «Ну и кто же? – заржал внутренний голос. – Только ты и пожалела пигалицу, остальные готовы были ее порвать». – Тоня! – во всю мощь легких заорала я, из глаз брызнули слезы. Вокруг – ни души, только ямы, кусты и заросшая бурьяном гигантская приусадебная территория с болотом и лесом у горизонта. Недолго думая, я кинулась к болоту. Ну не верила я, что Тоня захотела вернуться в деревню: ее там достаточно сильно напугали, чтобы она этого не сделала.