ГЛАВА 9

Всю ночь я ворочалась с боку на бок, а весь следующий день, когда мы занимались уборкой в коридорах, не находила себе места. Все потому, что поняла одно: деньги получится достать только в доме Матрены. Я все крутила в голове слова Тони о том, что «зайчик» приносил ее бабушке мешочки с монетами, а она складывала их в сундук и говорила, что деньги им не нужны. Если там были все те же медные, серебряные или даже золотые монеты, то они чуть закоптились в огне, но точно не испортились. Получается, в сгоревшей избе и сейчас стоит сундук с кучей денег. О том, что их вытащили деревенские, и речи быть не могло. Ни один из них не сунется в тот дом даже после смерти хозяйки, хотя бы потому, что, по поверью, дух ведьмы все еще обитает среди обугленных развалин дома. Слишком трусливы деревенские, уж это я поняла давно. Не знала, где оставить Тоню, пока я хожу в деревню, и на ум не приходило ничего лучше, чем попросить Роговых приютить девочку на сутки. Полдня я потрачу на дорогу, ночью влезу в дом – точнее, поброжу по пепелищу – и вернусь в город к обеду. Много унести не смогу, тяжело будет, да нам много и не нужно. Приняв такое решение, следующим утром я поговорила с Тоней и, не получив отказа, повезла ее в наемной повозке к Роговым. Старики удивились, но согласились взять девочку к себе, а когда я пообещала им заплатить за неудобства, даже обрадовались. В этой же повозке я доехала до развилки – самой ближайшей к деревне, уже под вечер. Расплатилась с кучером и двинулась в глубь поля, чтобы пройти по нему незамеченной с дороги. Путь занял долгое время, в деревню я пришла, когда на землю опустились сумерки. Нужно немного подождать, пока совсем стемнеет. Я пряталась в лесу с той стороны, откуда до Матрениного дома рукой подать. Правда, от того дома осталась лишь гора бревен да куча золы, как искать в такой разрухе сундучок, я не представляла и заранее настроилась, что легко не будет. Вскоре девочки Лаптевых привели гусей с озера, следом за ними Игорь, пастушок пятнадцати лет от роду, пригнал коров и развел их по дворам. Что-то кричали мужики, совсем неподалеку, но я не могла разобрать слов. Хрустела и визжала старая мельница, звенела цепь и плескалось ведро в колодце. Деревня жила обычной жизнью, словно и не случилось здесь страшного убийства всего несколько дней назад. Я с грустью посмотрела на Степкин дом. Не то чтобы я тосковала по нему и по мужу – вовсе нет! – но проведенное в нем время хранилось в моей памяти обрывками редких приятных воспоминаний. Все они ограничивались единственным годом моей счастливой жизни – когда я только-только вышла замуж. Других приятных воспоминаний не было, неоткуда им взяться. До трех лет я себя не помнила, а с трех – только безрадостное, пустое существование. Постепенно звуки стихали, переставали безудержно лаять псы, захлопали двери и ставни – деревня готовилась ко сну. Бабы наверняка, как обычно, собрались у Нинки, чтобы под рюмочку и миску огурчиков обменяться сплетнями да послушать страшные истории деда Луки. Я и сама не раз становилась невольным слушателем его рассказов, от которых кровь стыла в жилах. В основном это были легенды о жестоком древнем народе, который когда-то населял наш мир. Таком древнем, что почти никто о нем уже и не знает, а деду Луке, по его же словам, о тех временах поведала его прабабка, той – ее прабабка, и так до бесконечности. Дед Лука нередко хвастался, что он самый что ни на есть настоящий потомок древнего колдуна. Никто не воспринимал его слова всерьез, иначе давно бы сожгли, как Матрену. Да и все его колдовство ограничивалось поистине богатырским здоровьем по утрам после хорошей попойки, что в его девяносто три и впрямь смахивает на магию. Интересно, а Петру и Марфе кто рассказал? Они ведь тоже в древних колдунов верят, как я поняла… Вечерние сумерки сменились ночной темнотой. На небе вспыхнули звезды, по земле пополз густой сизый туман, покрывая траву капельками воды. Я поежилась: в одном платье становилось уже ощутимо холодно. Кинула взгляд на залитую лунным светом деревню и неторопливо побрела к тому, что осталось от Матрениной избы. Я двигалась бесшумно, все время озираясь. Спотыкалась о кочки, проваливалась в ямы и замирала, прислушиваясь, но вокруг было тихо. Вряд ли кто-то еще гуляет в такое время, сейчас кто спит, кто сидит у Нинки и деда Луки, а кто в трактире, что находится далеко от деревни. Степан мой точно в трактире, он туда частенько ездит. Света луны едва хватало, чтобы не запинаться о сгоревшие бревна и не хрустеть закопченными осколками стекла, а вот чтобы рассмотреть какие-то детали, приходилось долго вглядываться, сидя на корточках. Платье и обувь безнадежно испортились, можно попытаться отстирать их от золы, но сомневаюсь, что выйдет. Я и сама вся измазалась, руки и лицо в саже, и как в таком виде возвращаться в город? «Неважно, все будет неважно, если я найду хоть одну золотую монетку», – говорила я себе и продолжала осторожно разгребать угли и двигать доски. Под одной из них лежала Матрена. Я застыла на полусогнутых ногах, тяжело сглотнула. Огонь обезобразил лицо старухи, сделал его практически неузнаваемым, но кто еще это мог быть? Только она, старая ведьма. В духов я не верила, в проклятия – тоже, но все равно заговорила с ней. – Я не разоряю ваше жилье, – прошептала я неслышно. По спине пробежал холодок, по рукам – мурашки. – Ваша воспитанница живет со мной, и нам нужны деньги, которые для нее приносил… кто-то. – Я судорожно вытерла пот со лба, потерла щеки. Никогда раньше не видела обугленных трупов. – Матрена, если вы меня слышите… Позвольте мне взять деньги и уйти. Не проклинайте, если вы вообще это сейчас можете. Ведьма, конечно, не ответила. Не взметнулся пепел, не поднялся ураган, деревья не клонились к земле, а значит, Матрена позволила мне закончить начатое. Так я решила и, чуть успокоившись, отвернулась от нее. Поиски не привели бы к успеху, если бы не сделавшийся вдруг более ярким лунный свет. То ли облако открыло луну, то ли мои глаза привыкли к темноте и стали лучше видеть, но дело пошло быстрее. Крупные бревна я не пыталась сдвинуть, сил бы не хватило, оставалось только надеяться, что сундук не под ними. Обваленные потолок и крыша тоже поиски не упрощали, но эти тонкие, да еще и изрядно обгоревшие доски были хотя бы подъемными. От гари щекотало в носу и все время приходилось бороться с желанием расчихаться. Нельзя издать ни звука. Если кто-то выйдет на улицу, то может и не увидеть меня, но услышит точно, и тогда не видать мне сундука как своих ушей… Сундук! Я наткнулась на него совершенно неожиданно. Поклясться могла, что его не было на этом месте еще мгновение назад, он словно вынырнул из золы и ждал, когда я его обнаружу. Дрожа от волнения, я упала перед ним на колени и откинула крышку. Кто бы увидел меня со стороны, подумал бы, что я нашла как минимум живого древнего колдуна, настолько я была ошарашена. Я неверяще провела рукой по целехоньким мешочкам. Сколько их здесь было! Если бы я только умела считать. Тот человек приносил их каждый месяц, наверное, на протяжении всех лет… Нет, я даже цифры такой не знаю, но что денег было очень много, видно и так. Я подняла один из мешочков – точно такой же, какой мне отдала Марфа. Аккуратно, стараясь не звенеть монетами, высыпала содержимое на ладонь. И монеты были такими же, как в мешочке от Марфы – медь и серебро. Этого много, очень-очень много! Нам хватит застеклить все окна, покрыть все полы в усадьбе не тонюсенькими ковриками, а хорошими коврами, заполнить кладовую мясом, крупами, овощами и фруктами на целую зиму, накупить одежды и обуви и на ближайшие годы забыть слово «бедность». Сколько я так сидела, в онемении глядя на монеты в руке, не знаю, но поймала себя на том, что в горле пересохло. Облизнула сухие губы, обернулась через плечо и посмотрела туда, где, как мне помнилось, лежала Матрена. – Спасибо! – выдохнула я. – Огромное вам спасибо, что сохранили эти деньги и… позволили мне их найти. Смогу ли я унести все? Какой-то путь с горой монет мне точно удастся проделать, хоть и придется все время останавливаться. Мешочки маленькие, но тяжелые, и их много. Я стянула с пояса простыню, которую прихватила из усадьбы за неимением других подходящих приспособлений, связала ее концы и сделала что-то вроде мешка. В него сложила мешочки с деньгами, перевязала, попробовала закинуть на плечо и чуть не рухнула под тяжестью. Мысль о стеклах в окнах, дровах на зиму и игрушках для Тони придала мне сил. Я закусила губу и зашагала мимо леса, к полю. Там придется идти очень далеко от дороги и постоянно осматриваться, но что это значит по сравнению с тем, какое счастье нам с Тоней привалило? Воодушевляя саму себя мечтами об уютном доме, я чувствовала себя окрыленной. Вскоре перешла на быстрый шаг и не ощущала усталости до самого рассвета. Игрушки, стекла, теплые вещи… Еда, дрова, посуда и мебель… Повторяла и повторяла эти слова, не замечая, что мешок больше почти ничего не весит. Он ничего не весил. Болтался тряпкой за моей спиной. Когда я села на землю, чтобы перевести дух, захотела еще раз посмотреть на богатства. Развязала концы простыни, запустила в него руку, и пальцы нащупали только мешочки с чем-то мягким. Я испуганно дернула один из них за завязки, высыпала то, что в нем было, себе на ладонь и чуть не закричала. Монеты превратились в пепел. Еще долго я трясла каждый мешочек, зарывалась в них пальцами, искала хоть одну монету, но тщетно. Я рыдала, не сдерживаясь, размазывала слезы по щекам, пока не упала от усталости прямо в то, что совсем недавно было деньгами. Проклятая ведьма! Я ничуть не сомневалась: на деньги наложено заклятие против воровства. – Это было для Тони, старая ты карга! – гневно заорала я в пустоту. Мечты об уютном доме рассыпались прахом. – А много там денежек? – спрашивала Тоня, радостно подпрыгивая через каждый шаг. – Бабуля позволяла мне смотреть на них и говорила, что когда я вырасту, то у меня будет много-много таких же монет, и еще драгоценности! Драгоценности у меня тоже были, только я их в тот день не успела надеть. Ну, когда случился пожар. От дома Роговых нам пришлось идти пешком, у меня с собой не было ни одной монеты на извозчика. Все, что осталось, лежало в тайнике в усадьбе, да и то нужно беречь. Зря я вообще платила тому городовому, сдался мне этот разговор с Петром и Марфой! Все равно ничего полезного не рассказали. – Нам хватит монеток, чтобы купить тебе новое платье? Посмотри, как ты вымазалась! Тоня веселилась, радовалась, надеялась. Я шмыгала носом, еле переставляя ноги. Помыться бы. Помыться и рухнуть в постель, проспать до следующего утра, а лучше вовсе никогда не просыпаться. – Тонечка, у нас нет денег, – выдохнула я, наконец найдя в себе силы ответить. – Твоя бабушка, я думаю, боялась, что монеты украдут, и наложила на них заклятие. Или что там ведьмы накладывают, не знаю… Пропали все деньги, в пыль обратились. – Ты меня обманываешь? – недоверчиво спросила Тоня, остановившись. Я посмотрела на нее глазами, полными слез, и она все поняла. – Ничего нет, получается… – Мы что-нибудь придумаем, хорошо? Не переживай. Тебе незачем об этом думать. – Но как же? А платье? В чем же ты будешь ходить? Девочка тронула ладошкой дырку на подоле моего платья: я ночью зацепилась за гвоздь и порвала. Даже зашить – проблема, нет ни ниток, ни иголок. – Тетя Аглая, давай еще раз сходим к бабушке и найдем мои драгоценности? У меня были жемчужные бусы, сережки с сапфирами и браслеты с рубинами. Бабуля говорила, что они – часть моего наследства. «Деньги тоже были частью наследства, скорее всего», – подумала я тоскливо. – Ничего не получится, Тонь. Я сумела отыскать сундук только потому, что он громоздкий, а несколько украшений наверняка погребены под завалами. К тому же на них тоже может быть заклятье. Не волнуйся, я скоро найду работу и мы заживем! А если не найдем, отправимся в приют. Я слышала, бывают такие приюты, куда берут женщин с детьми, и даже дают одиноким матерям работу, но это все, что я о них знала. Может быть, и правда стоит пойти в такое место? Остаток лета и начало осени мы как-то протянем в усадьбе, а потом будет уже не до самостоятельности. Одна я бы сумела найти работу с проживанием, может, не здесь, а в другом городе или в деревне какой, но с ребенком мои возможности крайне ограниченны. Стекольщик пришел после обеда, выслушал мои сбивчивые извинения и, не прощаясь, ушел. Меня грызла совесть и за то, что я не заплатила Роговым, как обещала, и за то, что оторвала от работы стекольщика. Он ведь явился к нам среди рабочего дня и покинул усадьбу ни с чем! Втайне от Тони я плакала. Отмывалась от сажи прямо у колодца студеной водой и куском мыла, и даже когда зуб на зуб перестал попадать, я не торопилась в дом. Здесь мне не нужно сдерживать слезы и стараться не расстраивать Тоню еще сильнее. Ей и без того туго, не так-то просто обеспеченному ребенку, выросшему в заботе, свыкнуться с новой жизнью. Она держалась молодцом, но я видела, как с каждым днем ее глаза становятся все печальнее. Мы нашли утешение в уборке, вот уже который день подряд. Кухня, умывальня, почти все коридоры, несколько комнат и лестницы если не сверкали кристальной чистотой, то были просто вымыты от пыли. Въевшиеся пятна отмыть не удалось, да я не особенно и старалась. Размышляя о мрачном будущем в полном упадке духа, я забыла одну простую истину: темнее всего всегда перед рассветом. После плотного ужина отправились спать. Тоня почитала мне немного, но я ее почти не слышала: усталость взяла свое, и вскоре я уже крепко спала. Проснулась среди ночи от потряхивания. В первые мгновения после пробуждения решила, что это меня трясет от сквозняка, но быстро поняла, что дрожит весь дом. Почти сразу послышался и гул, доносящийся откуда-то снизу. Тоня мирно спала. Я спрыгнула с топчана и, не найдя, чем бы прикрыть наготу, решила, что это и не нужно. Кто в здравом уме войдет в усадьбу среди ночи? Да и трясет ее так, словно сама земля ходуном ходит… Свое единственное платье, похожее теперь скорее на тряпку, я постирала и оставила в умывальне сохнуть до утра. Я спустилась на середину лестницы. Камень холодил босые ступни, я переступила с ноги на ногу и спустилась еще ниже – на первом этаже пол покрыт деревом, не так холодно. В оконные проемы густо лился лунный свет, выхватывая из темноты очертания арочных проходов и дверей. Тряска прекратилась, и гул стих, и, когда я уже собиралась вернуться в постель, со стороны кухни раздались едва слышные шаги. Я застыла, потом заметалась на месте, ища то что-нибудь тяжелое, то какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыться. Зря я надеялась, что грабители в дом не влезут, идиотка! Вслед за страхом оказаться обнаженной в поле зрения грабителя на меня напал страх за Тоню. Если вор решит обойти все комнаты… А если это не вор, а убийца?! О нас знают в городе, знают, что мы вдвоем и без защиты, а еще деньги… Я расплачивалась серебром на виду у всех! Паника быстро переросла в ужас за ребенка, я бросилась наверх, отчетливо помня, где лежит топор. Я оставляла его в комнате смежной с нашей, когда заколачивала окно. Найти его не составило труда, я схватила топор с подоконника и кинулась назад на ватных ногах, и сама не замечала, что от стылого страха едва могу удержать в слабых руках достаточно серьезное оружие. Тяжелый топор – это не какой-то там нож, не палка, даже не вилы. Им можно убить, не рассчитав силу. Я об этом не думала. Шлепая по каменному покрытию, неслась по ступенькам, не собираясь ни на миг оставаться наверху. Хватит с меня, я уже однажды думала, что сумею отсидеться в тишине, да не вышло – Степану оказалось очень легко меня избить, загнав в угол. С последней ступеньки я спрыгнула и остановилась, затихла. Только сердце бешено колотилось в груди, и мне казалось, что его громкое биение слышу не только я, а все, кто в доме. Сбивчивое дыхание я восстановила, медленно выдыхая через нос. Вспотевшие ладони скользили по топорищу… Совсем как тогда, с кочергой. Страх всегда одинаковый. Хоть перед грабителем, хоть перед собственным мужем. На цыпочках я двинулась в сторону кухни, откуда мне и слышались чьи-то шаги. Если то был вор, то он наверняка нашел запасы еды и теперь, возможно, выбирает, что именно забрать. Все он не унесет, банки с вареньем от Марфы довольно тяжелые. Я занесла топор над плечом, осторожно заглянула в кухню. Лучи лунного света играли с пылинками в воздухе, лениво скользили по полу… Подсвечивали серебристые волосы мужчины. В груди почти остановилось сердце. Я смотрела на незваного гостя расширившимися от ужаса глазами и отчетливо понимала: никакой он не грабитель… Насчет «убийцы» сомневалась. Мужчина был высоким, статным – и совершенно точно не человеком. Не бывает у людей таких длинных волос цвета расплавленного серебра, и человеческие глаза не сверкают льдом – это было видно и в полумраке. Синие, глубокие, они пронзали меня насквозь и будоражили кровь так сильно, что я едва могла дышать. Он пугал до дрожи. Стоя недвижимо посреди кухни, не говоря ни слова, вызывал во мне желание упасть на колени и просить пощады. За что? Сама не знаю. Я чуяла морозный запах, исходящий от него, так ясно, как если бы высунулась в окно в зимнюю стужу. Мужчина склонил голову набок. Льдистые глаза мазнули по мне с ног до головы. Помнила ли я о своей наготе? Нет. О топоре в руках? Тоже нет. Я боялась вздохнуть, боялась заговорить, боялась пошевелиться. Он сделал шаг ко мне. Всего один малюсенький шаг, а я вздрогнула. Его одежда не шуршала, накидка, скрепленная на груди сияющим камнем, плавно обтекала тело незнакомца, будто состояла из воды. Длинные ледяные пальцы коснулись моего подбородка, приподняли голову, и даже тогда я не смогла пошевелиться. Ошарашенная, не мигая смотрела в его глаза и мысленно молилась, чтобы все это оказалось просто сном. Кошмарным сном. – Меня впервые встречают нагишом, – проговорил он голосом, похожим на бьющийся хрусталь. – Мне нравится. С моих губ сорвался полувсхлип. Умом я понимала: этот мужчина не причинит мне вреда, но ничего не могла с собой поделать. От него исходила невероятная, мощная, сбивающая с ног сила, и это сводило с ума. – Вы за Тоней? – сумела пробормотать я, но так тихо, что мужчина не услышал и ему пришлось склонить голову. Наши лица находились настолько близко друг к другу, что я чувствовала его морозное дыхание. Я повторила вопрос. – Не за ней, – ответил он. – Ты кое-что сделаешь для меня.