ГЛАВА 7

В безмолвной тишине мы простояли долго. Даже Степан не решался влезть с требованиями, только поглядывал через окно то ли опасливо, то ли рассерженно. – Я в деревню один не вернусь, – сказал он. – Слышишь, Аглая? Там Ваньку в старосты взять хотят, если ты со мной не поедешь, я должности лишусь. Я поморщилась – бровь обожгло болью. Степан не впервые поднял на меня руку, но никогда раньше не бил в полную силу. Так, ударит слегка, толкнет, чтобы не мешалась, или пихнет в бок негрубо. Было обидно, но не больно. Не так, как сейчас. – Мне че им сказать? – Степка харкнул на землю, вытер губы рукавом. – Померла Тонька или в приют ты ее сдала? А ты давай-ка, не дури, эту… оставляй здесь или в монастырь веди, там-то точно примут. Не говори им, главное, что у ведьмы она жила. Тоня ни о чем не просила, давала мне возможность выбрать самой. Шмыгала носом и вытирала мокрое лицо ладошками, пока Степан говорил. – Я тебя больше и пальцем не трону, слышишь? Прости уж, идиота, разозлила ты меня! Кто б на моем месте не так сделал, а? Баба из дому ушла, позор какой! Ну, погорячился, да и ты сама виновата – какой черт тебя дернул в город-то бежать? Бровь снова прострелило болью, защипало губы. Я осторожно дотронулась до них, посмотрела на пальцы – кровь. – Не пойду я с тобой, – ответила я наконец. Мне не нужно было раздумывать над ответом, я давно решила, что без Степана мне жить даже лучше. Что хорошего с ним было, кроме первого года совместной жизни? До свадьбы со Степаном меня ни во что не ставили, к столу не звали, на праздниках не ждали. Сиротам нигде нет пристанища, от них требуется только одно – поскорее уйти вслед за своими родителями. Почему? Мне неизвестно. Так уж повелось. Староста женился на мне, влюбившись в красоту, по его словам. Цветы носил, платья дарил, по дому помогал. Мне соседки завидовали, а я все искала в их восхищенных взглядах насмешку. Бывало, скотница Зинка упрет руки в бока, разулыбается и спросит: – И что он в тебе нашел? Бледная, худющая – страсть! Дитя ты такая тощая не выносишь, не родишь, так че зазря на тебе жениться? Околдовала, поди? Ну точно! Неспроста тебя с Матреной видели! А что я могла ей ответить? Степана я не околдовывала, хотя возможность попросить у Матрены такую настойку у меня была, да она и сама предлагала. Мы с ней не были дружны, но были похожи: обе одинокие. Только она своим одиночеством упивалась, а мне смерть как хотелось с ним покончить. И все же – Степана я не околдовывала. – Узнают бабы, – продолжала Зинка, – голову с плеч снимут! Я моргнула, прогоняя воспоминания. Погладила Тоню по волосам, борясь с тревогой в груди. Ничего плохого она мне не сделает, так чего бояться? – Я не выйду, – повторила я Степану и уставилась на него, не мигая. – Попробуй силой из дома вытащить, если получится – я вся твоя. Тоня ойкнула, быстро присела и подняла тетрадь. Принялась шуршать страничками, ища нужную ей, но я ее остановила. Степан, увидев это, отпрянул от окна. – Я деревенским скажу, что женился на тебе не по своей воле. Скажу, ты у Матрены помощи попросила и сама мне в этом призналась. Я стиснула зубы, мысленно чертыхаясь. – Так что, идешь? Не выйдешь – пеняй на себя. Запугать удумал. Меня – ту, что с трех лет выживала, как умела. Голодных дней не сосчитать, сколько раз я, оставаясь ночевать на сеновалах поздней осенью, прощалась с жизнью – тоже. Замерзая, укутывалась в старенький платок, зарывалась в сено и грела себя дыханием, молилась матери и отцу, чтобы спасли. Они спасали, наверное, иначе почему я все еще жива? Туманными утрами вылезала из своего кокона, шла выполнять заданную работу, получала кусок черствого хлеба на целый день и уходила к следующему дому, в котором меня примут. Раз за разом, изо дня в день, из года в год. Я зацепилась за эту мысль, нахмурилась. Все считали, что Матрена воспитывает Тоню, потому что та осталась никому не нужной сиротой, а значит, Матрена сможет передать ей свой дар. Всем известно: ведьме необходима преемница, и лучше, чтобы она была совсем юной. Такой была я. И я несколько раз ходила к ней – попрошайничать. Получала тарелку щей, свежего хлеба, а бывало, и кусочек мяса. Матрена торопила меня: «Доедай и уходи», и никогда, ни разу она не заикнулась о том, чтобы я осталась с ней. А ведь могла приютить меня, обучить, передать силу мне… Почему она спустя несколько лет выбрала именно Тоню? – Уходи! – рявкнула я со злостью, устав его слушать. Степан почесал нос, снова харкнул и напоследок бросил: – Сгинешь же, дура! Может быть, и сгину, главное, без него. Это в первый год после свадьбы он был чутким и внимательным, а после… На его гулянки я закрывала глаза: приходилось. Пьянки стали постоянными и часто проходили в нашем доме. Так же часто его тянуло то к одной, то к другой бабе – думал, что я сплю. Уйти от него мне бы не хватило решимости, да и куда? Все соседние деревни знают Степку и его жену, меня бы нигде не приняли. Единственным выходом было уйти в монастырь и солгать, что я вдова. В последнее время я думала об этом очень часто, даже почти собралась, но случилось то, что случилось. Тоня в моих руках вздрогнула, отстранилась и подняла сияющие глаза на меня. – Ты правда осталась! – Тонь. – Я присела перед ней на корточки, шумно вздохнула. – Расскажи мне, чему тебя учила бабушка. Только читать или было что-то еще? – Еще писать. Я писать умею и считать. Это плохо? – Нет, что ты! А вот эта тетрадь… – Перед внутренним взором возникли затянутые чернотой глаза ребенка, шевелящиеся губы: она зачитывала заклинание. – Что в ней и чья она? Девочка насупилась, сделала шаг от меня. – Моя! Бабушка сказала, чтобы я берегла ее. Мне она от мамы осталась, а больше ничего! У меня ничего от мамы больше нет! От мамы? Не от Матрены, получается… – Что ты читала там, у лестницы? Это очень важно, Тонь. Ты могла убить моего мужа, понимаешь? Убийство – страшный грех! Так делать нельзя, даже если тебе кажется, что другого выхода нет. – Он бил тебя. – Тонины губы задрожали, глаза увлажнились. – Я испугалась, что он убьет тебя, как ту женщину! – Кого? – не поняла я. К горлу подступила тошнота, в голове завертелись обрывки воспоминаний. – Ты что-то видела? Тоня разревелась. Так горько и надрывно, что я отругала себя за настойчивость. Привлекла ее к себе, обняла хрупкое тельце и зажмурилась. Прошлой зимой Степан вернулся с охоты. Ему единственному из всей деревни позволили охотиться в нашем лесу, но только зимой и только на птицу. Тем удивительнее было, когда он принес несколько заячьих тушек и сказал, что никто не узнает. Радовался, отмывал руки от крови, все повторял: «Никто не узнает!» Лихорадочный блеск в его глазах я списала на опьянение. Ночью он вскрикнул во сне: «Никто не узнает!», а я посмеялась: если бы глава района поймал Степку за охотой на зайцев, то не видать бы моему мужу свободы лет пять. По весне в лесу нашли оттаявшее тело Маруси – она пропала перед святками, когда пошла на реку стирать белье. Отправилась она туда почему-то одна, хотя обычно мы ходили гурьбой… Искать ее никто не стал, решили, что в проруби утонула. Помянули, забыли и не вспоминали, пока Степка не принес в деревню весть – Марусю волки задрали, в лесу лежит. – Что ты видела, Тонечка? – почти жалобно спросила я снова. – Все, – буркнула она. – Дядя Степа вот сюда ей воткнул палку. – Тоня указала на свою грудь. – По лицу ударил, прям как тебя. – Это в лесу было? – Да. – А ты там что делала одна? – Заигралась и забрела дальше, чем обычно. – Девочка пожала плечами. – Бабуля позволяла мне гулять в лесу, говорила, что мне там ничего не грозит и заблудиться я не могу. А мне нравилось между деревьями ходить и фигурки лепить из снега. Еще я зайчиков видела, и волка, и птиц разных! – Степа видел тебя в том лесу? Тоня отрицательно замотала головой, посмотрела на меня с настороженностью. – Я потом бабушке рассказала, а она запретила говорить кому-то еще. – Почему? – Сказала, что это не наше дело. Значит, никто так и не узнал об убийстве Маруси. Степан остался безнаказанным, как прямо сейчас – вся деревня. За поджог дома и смерть старушки никого винить не станут, даже если я и Тоня дадим показания. Матрена забыла закрыть заслонку в печи, уголек выпал, изба загорелась, вот и весь сказ. Но Степка… Неужели ему сойдет с рук убийство женщины? Конечно, сойдет. Столько времени прошло, никто и разбираться не станет. Думая обо всем этом, я вовсе не хотела бежать к городовым и сообщать им о Марусе или Матрене, в этом не было никакого смысла. Матрена была старой, в ее возрасте устроить случайный пожар – не такая уж редкость. Против Степки мои обвинения ничего не значат: я сбежала от ненавистного мужа и задумала его посадить в тюрьму, чтобы дом остался мне… Так скажут городовые. Я лишь в очередной раз поняла, что, если со мной что-нибудь случится, никому и дела не будет, а раз так, то придется держать ухо востро. Не хотелось бы внезапно лишиться жизни и даже после смерти остаться в чьих-то воспоминаниях ненужной. Тоня отнесла тетрадь наверх, спрятала в тайник и прихватила оттуда по моей просьбе самую большую и тяжелую монету. Серебряной нам хватит на многое: первым делом нужно купить посуду, хотя бы по чашке и по кружке, а еще ложки и вилки бы не помешали. Остальное придется отдать городовому, чтобы он рассказал, где найти Марфу и Петра. Петр и Марфа Роговы жили недалеко от города в одиноко стоящем доме. Городовой сказал, что у них своя ферма, картофельная плантация, поле, на котором они сеяли рожь, и даже участок леса, где они могли охотиться. Тем страннее казалось их желание взять к себе чужого ребенка и получать плату за его воспитание. Впрочем, Марфа говорила, что у них нет своих детей, а хотелось бы… Но она говорила и о деньгах: они им нужны. Пока мы с Тоней ехали к Роговым по дороге, которую указал продажный городовой, я много думала. Что скажу им? О чем попрошу? Почти серебряная ушла в карман наводчику, и как же жалко будет денег, если ни Петр, ни Марфа не станут со мной говорить. Наконец наемная повозка затормозила у нужного дома. Единственного, точнее. Я попросила извозчика подождать нас и вышла из повозки первой, после вытащила Тоню. Роговы явно не бедствовали. Их просторный двухэтажный дом окружали яблони, груши, сливы, аккуратно подстриженные кусты и множество клумб с роскошными цветами. Сейчас, в последний месяц лета, все они буйно цвели и умопомрачительно пахли. Пчелки с жужжанием перелетали с одного цветка на другой, кружились над нашими головами. Домашние пчелы – вдалеке я увидела ульи. Значит, помимо полей, леса и фермы, Роговы владеют и пасекой. Я засомневалась: а стоило ли приезжать? Мне-то казалось, попрошу Марфу рассказать мне о том незнакомце подробнее, если понадобится – припугну или подкуплю. Чтобы подкупить, пришлось бы вернуться в усадьбу и вытащить все деньги из тайника, но теперь это было ни к чему. У людей, обладающих таким богатством, за деньги ничего не выудишь. Тоня с благоговением осматривалась. Осторожно, боясь навредить, трогала лепесточки разноцветных астр и тихонько вздыхала. Ойкала и жалась ко мне, когда какая-нибудь пчела подлетала к ней слишком близко. Я машинально приобнимала девочку, защищая, и усмехалась, вспоминая, как вот этот маленький ребенок одним только шепотом едва не придушил моего мужа, а потом испугался безобидной пчелки. На мой нерешительный стук в дверь никто не отозвался. Спустя некоторое время, набравшись смелости, я постучала снова и тогда услышала из приоткрытого окна: – Марфа, открой! – У меня руки заняты, молоко убегает! – А я табурет чиню… Ой, хорошо, сам открою. Шаркающие шаги остановились у двери, заскрежетал засов, и на пороге появился Петр, одетый в добротный комбинезон. Заляпанный кое-где краской, порванный на коленях, но совсем не заношенный. От него пахло жженым деревом, опилками. Зря я принюхивалась, ни капли алкоголя не учуяла – привыкла видеть деревенских в стельку уже к обеду и Петра ожидала встретить в таком же состоянии. – Что вы здесь делаете? – Петр поправил очки, глянул на Тоню и снова на меня. – Как вы нас нашли? Вы Тоню вернуть хотите? – Кто там, Петь? – Входите. – Хозяин дома отступил, приглашающе махнув рукой, после запер за нами дверь и повел в кухню. – Марфа, тут Тоню привели. Уютную кухню заливал солнечный свет, проникающий через тончайшие занавески. На сковороде шкворчало сало, в котелке булькала каша. Марфа нарезала овощи такими быстрыми движениями, что морковь моментально превращалась в горку ровных кружочков. Старушка отложила нож, вытерла руки о передник, помешала кашу и только тогда обернулась к нам. Ни капли удивления на лице, лишь немного раздражения – словно она ждала нас, а мы припозднились. Я совершенно растерянная стояла у порога, приобнимая Тоню. В голове никак не укладывалось, что мы приехали в дом к зажиточным людям, а не к прозябающим в нищете старикам. Даже мелькнула мысль: зря я Тоню у них забрала, со мной она натерпится голода и холода, а у Роговых жила бы ничуть не хуже, чем с Матреной. – Так вы скажете, зачем пришли? – спросил Петр, заменяя Марфу у стола. Он помыл руки и взялся за нарезку. – Вернете девочку? – Марфа поправила передник, разгладила его ладонями. Нервничала. – Что же вы молчите? Тонечка, пройди за стол. Петь, налей ей молока и достань печенье… Вон там, сверху в шкафчике. Слова застряли в горле, вот и молчу. Хотела начать с расспросов о таинственном покровителе, а теперь уже и не знаю. Может быть, Тоне стоит остаться здесь? – Вы тоже проходите. – Опомнившись, Марфа пригласила и меня. – Садитесь, садитесь! Я опустилась за стол рядом с Тоней. Петр поставил перед девочкой глиняную кружку с молоком и миску печенья, а мне Марфа налила смородиновый отвар и села напротив. – У вас красивый дом, – выдавила я. – Спасибо. – Марфа тепло улыбнулась. – Петя сам строил, каждое бревнышко своими руками укладывал, каждую ставню вырезал. Мы о нем всю жизнь мечтали, и вот, наконец, получилось. Не в наследство получен, и мечтали всю жизнь. Кем же были Роговы и откуда на них свалилось такое богатство? Не мое дело. Я качнула головой своим мыслям, пригубила отвар. – Простите, если я не вовремя, но у меня не было другого выхода. В тот день, в городе, вы сказали мне, что найти Тоню вас кто-то попросил. Я хочу знать, кто именно. Петр громко стукнул лезвием по разделочной доске, смахнул нарезанную морковь в сторону. У него получалось резать не так ровно, как у Марфы – кружочки вышли толстыми и кривыми. – Мы не знаем, – ответил он, опережая супругу. – Он пришел ночью, вручил деньги и попросил сделать вид, будто мы ищем нашу дочь. – И вы сразу согласились? – Нет, – выдохнула Марфа. – Он не стал бы уговаривать, боюсь, что заставил бы силой. Поймите, тот человек… – …не человек он вовсе, – оборвал ее Петр, и в кухне ненадолго воцарилась тишина. – Он не представился, – продолжила Марфа. – Сказал, что мы должны отыскать Тоню и оставить ее у себя, пока он за ней не придет. Как надолго – мы не знаем. Он был таким убедительным, что мы согласились. Детей у нас никогда не было, а мы с Петей всегда мечтали о дочке, к тому же он обещал помогать деньгами. – Не похоже, что вы нуждаетесь, – заметила я. – Ферма, поля, пасека… В доме два этажа и наверняка не меньше дюжины комнат. – Наше здесь только место, – грустно улыбнулась Марфа. – Граф Давыдов дал нам денег на строительство дома мечты, а взамен мы должны работать и все, что наживем, отдавать ему. Мед он забирает дважды за лето, мясо, рожь и картошку сбывает его поверенный. Нам остается немного, только на еду, на продажу ничего. Мы очень хотели свое жилье, а потому согласились на предложение графа, не раздумывая. Я хмурилась, задумавшись – о том ли графе она говорит? – Усадьба Давыдовых… – начала я, но Марфа меня перебила. – Нет, нет! Та семья давно исчезла, даже их внук не знает, где они. Этот самый внук-то и помог нам. Он отдельно жил, когда его бабушка, дедушка и родители пропали. Все-таки наследники есть. Как скоро этот граф Давыдов вспомнит о принадлежащей ему усадьбе? – В усадьбе, – заговорил Петр, словно прочтя мои мысли, – он бывал однажды. Осмотрелся, собирался составить документы для принятия наследства, и почти все было готово, когда его поверенный скончался от остановки сердца. Спустя время его светлость повторил процедуру, и снова скончался поверенный, который готовил документы. Опять же – сердце. Потом еще один, и еще, а когда граф похоронил пятого поверенного, то отказался от наследства и оставил усадьбу разрушаться. Он разрешил властям делать с ней что им вздумается, да только после того, как в газеты просочились истории о загадочных смертях поверенных графа, никто к этой усадьбе и близко не подходил. Ну, кроме грабителей. Этим-то хоть бы что. – Проклятое место. – Марфа поежилась. – Даже говорить о нем неприятно. Я опасливо покосилась на Тоню – не испугалась ли? Но девочка уплетала рассыпчатое печенье, запивая его молоком, и к взрослым разговорам не прислушивалась.