ГЛАВА 8

Роговы попросили нас остаться на обед и сменили тему разговора. Тоня уплетала пшеничную кашу, я с удовольствием отведала томленной в овощах телятины вприкуску со свежайшим белым хлебом, а Марфа вытащила из печи яблочный пирог. – Яблок нынче уродилось столько, что не знаем, куда девать, – сетовала она. – Граф не забирает фрукты и ягоды, мы их себе оставляем. Сушим, варим из них варенье, компоты – погреб под завязку, а еще и половины урожая не собрали. Часть удалось продать, выручили немного денег и закупили дров на зиму. – Зима всегда неожиданно приходит, – поддакнул Петр, отрезая себе здоровенный кусок пирога. – Вроде бы вот только посевная закончилась, глядь – снег валит! Так что дровишки лучше всего заготавливать загодя, как можно раньше. – В прошлом году не успели, – кивнула Марфа. – Дожди пока шли, не так холодно было, да и дом у нас теплый, мы не заметили наступления холодов. Думали, еще есть время, вот распродадим оставшееся варенье – и дрова будут, а как-то утром проснулись и обнаружили, что земля снегом укрыта. Петька варенье в телегу погрузил и поехал на рынок, да не пустили его: место подорожало. Пришлось варенье себе оставить, а денег на дрова в долг просить. Долг этот только на днях вернули. – С денег, что дал незнакомец? – выпалила я, припоминая, что говорила Марфа, когда отдавала мне мешочек с монетами. – Вы не волнуйтесь, я с вас требовать не стану! Эти деньги и мне-то не принадлежат. И простите, что я так с вами… Тоня мне не чужая, я испугалась за нее. Всю жизнь ее знаю, с самого ее рождения, а тут вдруг кто-то ее ищет. – Мы не знали, что у Тони кто-то остался. – Марфа подлила дымящегося отвара себе и мне. – Тот мужчина сказал, что девочку никто искать не станет, а мы должны притвориться ее родителями. Это несложно сделать: друзей у нас нет, родственников тоже, никому объяснять появление Тони не пришлось бы. Мне не давало покоя любопытство, и я, видя, как расположены ко мне Роговы, спросила: – Как так получилось, что граф именно вам позволил построить дом за его счет? – Я служил у него долгие годы. – Петр дернул плечом, откусил от куска пирога и прожевал. – Когда пришло время выходить на пенсию, решил рискнуть и попросить денег. С Марфой мы тоже много лет знакомы, да жениться на ней я не мог, не имея своего угла. – Мы пять лет уже женаты. – Марфа зарделась, ласково коснулась пальцами руки мужа. – И пусть все хозяйство принадлежит не нам, с деньгами бывает туго, но мы счастливы. – И все же, тот мужчина… – Я вспомнила, зачем пришла к Роговым и пытливо заглянула в глаза Петру. – Кто он, как выглядел, что еще говорил? Мне кажется странным, что он опекает ребенка, а к себе забрать не хочет. – Он не посвящал нас в детали, – вздохнула Марфа. – Сказал только, что за Тоней нужен присмотр. Выглядел он обычно – мужчина как мужчина. – Ну не так уж обычно, – перебил ее Петр. – Один его камзол наверняка стоит как весь наш дом и земли вместе взятые. – Богатей, точно, это и невооруженным глазом видно. Стоял вот тут, – Марфа указала пальцем в угол у печи, – весь такой из себя уверенный. Высокий, даже слишком, статный. – Породистый – говорят про таких. – Петр задумчиво шмыгнул носом. – Аристократ, не иначе. – Вы сказали: «Не человек он вовсе», – припомнила я. – Почему вам так показалось? – Холодом от него веет. – Марфа перешла на шепот. – Вот стоишь рядом с ним, он ничего особенного не делает, смотрит своими синими глазами на тебя и будто душу наизнанку выворачивает. У людей такого взгляда не бывает. – Не бывает, – поддакнул Петр. Я мысленно вздохнула. Роговы явно из тех, кто до сих пор верит в колдовство. Не во вредных ведьм вроде Матрены, а именно в колдовство – страшное и древнее, как мир, тогда же в древности и исчезнувшее. Был и в моей деревне такой мужик, которого хлебом не корми, а дай о колдунах поговорить. Как напьется, бывало, начинает к людям с россказнями приставать. То человека с копытами на ногах он видел, то колдуна на кладбище, который девицу в жертву приносил. Никто ему, конечно, не верил, а потом тот мужик пропал. Утонул, наверное, пьяный. Из таких рассказчиков остался дед Лука, но тот не лгал, что видел людей с копытами, зато часто болтал о своем предке-колдуне. – Он придет к тебе, – загробным голосом произнес Петр. – Тоня ему нужна зачем-то, значит, так просто он ее не упустит. Вреда он мне не причинит, подумала я. Тоню я не обижаю, из пожара спасла, и от разъяренных деревенских – тоже. Кто бы ни был тот мужчина, он наверняка поймет, что зла я ей не желаю. Ну а то, что заберет он ее через сколько-то лет, так тому и быть. Отец он ей, в этом я уже не сомневалась… И ошибалась, как узнала много позже. Мы тепло распрощались с Роговыми, приняли от них дары: яблок, слив и черешни в сиропе, по банке варенья клубничного и малинового, банку смородинового компота. Все это едва уместилось в крепкий ящик из деревянных реек, который нам отдал Петр. Домой ехали нагруженные подарками и очень довольные, особенно Тоня. Она с горящими глазами смотрела на варенье, прикасалась к крупным ягодам пальчиками через стекло банки, нетерпеливо подпрыгивала на сиденье. Хорошая семья, эти Роговы, думала я всю дорогу до усадьбы. Даже жаль, что Тоня осталась не с ними. Я представляла, какой счастливой она была бы, просыпаясь по утрам не в каморке на жестком топчане, а в мягкой кровати. Она бы наспех умывалась и мчалась по лестнице вниз, в кухню, где добродушная Марфа готовила бы ей на завтрак оладьи. Петр научил бы ее кататься на лошади, а Марфа – шить и вязать. Вечерами они бы сидели у печи и по очереди вслух читали сборник каких-нибудь сказок. Грусть наполняла мое сердце, когда я об этом думала, и в какой-то момент мне даже захотелось попросить извозчика вернуться к одиноко стоящему дому в окружении плодовых деревьев. – Тебе понравилось у этих людей? – спросила я, отвлекая Тоню от разглядывания банок. – Очень! – Хотела бы с ними жить? Тоня вмиг посерьезнела и посмотрела на меня погасшими глазами. – Ты отдашь меня им? – Нет, что ты! – Мне нравится в усадьбе. Там мое место. – Твое место? Девочка кивнула. – Я не знаю… Я только думаю, что почему-то эта усадьба – наша. Твоя и моя, и мы в ней будем счастливы. Бабушка Марфа и дедушка Петя очень добрые, и дом у них красивый, но мне не хочется в нем оставаться. Тоня отвернулась, забралась на сиденье с ногами и положила голову на колени. Я же смотрела на нее и пыталась понять, все ли пятилетние дети рассуждают так по-взрослому. Своих у меня не было, с чужими я не водилась, но что-то мне подсказывало, что Тоня особенная. Да и не могла она быть другой: ее ведьма воспитывала. Я погладила Тоню по спине, поправила рассыпавшиеся по плечам волосы. Что ж, раз она считает, что усадьба – ее место, то я не буду спорить. Постараюсь устроить в ней уютное гнездышко, идти нам все равно больше некуда. После того, как я расплатилась с городовым за информацию о Роговых, у меня осталось несколько медных монет. Этого хватило на посуду, говяжью вырезку, буханку свежего хлеба и на то, чтобы рассчитаться с извозчиком, когда он доставил нас в усадьбу. Правда, он отказался помочь перенести угощения от Марфы и покупки из повозки в дом, но мы и сами справились. Извозчик извинялся, бормотал что-то о проклятии, наложенном на усадьбу, и быстро умчался, как только повозка была разгружена. – Ну и трусишка он! – смеялась Тоня, пока мы расставляли банки в холодной кладовой, что находилась в подвале под кухней. – Мы живем тут и еще никакого проклятия не встречали, правда же, тетя Аглая? – Правда. – Я тоже усмехнулась. Ни призраков, ни злобных духов, даже половицы зловеще не скрипят и в каминных трубах никто не воет. Дом как дом: комнаты, кладовые, подвал. Последний мы толком не осматривали, в нем наверняка сыро и холодно, да и не нужен он нам. Достаточно кладовой, чтобы хранить продукты, а что там дальше, в конце темного коридора, я как-то не спешила узнавать. Поглядывала во тьму с опаской, прислушивалась, но лишь для того, чтобы убедиться – в этом «проклятом» месте нет даже крыс, которые могли бы испортить наши запасы. Что, пожалуй, все-таки странно… Разве в брошенной усадьбе не должны были завестись крысы или мыши? Впрочем, одну я видела разок, но с тех пор ее не встречала. Утром Степан не дал мне закончить уборку в умывальне, так что остаток дня мы потратили на отскабливание въевшихся в камень пятен. К вечеру в оконные проемы потянуло холодом, запахло грозой – ночью будет дождь. Тряпка, которой я закрыла окно в нашей с Тоней комнате, не спасет нас от сырости, если начнется ливень. Пока совсем не стемнело, я побродила по участку. Снова заглянула в пристройки, поняла, что в прошлый раз мне не привиделось: разграбили все подчистую. Доски, инструменты, уголь – ничего не осталось. Подумав, я решила оторвать кусок обшивки от углярки и заколотить им окно. Да, будет темно, и даже днем, но что поделать? Так я и поступила. Благо сумела вытащить несколько гвоздей из двери все той же углярки, а кусок обшивки пришелся как раз впору. – Темно-то ка-а-ак, – протянула Тоня, заглядывая в нашу комнатку. – Но мне нравится! Мне тоже нравилось. На топчане теперь лежали толстый матрас, пуховое одеяло и подушка – лучшего для крепкого сна и не представить. Окна не стало, ну и пусть – не так уж оно и нужно. Хотелось еще на пол что-нибудь постелить, какой-нибудь теплый коврик, чтобы босым ногам было приятно. Мысли то и дело возвращались к окнам: нужны стекла, без них никак. Денег оставалось всего ничего, но, может, хватит на стекло? На три, если точнее. В комнате, смежной с нашей, было два окна, в нашей – одно. Еще придется оплатить работу стекольщика, сама я ни за что не справлюсь. С утра, позавтракав кашей, которую я варила еще вчера, мы снова отправились в город. Я даже начинала беспокоиться из-за того, что мы примелькаемся местным: не хотелось бы привлекать к себе лишнего внимания. Кто-то уже знает, где мы живем, раз сообщили о нас Степану, и это нехорошо. Грабители поймут, что в усадьбе появляются вещи, и могут прийти в надежде поживиться чем-нибудь ценным. Хотя, судя по украденным из усадьбы вещам, они не брезгуют и неценным. Впрочем, откуда мне знать, какие вещи там были? Может, Давыдовы и окна не зашторивали – нечем было. Суетливые горожане бежали кто куда: торопились закупиться свежей зеленью на рынке, пока ее не подвялило солнце, потом спешили в булочные за еще горячим хлебом. Но это в центре, а на окраине, где мы проходили по пути сюда, жизнь текла тихо и размеренно: там жили люди, у которых не было денег ни на пучок петрушки, на которой еще не высохла роса, ни на буханку горячего хлеба. – Красавица! Я обернулась на знакомый голос с улыбкой. Хусейн выглядывал из-за ящиков и кульков, разложенных на столах. – Понравились сласти? – Это он спросил у Тони. Девочка закивала, тоже улыбаясь. – Спасибо вам, – поблагодарила я его. – Орехи и лукум оказались очень вкусными, я раньше ничего подобного не пробовала. Нас прервал внезапный крик. Прямо мимо меня, толкнув меня локтем, пронесся мальчишка. Следом за ним бежал торговец мясными изделиями, которого я уже видела раньше. – Держи вора! – орал он, не сбавляя скорости бега. Мальчишка скрылся в подворотне, торговец на бегу врезался в стол и снес корзину с яблоками, но не остановился и тоже исчез за поворотом. Фрукты градом посыпались на землю, раскатились во все стороны, а торговка этими самыми яблоками заверещала. – Каждое утро одно и то же, – махнул рукой Хусейн, недовольно морщась. – Воришки каждый день кого-то обворовывают? – Каждый день, да не воришки, а один вор – вот этот мальчуган. Я здесь только два дня, но от соседей наслышался. Говорят, этого мальчика уже не раз ловили и городовым сдавали, но он все равно возвращается. – У вас что-нибудь крал? Не то чтобы мне было интересно, просто Хусейн был таким милым и веселым, что говорить с ним – одно удовольствие. А мы никуда не торопились. – Нет, ничего. Да разве ж я позволил бы? Отдал бы даром! Мне для нуждающихся не жалко, видят боги – воздастся на том свете. Краем глаза я увидела, что торговке, лишившейся части фруктов, помогают их собрать. Она все еще вопила, проклинала неуклюжего Шуру – торговца мясом, очевидно, – и складывала яблоки назад в корзину. – Он только колбасы крадет, – заговорил Хусейн. – И булки иногда. Бывает, нет-нет да леденец стащит вон у той красавицы. – Торговец кивнул на соседний прилавок, за которым с грозным видом стояла дородная седовласая женщина. – Для себя ворует, чтоб с голоду не пухнуть, а значит, нет в его поступках ничего дурного. Ну, это как сказать, подумала я, но промолчала. Видимо, на родине Хусейна принято промышлять воровством по нужде. Я еще раз поблагодарила Хусейна за подарок, что он сделал мне ранее, и мы с Тоней отправились дальше – на поиски стекольщика и работы. Сколько бы ни взял стекольщик, денег нам, скорее всего, не хватит. Фозлант, столица Вердантии в Северной Элерии Тот же день На мощеной площади в окружении каменных темно-серых громадин, врезающихся острыми шпилями в низкие черные тучи, сегодня впервые за шесть лет было шумно. Промозглый ветер швырял колючую снежную крупу в лица горожан, рвал алые знамена на башнях замка, тоскливо завывал в арках и подворотнях, словно он единственный прощался с Владыкой. Так и было. Уставший от войны народ нетерпеливо звал палача, требовал опустить лезвие гильотины сейчас же и плевал в сторону некогда любимого им правителя. – Голову с плеч! – Казнить мерзавца! – Мы хотим свободы! – Сво-бо-ды! Сво-бо-ды! – подхватили тысячи голосов. На эшафоте, покрытом тонким слоем снега, стоял на коленях будущий мертвец со связанными за спиной руками. Его судьба решена, помилования не будет, и Владыка смиренно склонил голову. Длинные серебристые волосы развевались подобно языкам магического пламени, льняные брюки и рубашка на ледяном ветру примерзали к телу. Их заранее намочили, чтобы ожидание казни для узника стало еще хуже. Владыка не обращал внимания на холод. Он пребывал глубоко в своих мыслях, невидящим взором уставившись на ящик под гильотиной. Сколько ему еще ждать: минуту, две… дольше? По правилам он должен простоять так ровно час, но Владыка потерял счет времени – ему казалось, что он слышит гневные выкрики своего народа уже не меньше суток. За спиной послышались тяжелые шаги, с хлопками затрепетали полы плаща. Палач шумно выдохнул. Он, верой и правдой прослуживший Владыке без малого двадцать лет, никогда не думал, что тот погибнет от его руки. – Ваше величество… Киллиан. – Басовитый голос палача коснулся ушей Владыки, заставил его поднять голову и прислушаться. – В Другом свете не поминайте меня злым словом. Киллиан усмехнулся, облизнул обветренные губы и ничего не ответил. Ему не за что злиться на Вальтера: если тот не выполнит свою работу, то следующим на гильотине погибнет уже он сам. – Еще две минуты. Сколько же боли было в голосе Вальтера! Палач, за многие годы хладнокровно лишивший жизни не один десяток человек, готов был разрыдаться как девчонка. Две минуты. Владыка мазнул взглядом по перекошенным от ярости лицам подданных, нашел глазами окна башни своего десницы. Киллиан запретил ему приходить на казнь, незачем другу лишаться защиты зачарованных стен. Он сильный маг, но несколько тысяч людей, жаждущих крови, порвут его, не моргнув глазом. – Вальтер, – хриплым голосом позвал Киллиан и, когда палач приблизился еще на шаг, сказал: – Попроси Эйнара… попроси его от моего имени… – Все что угодно, ваше величество. – Вальтер еще не определился, как обращаться к бывшему правителю. – Пусть никогда не приводит ее в Элерию. Ни в день совершеннолетия, ни после. Никогда, запомни. – Кого не приводит?.. – Он знает. Просто передай. Палач озадаченно кивнул. Ему не нужно знать детали, нужно только передать приказ. Да, приказ, не просьбу – даже на волосок от смерти Владыка все равно Владыка. – Время вышло, ваше величество, – глухо сообщил Вальтер. Киллиан опустил голову на скамейку. Улыбнулся корзине для сбора голов и незримым образам тех, кого он почти каждую ночь видел во снах. Его возлюбленной, давно умершей в далеком мире, и их маленькой голубоглазой дочери, похожей скорее на ангела, чем на ребенка. Хрустнул механизм подъема. Со зловещим скрипом треугольное лезвие поползло по пазам и резко опустилось. Вальтер не успел передать послание деснице. Палача схватили по приказу Совета сразу же, как только он спустился с эшафота, и в минуту смерти он мысленно просил прощения у Владыки. Усадьба Давыдовых. Тот же день Тоня важно вышагивала по кухне и вслух читала новости из утренней газеты, которую мы купили по пути домой. Я готовила на ужин тушеную говядину с картошкой и с интересом прислушивалась: сама прочесть не могла ни строчки, ни слова, а знать новости очень хотелось. – Скоро состоится грандиозная овощная ярмарка! Самый большой кабачок года определит народная эксп… – Тоня запнулась, поднесла газету поближе к глазам, потом отодвинула и попробовала прочесть невыговариваемое слово снова: – Экспрети… Эксрит… Экспертиза! Наш город готовится к одному из самых ярких событий сезона, и в этом году организаторы решили внести в мероприятие особый азарт и объявили конкурс на самый внушительный кабачок. Главный приз – почетная грамота и набор садового инве… инт… Ну кто выдумал эти слова? – пропыхтела девочка, но не сдалась: – Инвентаря! Тетя Аглая, что такое «внушительный»? – Очень большой, – объяснила я как могла. Мне и самой значение этого слова довелось узнать не так давно: Степан сказал, что у него внушительный долг в трактире. – А мы можем участвовать в конкурсе кабачков? Я подула на кубик мяса в ложке, попробовала его на готовность и, прожевав, разочаровала Тоню. – Не можем, у нас кабачка нет. В следующем году попробуем, хорошо? – Значит, нам нужно срочно вырастить кабачок? – Тоже только в следующем году. Земля у нас есть, но она давно запущена. Я задумчиво глянула в окно на укутанный вечерним сумраком двор. И правда, нужно бы вспахать хоть небольшой клочок земли, чтобы трава перегнила, тогда мы сумеем что-то на ней вырастить. «Что-то» и кабачок, конечно. Тоня прочитала еще несколько коротеньких статей, в которых говорилось о пропавшей из музея реликвии, о восточных торговцах, об указе императора о новом налоге на торговлю и о повышении стоимости торговых мест на рынках. Узнали мы и об открытии училища, о пожаре на зерновом складе и о благотворительном бале в пользу бедных, который будет проводиться в сентябре. – Бал – это когда все в красивых платьях и танцуют, да? – спросила Тоня, с прищуром глядя в газету. Я не знала, что такое бал. Пожала плечами и согласилась с ребенком: – Да. Думаю, так и есть. За ужином я выпила две чашки ромашкового отвара, надеясь прогнать грусть. Работы для меня не нашлось ни в таверне уборщицей, ни в ресторации посудомойкой, ни, тем более, сиделкой в чьем-то доме. Мы с Тоней обошли множество мест за полдня, в лучшем случае мне говорили прийти попозже, вдруг освободится место, в худшем – фыркали в лицо и просили характеристику с прошлого места работы. Синяк на моей скуле, разбитые губа и бровь не внушали доверия работодателям, и меня посылали прочь. Случилось и кое-что хорошее: мы нашли стекольщика, и он пообещал прийти через пару дней, и даже не испугался, когда узнал адрес. Взволновался немного, но, уточнив, буду ли я находиться все время рядом с ним, согласился. О цене мы пока не договорились, так как ему для начала нужно было сделать замеры.