Глава 6. ДУРНОЙ ГЛАЗ

Вместе с осенью в город приходили ярмарки, холода и – Киллиан не желал признаваться в этом даже самому себе – грустные мысли. Не возвышенная печаль, свойственная фейри и поэтам, но постыдное уныние. Особенно тяжко становилось, когда улицы Дублина окутывались туманом вперемешку с запахом фабричного дыма. И в том густом и липком мареве далеко разносились только звуки ругани, проклятий или плача, а смех и добрые пожелания вязли, точно бабочки в меду.

В такие дни Киллиан забывал о родственных разногласиях и звал вечерком дядюшку О’Рейли пропустить пинту-другую тёмного эля в «Счастливчике», благо мистер Барри давно позабыл обиду, удовлетворившись тем, что в паб вернулась удача.

– Что-то кислая у тебя физиономия, дорогой племянничек, – сочувственно констатировал О’Рейли аккурат после второй кружки. – Никак, опять компаньон у тебя девицу умыкнул? Так найди новую. Вон, сколько красавиц на тебя заглядывается, – и он кивнул на лестницу, с верхних ступенек которой таращились, хихикая, младшие дочери славного семейства Барри.

– Вот только малолетних невест мне не хватало, – скривился Киллиан и нарочно уставился в окно. Темень снаружи стояла непроглядная – что смоляная бочка в угольной шахте, как, бывало, говаривала матушка Флаэрти. – Нет, дело не в девицах.

– Может, ты в карты проигрался? – хитро сощурился дядюшка.

От неожиданности Киллиан даже рассмеялся:

– Я? Да никогда. Долго бы я протянул в столице, если б не научился оплачивать долги компаньона своими выигрышами…

– Стало быть, компаньон виноват?

Киллиан подавил вздох. По правде говоря, профессиональный нюх не обманул старшего констебля О’Рейли. Дело было в Айворе. Нет, на сей раз несносный фейри вовсе не проигрался в пух и прах в «Дохлом кролике», не соблазнил единственную дочку угрюмого и мстительного капрала и даже не привёл под крышу «Тимьяна и Клевера» проблемных клиентов.

Дела обстояли гораздо хуже.

После случая с кербом Айвор на целый месяц присмирел и затих, ведя себя исключительно примерно. Всё чаще он проводил вечера дома, у камина, играя со старинным медальоном, на крышке которого был выгравирована тисовая веточка. Однако на все попытки докопаться, что же происходит, компаньон с истинно королевской небрежностью выгибал бровь и насмешливо интересовался, когда это Киллиан успел наняться к нему в няньки.

Но дядюшке об этом, разумеется, знать не следовало.

– Нет. Айвор тут ни при чём.

– Значит, тебя сглазили! – радостно заключил дядюшка и, подмигнув, поднял повыше свою кружку. – И за это непременно надо выпить. Эль, знаешь ли, любой сглаз снимает.

– Только до утра, – фыркнул Киллиан, однако тёмный эль наконец-то пригубил.

– Пусть бы и до утра. Всё лучше, чем день-деньской киснуть, – пожал плечами дядюшка. И вдруг искоса посмотрел с тем лукавым прищуром, который появлялся у него всегда перед очередной попыткой разрешить свои затруднения за счёт других. – Кстати, о сглазе, племянничек. Сегодня, представь себе, явилась ко мне мамаша с дочкой. Обе со странностями, – и он со значением повертел рукой у виска. – И, не поверишь, мамаша попросила заключить её ненаглядную кровиночку в самую крепкую камеру под замок. Под любым предлогом. Даже деньги мне сунуть пыталась. И не сколько-то, а цельных десять фунтов.

– Богатая дама? – удивился Киллиан.

– Скорей, наоборот. Боюсь, это все семейные сбережения и были… Да не смотри на меня так, не смотри. Это каким же безнравственным сребролюбцем надобно быть, чтобы лишить девчушку свободы, да ещё все денежки у её матушки отобрать, – смущённо уткнулся в кружку дядя О’Рейли. – Как ни крути, а я старший констебль. Моё дело – перво-наперво расспросить, как бедняжки до такой жизни дошли.

Дядя многозначительно умолк. Киллиан выждал положенное время, любуясь то на глухую темень за окном, то на служанку, флиртующую через стойку с человеком в глухом плаще до пят, то на остатки свиных рёбрышек в собственной тарелке… И только затем спросил:

– И что?

Дядя О’Рейли просиял.

– А виной всему оказался дурной глаз. У девчушки. И сглазила она не кого-то там, а сына самого владельца букмекерской конторы на ипподроме Гретна-Дилл. Единственного и любимого! – торжественно провозгласил он. – А мистер Далтон – человек суровый, и друзья у него, скажем так, не последние люди. Он погрозился, что если девчушка сглаз не снимет, то мать её прогонят с работы при пекарне, дом отберут за долги… А сама она глаз лишится. В самом буквальном, так сказать, понимании.

Киллиан ушам своим не поверил. Нет, конечно, угрозы всякие встречались, но обычно исходили они от волшебного народа, среди которого привычным делом было забрать у обидчика слух, голос или, к примеру, правую руку. Простые смертные же обычно грозились судом…

– Но это же незаконно!

– У кого в друзьях крупные шишки из парламента, тому всё законно, – вздохнул дядя О’Рейли. – Без работы и без крова это маленькое храброе семейство, кажется, вполне готово обойтись. А вот за дочкины глаза бедная женщина испугалась и попросила меня укрыть её от гнева Далтонов хоть таким способом. Ну, да он до тюрьмы всё равно дотянется… Что я вижу, ненаглядный племянничек? – хмыкнул вдруг он. – Куда тоска подевалась? Поди, интересно стало?

– Стало, – и не подумал отпираться Киллиан. Что-то в дядюшкином рассказе не сходилось… Но вот что именно – понять никак не выходило. – И куда ты отправил этих страдалиц?

– В самую уютную камеру, разумеется, – не моргнув глазом, ответил он. – Пусть отдохнут хотя бы ночь в безопасности. А потом, полагаю, надо послать их к тебе?

– Обязательно, – подтвердил Киллиан и снова приложился к кружке – уже бодрее.

Не то чтобы все его проблемы разом исчезли… Однако сложное дело как нельзя лучше отвлекает от осенней меланхолии.

А в глубине души Киллиан надеялся, что отвлечёт оно не только его.

К сожалению, эль мистера Барри оказался настолько хорош, что тем же вечером подобающе сообщить весть о новом расследовании не получилось. Лёгкий, веселящий туман, столь непохожий на густое марево над городом, наполнил голову и развеялся только после крепкого сна, а полная ясность мышления возвратилась аккурат к завтраку – в тот момент, когда Киллиан только-только развернул вчерашнюю газету, а в дверь робко постучались.

– Гм. Кажись, к нам гости пожаловали, – осторожно предположила Нив, с сожалением косясь на горку свежих, ещё дымящихся оладий. В присутствии клиентов она добросовестно исполняла роль служанки и за одним столом с «хозяевами» не сидела. – Мой батяня говаривал, что гости с утра – что похмелье, только элем их не зальёшь.

Айвор настороженно прислушался к чему-то, ведомому лишь ему, и, просияв, изящно порхнул со шкафа на пол, умудрившись не расплескать ни единой капли из чашки с кофе.

– Всё верно, только к нам пожаловали не гости, а гостьи. Причём отменно интересные. И сдаётся мне, что позавтракать им было негде. Так что, Нив, принеси-ка ещё пару кружек из кухни и, пожалуй, ветчины и сыра.

Компаньон ошибся только в одном – они не только не завтракали, но и не ужинали, похоже. И вряд ли обедали, а потому даже кисловатый сыр, отданный прижимистым фермером в уплату за мелкую услугу, ели с аппетитом, к которому примешивалась доля благоговения, и наблюдать за трапезой было слегка неловко.

Но Киллиан нет-нет, да и посматривал на посетительниц искоса.

Старшая из них, мать, носила имя Кэйти Броган. Ростом она вышла, а вот статью – не очень. Плечи были широковаты для женщины, бёдра – узковаты, и всё тело, несмотря на пышные юбки и лиф, напоминало узловатую доску. Лицо, впрочем, выглядело очень приятно – открытое и простое. А чистые голубые глаза и волосы цвета пшеницы делали из неё если и не красавицу, то хотя бы приятную особу.

Дочке повезло меньше.

На первый взгляд она едва дотягивала до четырнадцати лет, хотя на самом деле ещё зимой ей сравнялось шестнадцать. За счёт какой-то особенной, свойственной лишь юницам угловатой грации, семейные особенности фигуры смотрелись гармонично – этакий костлявый щенок, невзрачный, но шустрый и проворный. Молочно-белую кожу не портили ни веснушки, ни даже тень загара, которого так сторонились аристократки и те, кто им подражал. Золотистые волосы вились крупными красивыми кольцами. И считаться бы ей прелестницей, если б не бесцветные брови, ресницы… и глаза – до того светлые, что даже вблизи они казались пустыми бельмами с мутными чёрными пятнышками зрачков.

Назвать девицу миловидной язык не поворачивался даже у жалостливого Киллиана.

Наконец завтрак был окончен. Нив принесла кофейник и сливочник, а также большую миску с домашним печеньем. Киллиан быстро и коротко пересказал то, что накануне услышал от дядюшки О’Рейли, а затем попросил гостий дополнить историю.

Кэйти, смущённо отряхнув с губ крошки сыра, сложила руки на коленях и уткнулась взглядом в вышивку на скатерти.

– Тут и добавить-то почти нечего… Началось всё с того, что сын мистера Далтона повадился после верховой прогулки с друзьями и с братом заезжать в пекарню, где я работаю. Очень уж приглянулся ему картофельный хлеб. А хозяину моему, видно, льстило, что такие важные люди к нему заглядывают, вот он и приказал вместе с хлебом подавать им кувшин молока за так. Вот оттуда-то беда и пошла.

– Из кувшина? – без намёка на издёвку поинтересовался Айвор.

– От хозяйского приказа, – так же серьёзно ответила Кэйти. – В то время я как раз свою Этайнин приспособила к работе – у нас одна девица замуж за фермера вышла да и уехала, а рук не хватать стало. Ну, и хозяин велел, чтоб хлеб с молоком Далтону именно Этайнин и подавала. Мол, чтоб тех, кто поопытней от работы не отвлекать. А Уильям Далтон взял да и заболел через месяц. Лежит, хиреет день ото дня, ничего не ест. Уж не знаю, кто на мою кровиночку напраслину возвёл, однако ж мистер Далтон, который отец, наветам поверил сразу, как дочкины глаза увидел. Уж очень он суеверный. Вылечи, говорит, сына, да вылечи. А как это сделать? Его и святой водой кропили, и знахарь прохожий на него плевал, и настоем на семи травах его опаивали, и подкову под кровать клали, и угольком круг очерчивали – а всё одно, хвороба не проходит. Что ж это такое может быть? Может, и впрямь сглаз какой особенный?

Киллиан переглянулся с компаньоном и, получив утвердительный кивок, уверенно сообщил:

– Если средства от сглаза не действуют – значит, это не сглаз. В мире полно болезней, которые к колдовству отношения не имеют. Далтоны вызвали врача?

– Звали, самого лучшего, – горячо подтвердила Кэйти. – А потом и в газете объявление давали. Да только не помог никто. Парнишечке только хуже делается… А винят во всём мою доченьку.

Девица, не произнёсшая пока ни одного слова, кроме «здравствуйте» и «спасибо», так и сидела неподвижно. Кофе и глотка не сделала, только принюхалась подозрительно, как мальчишка – к стакану бренди, что ради шутки налили старшие товарищи: вроде и пить эту гадость не хочется – с души воротит, но и отказаться неловко, засмеют ещё. Айвор присмотрелся к ней, отчего-то улыбнулся и вновь обратился к Кэйти:

– У вашего ребёнка интересное имя. В честь Этайн назвали? Той самой, что песнями вдохновляла войско на битву, а короля Эогайна направляла мудрыми советами?

– Да, – смущённо кивнула мать. – У нас в семье, говорят, настоящие барды были и сказители. Может, и правда это. Мой брат хорошо пел, мать тоже. А уж старая бабушка Блэндид!.. Её на все праздники звали. Доченька моя мастью в неё пошла, вот я и надеялась, что голосом – тоже.

– Надо же, – развеселился Айвор и обернулся к девочке: – Ну как, Этайнин, достался тебе поэтический дар? Поёшь? Истории рассказываешь? Старые стихи наизусть знаешь?

Девчонка ничего не ответила, но зарделась так, что даже дураку стало бы ясно – и поёт, и рассказывает, а историй наизусть знает столько, что вполне может, как барды в древности, по приказу короля поведать любую легенду или спеть песню, какую он ни попросит.

– Певучая она у меня да голосистая, – простодушно ответила Кэйти за дочку. – Стыдливая только сверх меры. Дома-то часто песенки заводит… Видать, к городу так и не привыкла.

– Вы раньше жили в деревне? – спросил Киллиан, предвкушая очередную печальную и простую историю, коими изобиловали рассказы таких вот отчаявшихся клиентов. Осень за окном вдохнула в унисон с грустными предчувствиями, и охряные кроны яблонь за окном затрепетали.

– Спервоначала-то да, – подтвердила Кэйти. – Рис Броган меня бесприданницей взял, да и сам без угла был. Зато с руками. Десять лет мы втроём в закутке ютились – в тесноте, да не в обиде. Этайнин, хоть и мала была, за бабкой Блэндид ходила, та ведь уж не вставала, совсем перед смертью обезножела. У неё, видать, песням и научилась… Но нам-то с Рисом только одно дитя Небеса послали, а брату моему и его жене – пятерых. Когда младший мальчик родился, мы в город и перебрались.

– Понимаю, – искренне ответил Киллиан, вспоминая, как он сам бежал в столицу из отчего дома, чтобы увести растратчика-Айвора подальше от семьи и младших сестёр. – А ваш супруг?..

– Жив он, – улыбнулась Кэйти светло. – В моряки нанялся. Платят вдосталь, да только не вижу я его по полгода, а то и больше… Вот только к зиме вернуться он должен. Потому мы и не можем бросить всё нынче и бежать, куда глаза глядят. Как же Рис отыщет нас потом?

«Не такая уж и грустная история, – повеселел Киллиан. И поправился мысленно: – То есть – пока не грустная. И я постараюсь, чтобы конец у неё был счастливый».

Осень за окном снисходительно фыркнула, раздувая жёлтые листья: мол, обещать-то вы все хороши…

– Интересно, – промурлыкал Айвор, перегибаясь через столешницу. Последние четверть часа он не отводил взгляда от девчонки, и бедняжка не знала, куда деваться. – Спой мне что-нибудь, Этайнин.

Вот эти сладкие чарующие ноты в голосе компаньона Киллиан слышал не раз – и потому вздрогнул.

– Уймись, – почти беззвучно прошипел он. – Сейчас не время и не место для…

– Какое же ты… дитя человеческое, – усмехнулся Айвор, откидывая гладкие чёрные волосы за спину. До сих пор едва ощутимый запах цветущего клевера вдруг сделался намного сильнее. В комнате резко потемнело, точно солнце погасло или окна стали непроницаемо-чёрными. Но одновременно швы между потолком и стенами тускло засветились, как если бы снаружи полыхал костёр, и свет проникал сквозь тонкие места. Киллиан сбился с дыхания: миновало больше месяца без таких сиюминутных чудес; он успел отвыкнуть от них, и теперь ощущал вдвойне остро. – Постоянно забываю об этом. Впрочем, не стоит вечно юностью оправдывать невежество, – и, тенью скользнув прямо сквозь стол, он оказался вдруг рядом с Этайнин и положил ей руки на плечи: – Ну же. Спой. Ты ведь ходила петь для фейри к холму; ты слушала нашу музыку. И кто-то из нас в благодарность пожелал тебе удачи, и теперь на челе у тебя горит печать. Я такой же, как те, для кого ты пела тогда… Спой, Этайнин.

У девчонки не только щёки, но и шея уже пошла красными пятнами от смущения. Однако Айвор стоял рядом, не отводя глаз, и был он сейчас истинным князем фейри – запах лета на излёте, зелёный шёлк одеяний и чёрный шёлк волос, а в глазах – отсветы костра и лунные блики.

Князьям, как известно, не отказывают.

И Этайнин запела:

Как весна без цветущих уборов,

Как река без песен хрустальных –

Без тебя я…

Как осенние хмурые зори,

Как бездомный путник угрюмый –

Мои думы…

Я тебя зову у ворот в ночи –

Но молчат ветра и луна молчит.

Лишь терновый куст шепчет мне в ответ:

«Продал он тебя за кошель монет».

Песня была странной, Киллиану прежде таких слышать не приходилось. Начиналась она как обычный плач, тягучий и плавный, словно флейта. Голос у Этайнин оказался чистый и высокий – как раз ему под стать. Но в середине, после паузы, мелодия ломалась и делалась переливчатой, как если бы флейту сменила арфа. Голос тут уже звучал отрывистей. А последняя строка и вовсе обернулась тихим, дробным шёпотом, в такт шелестящим вздохам осени за окном, и от этого внутри стало колко и холодно.

Когда Этайнин умолкла, Айвор склонился к ней и поцеловал её в правую щёку – невесомо и бережно, как целуют детей и цветы. И только затем произнёс, обернувшись к Кэйти:

– Этот невежа, Далтон, кое в чём прав. У твоей дочери действительно особенные глаза – глаза барда, который любого человека может увести за собою. Но я готов поставить свою корону против косынки портовой нищенки, что Этайнин не повинна в болезни его сына. Возвращайтесь домой без страха. Когда потребуется, я позову вас и скажу, что делать.

Кэйти кивнула, стиснув в кулаках юбку на коленях, и едва слышно спросила:

– А плата? Мистер О’Рейли говорил, чтоб я те десять фунтов-то припрятала. Мол, дорого тут за помощь берут…

Айвор фыркнул и легко вспорхнул на спинку стула, всем видом демонстрируя изысканное пренебрежение.

– У твоей дочери на челе горит благословение фейри, глупая женщина. Не говори мне ни про какую плату. Впрочем, если захочешь сделать потом подарок вот этому жалкому созданию, – он махнул рукою в сторону Киллиана, – то я возражать не буду. А теперь иди… Нив! – позвал он негромко, не удосужившись даже голову повернуть. – Проводи гостей.

Уже на выходе Кэйти Броган сделала неловкий книксен, а замешкавшуюся дочь заставила склонить голову. Но Айвор этого точно не заметил. В комнате постепенно становилось светлее, а стыки между потолком и стенами медленно угасали. Наконец всё возвратилось на круги своя, только запах клевера по-прежнему витал в воздухе, как в начале весны.

Когда закрылась щеколда на входной двери, Киллиан точно очнулся от забытья.

– Ты сделал что-то? С нами? – неуверенно предположил он, потирая виски, и пригубил тёплый кофе. Холодок под рёбрами постепенно исчезал. – У меня в груди всё переворачивается. И это, знаешь ли, не образное выражение.

Айвор отстранённо покачал головой.

– Я ничего не делал. Почти. Но, как ты верно заметил, мой прелестный друг, кое-что произошло. Девчонка, Этайнин, спела заклинание.

Киллиана пробрала дрожь. Он залпом допил свой кофе и потянулся за печеньем, хотя голоден не был – ведь невозможно одновременно проникаться благоговейным ужасом и хрустеть чем-нибудь сладким.

«В конце концов, люди – очень простые существа, – подумал он. – В нас помещается что-то одно. Либо страх, либо аппетит».

– И кого же она заклинала?

– Саму себя, как это часто бывает с неопытными бардами, – вздохнул Айвор. – Я немного очаровал её, самую малость, чтобы она не сумела подобрать подходящую по случаю песню и спела то, что у неё сейчас на душе. Что думаешь о словах?

– Гм… – Киллиан честно попытался отрешиться от дурных предчувствий и оценить песню непредвзято и взвешенно. Он механически переставил две чашки на столе местами, затем поднял недочитанную газету и начал листать её, пробегая взглядом заголовки. – Сюжет простой, в деревенских песнях он встречается часто. Девица ждёт возлюбленного, а он её обманывает или предаёт. Вроде бы всё, – неуверенно заключил он. – И не смотри на меня так! Говорю же – всё. Разве что… Частенько в таких песнях бывает продолжение. О том, как на предателя обрушивается справедливая месть.

– Браво, мой наблюдательный друг, – преувеличенно восхитился Айвор. – Только я немного не о том спрашивал… Так уж и быть, снизойду к твоей прискорбной дремучести. Главное то, что Этайнин влюблена.

– В сына Далтона? – нахмурился Киллиан, переворачивая очередной газетный лист. По краю узким столбиком шли объявления. – Да, пожалуй, сходится. Наверняка дурнушка заглядывалась на блестящего кавалера.

Айвор закатил глаза и цокнул языком.

– И ты ещё смеешь называть себя джентльменом? Девчонка вовсе не дурнушка, уж поверь мне. Пусть у неё нет покатых плеч и… Впрочем, что я тебе объясняю. Это я видел, как сменялись моды и идеалы на протяжении веков, а ты, мальчик мой, ограничен лишь одной жизнью. Но мы отвлеклись от темы. Этайнин влюблена, но не в Далтона-младшего, а в его убийцу.

– В кого-кого?!

– А это ты и выяснишь, сладкий мой, – с бесценной иронией протянул Айвор и прикрыл сияющие глаза. – Причём прямо сейчас. Надеюсь, где особняк Далтонов, ты знаешь?

– Найду, – хмыкнул Киллиан, ещё раз машинально взглянул на газету – и не поверил своей удаче. – И у меня даже есть повод нанести им визит, – добавил он и торжествующе поднял страницу, постукивая пальцем по объявлению:

«…приглашается опытный врач для излечения неизвестного недуга. Цена по договору…»

Айвор снисходительно улыбнулся, но глаза его под полуприкрытыми веками вспыхнули ярче углей. И это, право, было наилучшей похвалой.

Устроить встречу с мистером Далтоном оказалось легче лёгкого. Тощий дворецкий с жидкими усами открыл двери так быстро, словно поджидал прямо за порогом.

– По какому вопросу вы пожаловали, сэр…? – степенно поинтересовался он и сделал многозначительную паузу.

– Киллиан Флаэрти, эсквайр, – представился Киллиан. – Я прибыл для консультаций относительно болезни Уильяма Далтона.

– Немедленно сообщу, – кивнул дворецкий. И, хотя тон его не изменился, выражение глаз стало насмешливым. – Желаете передать что-то ещё?

– Да, пожалуйста. Вот рекомендательное письмо от старшего констебля.

– В таком случае, прошу пройти в гостиную для ожидания, мистер Флаэрти. Я скоро вернусь и сообщу решение мистера Далтона.

Отведя Киллиана в холодный тёмный склеп под лестницей с пыльным креслом, узким окошком у самого потолка и уныло-пасмурной картиной на стене, назвать который «гостиной» мог только завзятый лицемер, дворецкий удалился. Сквозь закрытую дверь было слышно, как молоденькая служанка спрашивает с любопытством, кто там заглянул в неурочное время.

– Очередной шарлатан явился, – ответил дворецкий, не потрудившись даже понизить голос. – Каждый раз, как хозяин объявление в газете даст, такие сбегаются… Как крысы, право слово.

«Повезло тебе, что Айвор дома остался, – мрачно подумал Киллиан. – А то одной настоящей крысой в этом доме точно бы стало больше».

Подумал – и тут же грудь кольнуло тревожно-болезненным предчувствием: а стало бы? В последнее время компаньон колдовал гораздо реже, чем прежде и уже не подшучивал жестоко над хамами, скрягами и высокомерными скептиками.

«Вот не думал, что буду скучать по его вредным привычкам».

Впрочем, удариться в невесёлые размышления Киллиану не позволил дворецкий, который уже через несколько минут вернулся и сообщил, что-де хозяин изволит ожидать в кабинете.

Каморка под лестницей, очевидно, предназначалась для того, чтобы содержать там исключительно неугодных гостей, потому что весь остальной особняк был обставлен более чем роскошно. Газовые лампы на стенах сверкали позолотой, также как и все без исключения дверные ручки. Мебель мистер Далтон предпочитал исключительно из красного дерева. От картин в массивных рамах рябило в глазах. Особенно много попадалось портретов – в основном, старинных, хвастливо намекающих на древность родословной. Одна из картин занимала особое место – на стене, над площадкой, где лестница разветвлялась на переход в правое и в левое крыло. На полотне были изображены два джентльмена за игрой в шахматы. Один из них напоминал мастифа в тесном сюртуке, а другой – изумлённого гуся в шляпе. Партия, даже на дилетантский взгляд Киллиана, там зашла в тупик; кроме того, с фигурами художник напортачил – на доске гарцевали три коня, два белых и чёрный, и ещё столько же лежало на столе.

– Мистер Далтон-старший с маркизом Девонширом, – важно произнёс дворецкий, заметив взгляд Киллиана. И добавил со значением: – Портрет написан, когда милорд изволил гостить в Далтон-холле прошлой весной.

Киллиан состроил подобающую случаю восхищённо-пришибленную физиономию, а про себя решил, что если хозяева в этом доме хоть немного похожи на слуг, то нет ничего удивительного в том, что Уильяма сглазили.

Перед дверью в кабинет дворецкий замер с таким видом, словно за нею скрывался сам король, не меньше.

– Сэр, к вам мистер Флаэрти, по ранее упомянутому вопросу.

После значительной паузы в ответ проскрипели:

– Пусть войдёт.

Едва переступив порог и бегло окинув помещение взглядом, Киллиан понял, что живописец мистеру Далтону, бесспорно, польстил. Вблизи хозяин особняка напоминал не мастифа, а одну из толстых комнатных собачек с короткими ножками. Рыхлое тело было затянуто в тёмно-коричневый костюм из жёсткой ткани, но всё равно выпирало из него, как тесто из щелеватой кадушки. Стоячий воротничок поддерживал череду из трёх подбородков. Складки вокруг губ свидетельствовали об упрямом и капризном нраве, а вертикальные морщины на лбу – о привычке гневаться. По правую руку от хозяина стоял упитанный человечек с безмятежным и скучным лицом.

– Вы детектив, – сходу проскрипел Далтон, не позволив никому слова произнести. – Мне нужен врач. Знахарь. Лекарь. Священник, наконец. Однако пришли вы. Почему?

– Потому что вашему сыну нужна именно моя помощь, – просиял улыбкой Киллиан. Уверенности в своих словах он вовсе не испытывал, но почувствовал, что одно проявление слабости – и его вышвырнут из особняка, хорошо, если не с побоями. – Если причина болезни – сглаз, я найду способ и справлюсь с недугом. Если это колдовство – значит, я развею чары. Если вам вредит брауни или клуракан – я уговорю его оставить шалости. Если…

– Довольно, – нахмурился Далтон. – Причина – сглаз. И дурню понятно.

«Вот именно, что дурню», – подумал Киллиан, а вслух сказал:

– Как вам угодно, сэр. Теперь, если это возможно, я хотел бы осмотреть…

– Семь дней, – снова перебил его хозяин. – Потом я приму меры.

– Мне хватит и трёх, – не удержался Киллиан и тут же пожалел об этом.

«Надо было сначала посмотреть, что там с наследником, а уже потом…»

– Все так говорят. Стилз, контракт. 

Человечек со скучным лицом оказался управляющим. По первому слову хозяина он выложил на стол большой лист бумаги, где убористым почерком перечислялись условия соглашения – воистину кабального. В случае удачи «доктор» получал скупую оплату («Возможно дополнительное вознаграждение», – уведомляла сноска внизу), в случае неудачи на него возлагался солидный штраф. Киллиан закусил губу. Если б он пришёл к Далтону по своей воле, то сейчас, наверное, или отказался бы от дела, или стал бы торговаться, или попросил бы сперва позволить ему взглянуть на пострадавшего. Однако на кону были глаза Этайнин – и в том, что Далтон при худшем исходе выполнит свою угрозу, сомнений сейчас не осталось.

«Значит, выбора нет».

– Где подписать? – солнечно улыбнулся Киллиан, хотя желудок у него неприятно сжался. Во взгляде Далтона промелькнула тень удивления.

Заполучив подписанный контракт, Стилз спрятал контракт в футляр, убрал на полку и обернулся:

– Прошу, следуйте за мной, мистер Флаэрти.

Он не произнёс ни слова, пока шёл по коридору. Лишь перед спальней остановился и попросил без нужды не тревожить «молодого хозяина».

– Боюсь, ему слишком плохо, чтобы он мог беседовать, – добавил Стилз тихо.

– Учту, – кивнул Киллиан, не торопясь входить. Его что-то тревожило, но источник беспокойства распознать не получалось. – Мистер Стилз, – позвал он наконец, доверившись интуиции. – Представьте меня, как врача, знахаря или колдуна. О том, что я детектив, никто узнать не должен. По правде говоря, надо было ещё в кабинете договориться об этом.

– Я всё устрою, – пообещал управляющий. – Члены семьи тоже не должны знать?

– Ни в коем случае.

– Положитесь на меня, – кивнул Стилз. И пусть лицо его оставалось таким же скучным, он тут же показался Киллиану самым симпатичным человеком в особняке.

Стоило только приоткрыть двери, и из тёмного нутра спальни дохнуло запахом застарелой болезни и лекарств.

Разглядеть Уильяма Далтона среди пышных одеял и перин удалось не сразу. Он отдалённо напоминал своего отца, однако был худ и бледен, словно узник, которого несколько месяцев держали в подземелье на хлебе и воде. У ложа дежурили сразу несколько человек: пожилая женщина, вероятно, служанка или сиделка; седовласый доктор, в данный момент смешивающий микстуру прямо здесь же, за столом; темноволосый юноша в громоздких очках, высокий и гибкий, как хлыст.

На Киллиана все трое глядели неприветливо.

– Это мистер Флаэрти. Он прибыл для излечения мистера Уильяма Далтона, – негромко представил Киллиана управляющий, ловко обойдя тему профессии.

Затем он озвучил имена тех, кто уже находился в комнате, и немного рассказал о них. Красивый юноша, Оскар Линч, приходился Уильяму двоюродным братом по отцу. Доктор носил фамилию О’Пэдди и лечил уже третье поколение Далтонов. Служанку звали миссис Коннери.

– Я на время отойду, – добавил Стилз под конец. – Однако если у вас возникнут вопросы или сомнения, обращайтесь ко мне без размышлений. И, мистер Флаэрти… – он запнулся. – Я взял на себя смелость не вносить пока в контракт изменения. Насчёт семи и трёх дней.

– О. Значит, так, – не нашёлся с ответом Киллиан. В словах управляющего ему послышалось сочувствие.

– Хорошего дня, господа.

Когда дверь за Стилзом закрылась, Киллиан кашлянул и напустил на себя суровый вид и прошёлся по комнате, разглядывая обстановку и заодно приглядываясь к тем, кто бдел у постели больного. Служанка выглядела слишком любопытной и вдобавок глуповатой. Оскар Линч держался холодно и настороженно – возможно, за ним дворецкий и повторял слова о проходимцах и шарлатанах.

«Пожалуй, поговорю сперва с доктором», – решил наконец Киллиан. 

– Кхм… Похоже, вы наблюдаете за Уильямом Далтоном с самого начала болезни, – начал он издали. Доктор О’Пэдди недовольно скосил глаза, но всё же ответил:

– Вернее будет сказать, что я наблюдаю за ним с рождения.

– И давно ли началась болезнь?

– Около шести недель назад.

– И как она протекает? Как проявляется?

После этого вопроса доктор посмотрел на Киллиана несколько благосклоннее – уже не как на досадную помеху, а как на существо пусть бесполезное, но хотя бы безвредное.

– Приступообразно. Немного напоминает лихорадку – приступы жара, сопровождающиеся бредом. В промежутках между приступами больной погружён в апатию, иногда впадает в тревожное состояние. Аппетита нет. Сон нарушен.

Киллиан припомнил всё, что он знал о болезнях и лечении. Выходило не так уж много.

«Нужно было сразу взять с собой Айвора».

– Есть ли какие-нибудь отметины или следы на теле? Он жаловался на боли?

– Только на головную боль иногда. Отметин или внешних признаков нет, за исключением тех, которые проявляются от долгого лежания в постели.

– Он в сознании? Остаётся разумен? На память не жалуется?

– Ум его в относительном порядке, – ответил доктор и добавил – тихо, с горечью: – Насколько сие возможно после долгой болезни…

Тут Киллиан задумался. Конечно, больных он видел не так уж много, но когда семья большая, да ещё и наёмных работников хватает – кое-чему научишься поневоле. И то, что описывал доктор О’Пэдди, на обычную хворь не походило.

«Не заразная, – размышлял Киллиан. – Разум оставляет ясным. Болей нет. Нарывов, тёмных пятен, опухолей – тоже. Бессонница, потеря аппетита… Что ещё? Приступы лихорадки, кажется. А что, если…»

Ухватив идею за хвост, Киллиан усилием заставил себя сдержать улыбку.

– Приступы лихорадки ведь нерегулярные, – произнёс он, и интонации получились не столько вопросительные, сколько утвердительные.

Вот тут ему удалось порядком удивить доктора.

– Вы правы, – ответил мистер О’Пэдди сдержанно, однако с гораздо большим уважением, чем прежде. – Никакой системы в приступах нет. Лихорадка может начаться в любое время дня или ночи, может продолжаться от нескольких часов до суток и более, в лёгкой форме и крайне тяжёлой, а промежутки между приступами порою затягиваются на пять дней. Последний приступ был нынче ночью и, как видите, он уже прошёл.

– Чем вы лечите Уильяма?

Доктор подробно рассказал о лекарствах и дозах. Киллиан добросовестно записал всё в блокнот.

На этом лёгкая часть закончилась. Далее предстояла трудная.

«Тут не в болезни дело, – подумал он, прикрыв глаза на мгновение. Убеждённость Далтона-старшего в том, что наследника сглазили, становилась понятной. – Его либо околдовывают, либо травят. Приступы – и есть результат колдовства или отравления, а бессонница и потеря аппетита – лишь следствие… Айвора бы сюда».

Только промелькнула эта мысль, как Киллиана словно холодной водой окатило.

Для того чтобы понять, какие чары наложены на жертву, компаньон должен сам поколдовать.

«А что если ему это… повредит?»

После поединка с кербом Айвор проспал больше недели.

Машинально стиснув под рубашкой острую тисовую веточку на суровой нити, Киллиан облизнул невесть когда пересохшие губы.

«Сам справлюсь. Иначе выйдет, что без колдовства я ничего не стою».

– Гм… Благодарю за содействие, господа. Но не могли бы вы теперь ненадолго оставить меня наедине с больным?

Доктор оглянулся на Оскара Линча, словно испрашивая разрешения. Тот неопределённо пожал плечами, а затем подал голос – впервые с самого начала:

– Мы все должны выйти?

Прозвучало это сухо и одновременно звонко, словно ледяную пластинку надломили в сильный мороз. Киллиан почти сразу же кивнул, изображая непоколебимую уверенность:

– Именно.

– Вы ведь не врач, – задумчиво продолжил Оскар.

– Нет.

Он пересёк спальню и остановился вплотную к Киллиану – на расстоянии, которое даже близкие друзья вряд ли сочли бы приличным. И теперь выяснилось, что за толстыми стёклами нелепых очков скрыты тёмные, красивые глаза… очень умные глаза.

– Вы правда сумеете спасти моего брата, мистер Флаэрти?

Оскар не угрожал, в отличие от своего дяди. Но тихий, почти бесцветный голос намекал на такой характер, что Киллиана пробрало ознобом.

– Сумею. Не сомневайтесь, мистер Линч.

– Тогда действуйте, – кивнул он. – Доктор, микстуру вы можете закончить и в своём кабинете. Долли, ступай пока и займись другим делом.

– Мистер Линч… – начал было возражать О’Пэрри высоким, дребезжащим голосом, но Оскару хватило взгляда, чтобы это пресечь.

Последней спальню покинула служанка, прихватив с собою одну из ламп. Киллиан остался в душном полумраке наедине с тяжело больным мужчиной, однако сразу почувствовал себя легче и свободней. Сперва он обошёл комнату по периметру, выискивая подозрительные предметы. Но помещение как будто бы нарочно освободили от всего лишнего – ни украшений, ни коллекционного фарфора, ни туалетных принадлежностей, ни игральных карт, ни милых сувениров. Кроме, собственно, кровати, здесь находился только стол, где доктор смешивал лекарства, и небольшой комод. Над комодом висели дагерротипы в похожих рамах – овальных, инкрустированных розоватым перламутром и лишь слегка отличающихся по размеру. Обыскав по очереди ящики комода и заглянув для верности под столешницу, Киллиан аккуратно снял портреты и осмотрел обратную сторону. На самом большом из них ему сперва померещился зловещий знак – нечто вроде переплетения рун, но почти сразу выяснилось, что это просто дарственная надпись, сделанная неразборчивым, витиеватым почерком:

«…Я хотела бы увидеть тебя взрослым. Но буду счастлива тем, что ты запомнишь меня молодой».

На этом дагерротипе были запечатлены двое – измождённая, некрасивая женщина в тёмных одеждах и мальчик в матросском костюмчике. Размытое изображение не позволяло различить ни черты лица, ни детали наряда, и оставалось только гадать, кого запечатлела давным-давно рука неведомого мастера. На другом портрете мальчик выглядел уже старше и носил скучные серые брюки с рубашкой и жилетом. На третьем – юноша стоял, придерживая за поводья норовистого коня, и улыбался…

«Уильям Далтон, – осознал вдруг Киллиан, хотя на измождённого страдальца в постели тот жизнерадостный и несколько пухлый молодой человек походил разве что формой бровей и губ. – Тогда женщина… – Он осторожно обвёл контуры фигуры на первом дагерротипе. – Его мать?» 

С ребёнком или с полнокровным юношей с третьего портрета женщина не имела ничего общего. А вот нынешний Уильям, исхудавший почти до костей, мог бы сойти за её близнеца.

«Скорее всего, она умерла, – пронеслось у Киллиана в голове, а следующая мысль, логичная и естественная, оставила неприятное ощущение: – Может, это всё же редкая наследственная болезнь?»

Если бы он оказался прав, то вылечить Уильяма было бы невозможно ни за семь, ни за семьдесят семь дней.

И тогда Этайнин лишилась бы глаз.

«Не позволю, – подумал он спокойно, хотя вместо желудка у него по ощущениям вдруг появился холодный склизкий комок. – У меня уйма времени. Целая неделя. Я справлюсь».

Несмотря на всю свою решительность, Киллиан не сумел отыскать ни намёка на то, что наследника Далтонов околдовали. Ни знака, начертанного под кроватью в пыли, ни завязанного узлом корешка под перинами, ни ржавого ножа, ни ядовитых трав в изголовье, ни лошадиного копыта в тайнике под полом. Уильям ни разу не проснулся. Только однажды пробормотал в забытьи: «Как же горько, горько… Убери!» – и сразу же умолк, погружаясь ещё глубже в беспамятство.

Уже перед самым уходом Киллиан припомнил всё, что слышал от компаньона и других колдунов, и срезал прядь волос больного, а затем покинул наконец душную спальню.

Оскар Линч поджидал снаружи.

– Вы закончили? – осведомился он. В руках у него был поднос, на котором стоял графин с питьём – горячим, судя по пару.

– Да, пожалуй. Собираюсь вернуться завтра, около одиннадцати, – безмятежно ответил Киллиан. Конверт с прядью волос жёг карман – к счастью, лишь в переносном смысле.

– Тогда я велю слугам проводить вас… Впрочем, постойте. – Оскар шагнул в спальню и через полминуты вернулся уже без графина. – Настой всё равно должен остыть, доктор О’Пэрри велел подавать его чуть тёплым. Я сам вас провожу.

– Не стоит, я…

– Дом старинный, – мягко улыбнулся Оскар и взял его под руку, точно девицу, крепко стиснув пальцами предплечье. Хватка оказалась что стальные клещи. – Некоторые коридоры кончаются тупиками. Вы можете заблудиться с непривычки.

Уж что-что, а отличать приказы от вежливых предложений Киллиан умел – спасибо компаньону. А потому сопротивляться не стал. Проводник его шёл молча, вопреки ожиданиям, и не пытался даже ради приличия завести светскую беседу.

Это наводило на тревожные мысли.

«Либо я ему не нравлюсь, потому что похож на шарлатана, – раздумывал Киллиан. – Неприятно, однако вполне ожидаемо. Не в первый раз такое происходит… Либо он очень не хочет, чтобы я перебросился словечком-другим со слугами. А значит, надо сделать в точности наоборот».

Уже за воротами Оскар наконец-то отпустил его, оставив – разумеется, случайно – пару синяков на память. Прощаясь, он поинтересовался, когда-де «мистера Флаэрти» ждать назавтра, и затем скрылся во внутреннем дворе, направляясь явно не к той двери, через которую вывел гостя.

Хотя на слежку ничто даже и не намекало, сперва Киллиан всё равно направился в противоположную сторону от обычного своего маршрута, а затем резко свернул с дороги, перемахнул через невысокую ограду и пробежал сквозь полузаросший сад. С другой стороны ограда оказалась повыше, зато и квартал – победнее, с более плотно примыкающими друг к другу домами. Затеряться там и сбить с толку погоню сумел бы и ребёнок.

Попетляв немного, Киллиан вернулся опять к владениям Далтонов и принялся наблюдать издали. Через мучительных полтора часа, когда терпение почти иссякло, он наконец дождался: из калитки вышла молодая, очень усталая женщина лет тридцати в коричневом платье служанки и с огромной корзиной, постояла немного на месте, глазея на туман над городом, зевнула в плечо, а затем поплелась вниз по улице в сторону рынка.

Время было довольно позднее для торговли – половина второго, и многие прилавки пустовали. Те продавцы, что ещё оставались на местах, явно собирались уже сворачиваться. Зато скупые хозяйки могли ухватить пучок зелени подешевле, фунт-другой овощей, которые назавтра станут уже вялыми, или слегка заветренную рыбу. Служанке Далтонов, судя по кислому выражению лица, вряд ли нравилось подобное скряжничество. Но корзину она наполняла сноровисто, да и продавцов знала. Многие приветливо здоровались с нею или шутили – знать, привыкли видеть её в такое время.

Дождавшись, пока служанка закончит делать покупки и побредёт обратно к дому, Киллиан свернул на боковой проулок – и выскочил аккурат перед нею.

Разумеется, чуть не сбил её с ног.

Разумеется, заставил выронить корзину.

Разумеется, рассыпался в извинениях и, словно бы припомнив, что бедная женщина работает на Далтонов, представился, рассказал об утреннем своём визите и предложил помощь.

Чужаку служанка – её звали Мэгги – возможно, и отказала бы, но обаятельному «доктору», нанятому мистером Далтоном, возразить не смогла.

К особняку возвращались медленно, не торопясь. Сливочно-густой туман, в котором вязли звуки шагов, располагал к откровенности. Киллиан успел рассказать, что родом он из глубинки, а отец его владеет небольшим кусочком земли – не уточняя, впрочем, размер этого «кусочка», а также количество наёмных работников, размер годового дохода и прочие незначительные подробности. Служанка вскоре почувствовала себя свободнее, и беседа потекла живее.

Заговорили и о болезни Уильяма.

– А что, неужели и ты думаешь, что это сглаз? – словно бы между прочим поинтересовался Киллиан. – Уж скорее, на болезнь похоже. Матушка Уильяма, случаем, не оттого же умерла? – добавил он осторожно, вовсе не уверенный в своём предположении.

Но оказался прав.

– Ох… Оттого, да не оттого, – вздохнула Мэгги. Лицо её, круглое и ноздреватое, как блин, потемнело. – Я старую хозяйку застала, когда ещё девчушкой к ней в услужение пришла, а после она меня в мужнин дом с собою взяла. Славная она была, вот ей-ей, славная. И сынок в неё пошёл, только больно капризным вырос. Вроде как схватит чужое по жадности, а потом увидит, что человек горюет – и давай сам в рёв… Но это по детству-то, а сейчас лицо держит, чисто господин.

– Понимаю, понимаю, – закивал Киллиан. – А матушку как звали?

– Франческой, – улыбнулась Мэгги. – Чудное имя, не нашенское. Она и сынишку Герхардом хотела назвать, уж помню, милорд с ней спорил…

– Они часто ругались?

Вопрос был рискованный, личный, однако служанка приняла его за простое любопытство молодого «доктора».

– Да не сказать. Вот разве что когда мисс Келли появилась… – тут Мэгги испуганно осеклась, оглядываясь по сторонам, а потом затараторила шёпотом: – Ты уж не говори никому, что я это помянула, милорд страсть как болтушек не любит …

– Не скажу никому, что я, враг себе? Мне же самому и достанется, – успокоил её Киллиан. В груди у него потеплело от азарта и стало немного щекотно. – А мисс Келли – это кто?

Некоторое время Мэгги колебалась. Видно было, что в душе её желание пожаловаться всласть борется со страхом наказания. Но, видно, загадочная «мисс Келли» так допекла бедняжку одним фактом своего существования, что первое победило.

– Да нынешняя хозяйка, – сердитым шёпотом сообщила Мэгги. Веко у неё дёрнулось. – Как она к нам зачастила, так моя госпожа и стала чахнуть.

«А вот это уже интересно», – подумал Киллиан и принялся аккуратно расспрашивать служанку. Отвечала та не слишком охотно, со множеством недомолвок, но картина сложилась ясная.

И пренеприятная.

Ещё при жизни первой супруги Далтон стал приводить в дом любовницу – якобы дальнюю родственницу, сиротку и вообще девицу «порядочности столь же редкой, что и красоты». Франческа заподозрила неладное и учинила ему допрос, который вылился в колоссальную ссору. Мистер Далтон очень не любил, когда ему читали морали, а потому ответил жёстко – и жестоко. После этого мисс Келли фактически поселилась в особняке, а Франческа почти перестала выходить из своих покоев и вскоре заболела, а затем и умерла. Далтон прогоревал недолго и через год женился на любовнице. Уильям был слишком мал и потому зла на мачеху не затаил. А вот старший его кузен, Оскар, по словам Мэгги, так её и не простил.

– Госпожа Франческа-то, почитай, ему вместо матери приходилась. Читала вслух сама, на пианине играть научила, – вздохнула служанка. – Он-то вроде бы и дуться на мисс Келли не стал, уважительный такой был, ну чисто ангел. Только, бывало, глянет этак недобро… Но вот позапрошлый год, когда слух пошёл, что, мол, госпожа на сносях наконец, а потом все узнали, что она это выдумала, мистер Линч улыбнулся этак жутенько и сказал: «Поделом ей». Прям при всех! Милорд на него так посмотрел – я уж думала, убьёт или сошлёт, ан обошлось.

Тем временем показался особняк Далтонов; прогулка подошла к концу. В конце улицы из тумана выступили знакомые игольчатые очертания ворот. За ними смутно виднелся человеческий силуэт, возможно, садовник или дворецкий, но рисковать Киллиан не стал и распрощался с Мэгги. Интуиция подсказывала ему, что Оскар Линч вряд ли одобрит задушевные разговоры с прислугой.

На ближайших улицах царила ватная тишина. Ни экипажей, ни случайных прохожих… Кэбы тоже, как нарочно, объезжали этот квартал стороной. Лишь через полчаса, когда узкая улица несмело ткнулась под бок широкому ленивому проспекту, мимо прогрохотал омнибус. Правда, ехал он совсем не в ту сторону, в какую нужно было.

«Интересно, мне так и придётся плестись на своих двоих? – мрачно подумал Киллиан. – Вот бы сюда Айвора с его тайными тропами…»

Подумал – и сам себя одёрнул. Если бы компаньон и появился, то о самостоятельном расследовании пришлось бы забыть. Айвор так или иначе потребовал бы отчёта вечером… Но то вечером. А пока ещё оставалось время на то, чтобы сделать несколько шагов.

Оставалось только решить – куда.

«Загляну-ка я к Морин, – определился наконец Киллиан, и, покачнувшись на пятках, направился вверх по проспекту, в ту сторону, откуда приехал омнибус. – Если кто и разбирается в сглазах и злых чарах, так это она».

До Полынной улицы добраться удалось ближе к сумеркам; впрочем, винить в этом было некого, разве что хозяйку пекарни с удивительно вкусными пирожками на углу Моховой улицы. И паб чуть поодаль, где помимо эля подавали ароматный горячий морс. И нескольких приятелей, с которыми просто невозможно было не перемолвиться словом-другим при встрече…

«Поздно, конечно, – с сомнением подумал он, вглядываясь в проём меж двух склонённых друг к другу дубов, откуда брала начало Полынная улица. – И Айвор вроде бы говорил, что Морин надо с утра навещать… А, была не была! Не прогонит же она меня прочь».

Обычные рынки в такое время, конечно, не работали, и даже любители сэкономить на остатках не нашли б, чем поживиться. Однако ярмарка чудес жила своей жизнью. Прилавков, похоже, стало ещё больше по сравнению с утром или днём. В сгустившемся полумраке туман стал даже плотнее. Кажется, протянешь руку – и коснёшься мягкой, влажной, холодной массы вроде взбитых сливок или яичных белков. В воздухе парили крупные, с человечью голову, разноцветные бумажные шары, внутри которых горели свечные огарки. Под ногами изредка шныряли кошки, крысы и маленькие существа, напоминающие то ли обезьян, то ли уродливых детей в великоватой одежде. Киллиан осторожно шагал по скользкой мостовой, стараясь ни на кого не наступить, и украдкой глазел по сторонам. Вокруг некоторых лавок светящиеся шары теснились гуще, у других их не было совсем, и приходилось щуриться. Откуда-то издали тянуло свечным воском, сушёной рыбой, мхом и ещё чем-то отдалённо знакомым; оттенки запаха неуловимо изменялись почти каждое мгновение, но чудилось, что ещё немножко – и непременно узнаешь источник. 

В глубине от дороги, на крыльце одного из домов прямо на перилах висела громадная коровья шкура, белая в рыжих подпалинах; кровь размеренно капала на тёмные доски и, собираясь в крохотные лужицы, заползала вверх по лестнице, а затем протискивалась под входную дверь и исчезала. Киллиан пожал плечами – эка невидаль, забитая корова – и собирался было пойти дальше, когда шкура вдруг шевельнулась. Слепая звериная морда вытянулась в его сторону, и в пустых глазницах зашевелилось что-то влажное, живое…

Он инстинктивно отшатнулся – и, запнувшись о что-то мягкое и пушистое, повалился на землю.

Этим чем-то оказался белый кот с чёрной манишкой. Сперва он зашипел, но затем повёл носом, принюхиваясь, и смягчился.

– Плохой день, парень? – сочувственно поинтересовался он басовитым голосом.

– Боюсь, что так, сэр, – виновато улыбнулся Киллиан и с опаской покосился в сторону ожившей коровьей шкуры; но отвратительное существо уже исчезло, словно его и вовсе не было. – Не то чтобы совсем плохой, но утомительный.

– Бывает, – философски фыркнул кот и лизнул собственное плечо. Затем уставился на Киллиана в упор ярко-голубыми глазищами и произнёс: – Ты бы без старших сюда по ночам не ходил, парень. Кого ищешь?

Киллиан секунду поколебался, но затем честно ответил:

– Морин. Думал, она мне поможет по дружбе кое с чем…

– Кхе-кхе, – то ли раскашлялся, то ли рассмеялся кот, забавно топорща усы. – Ну, раз так, то я тебя провожу. Неспокойно у нас тут, парень.

– Спасибо, сэр. Вы очень любезны.

До нужного дома они добрались без приключений. Когда Морин увидела их на пороге, то обидно расхохоталась, однако затем вынесла коту кусок мясного пирога, а Киллиана пригласила пройти.

– Нечасто ты ко мне заглядываешь. Поди, нужно чего? – проскрипела она и томно облокотилась на прялку. Колесо даже не покачнулось.

– В общем, да, – не стал отпираться он и сунул руку за пазуху, доставая конверт с локоном Уильяма. – Скажите, а вы можете определить, проклят ли этот человек или просто болен?

Морин задумчиво выпрямилась и качнула колесо прялки. Оно бесшумно провернулось и вновь замерло надломанной спицей кверху.

– Может, и могу… А может, и нет. Давай-ка это сюда, – и колдунья выхватила у него конверт. Достала волосы, приладила к прялке и вновь толкнула колесо; из локона потянулась длинная нить. – А покуда расскажи, что да как. Никак, Айвор снова задачку подкинул? – сощурилась она.

– Нет, – вздохнул Киллиан, почему-то ощущая себя круглым дураком. – Я сам, – и пустился в объяснения.

Начал сбивчиво, с самого конца – с подозрительной болезни Франчески и недобрых взглядов Оскара. Затем перешёл к собственным выкладкам. И лишь потом, запоздало спохватившись, рассказал об Этайнин и её песнях. Морин за это время успела спрясть длинную сияющую нить, затем достала из рукава костяной крючок и принялась вывязывать из неё кружевной цветок.

– Бард, значит… С дурным глазом, – вздохнула колдунья, не отвлекаясь от рукоделия. – Знакомое дело. Айвор, говоришь, сказал, что никакого дурного глаза у ней нету?

– Он намекнул, что глаза у неё особые, но не объяснил, какие, – качнул головой Киллиан. Взгляд его невольно притягивали кружева в руках у Морин – мерцающие, безупречно ровные. – Жалко её, хорошая ведь девчушка… Так вы подскажете, чем болен Уильям?

Морин затянула последнюю петельку и аккуратно расправила на коленке кружевной фрагмент – два цветка, тесно сплетённых друг с другом; тонкая нить переливалась на грубом сизом сукне юбки, точно иней под лунным светом.

– А платить чем будешь за мой совет, э?

Киллиан, в общем-то, не думал, что она поможет просто так, но вопрос всё равно застал его врасплох.

– М-м… Треть от выручки за дело? Если мне заплатят, – уточнил он, вспомнив о подписанном контракте.

На красивом лице Морин промелькнуло странное выражение.

– Можно подумать, что мне деньги нужны. Ты-то рядом со мною нищеброд, – проговорила она, улыбкой смягчая грубость. – Нет уж. Принеси-ка мне завтра корзину майских луговых цветов – такое я за деньги не куплю, но больно хочется нынче в сырость и холод чего-то этакого, весеннего. А как дело кончится – приведи ко мне малютку Этайнин, – тише добавила она и машинально потёрла шрам на горле рукою. – Надо мне кой-что ей на ушко шепнуть. Ну как, согласен на мою плату?

Киллиан только чертыхнулся про себя. И так, и сяк выходило, что без помощи компаньона не обойтись – как иначе достать майские цветы посередь осени? Однако выбора у него особенно не было.

– Договорились. – Голос слегка дрогнул, выдавая затаённую досаду. Но Морин, кажется, ничего не заметила. – Так что там с болезнью Уильяма?

На губах колдуньи появилась хитрющая улыбка.

– Ничем он не болен. Здоров, как бычок. Только вот ведут того бычка на бойню.

– Простите, но я не совсем…

– Уж где тебе, – хмыкнула Морин и кинула ему кружевной лоскуток. – Держи-ка. Приятелю своему покажи, он растолкует. И ступай-ка уже домой, добрые люди по ночам не гуляют… Ан нет, погоди-ка.

Вместе с ним она вышла на крыльцо и уставилась на дорогу. Некоторое время вглядывалась в темноту, а затем окликнула кого-то:

– Пэдди! Эй, ты, голову-то повороти… Про долги-то помнишь?

Некоторое время царила тишина, а потом из тишины буркнули:

– Ну, помню, положим… И что с того?

– А то, что надобно этого юношу до околицы проводить. А ещё лучше – до самого его дома. Головой за него отвечаешь, ясно?

– Ну, ясно, положим, – так же ворчливо отозвалась темнота. – Пусть идёт. Долги спишешь?

– Половину, – непреклонно отозвалась Морин, хотя, судя по выражению глаз, сделкой она была довольна. И подтолкнула Киллиана в бок: – Ступай.

Провожатым оказался баргест в образе здоровенного чёрного пса. Всю дорогу он не смолкал. Даже сидя в кэбе непрестанно жаловался на жизнь, ругая то правительство, то погоду, то бессердечных священников, которые-де гоняют его, старину Пэдди, прочь от кладбища – а где же порядочному злому духу предвещать смерть и тяжкие болезни, если не там, куда люди сами погоревать приходят? Напоследок он ехидно посулил Киллиану солидную взбучку и унижение, сиганул из кэба и был таков.

Возница отъехал на три десятка шагов, а затем суеверно перекрестился и заметил вполголоса:

– С чудинкой у вас друзья, сэр.

– Он мне не друг… Так, проводить вызвался, – ответил Киллиан, отдавая должное храбрости человека, который полчаса выдерживал сетования пакостника-баргеста.

– Дело хорошее. Ежели одно чудище рядом бежит, то другое близко не подойдёт, – рассудительно заметил возница. – Тпру-у! Приехали, сэр.

Киллиан расплатился и направился к дому. Тимьян и клевер сплелись, что войлок, и целиком затянули тропинку. При каждом шаге упругая травяная подушка пружинила, и пряный запах становился чуть сильнее.

Лампы нигде не горели, однако в гостиной было достаточно светло – пылал камин. Айвор, в чёрном с головы до ног, вытянулся на ковре, повернув голову под невозможным для человека углом. В тёмных глазах мерцали огненные блики.

– Явился, – тихо произнёс он, не двигаясь. Даже губы у него не шевелились. – Что так поздно?

Киллиан медленно перекинул плащ через руку, ощущая лёгкие уколы совести.

Пока лёгкие.

– По делам задержался. Вот, Морин велела тебе передать – якобы здесь кроется секрет болезни Уильяма, – сообщил он, склоняясь к компаньону и протягивая ему кружевной фрагмент. – В обмен она просила принести завтра майских цветов.

Айвор скосил глаза, лениво вздохнул – и лишь затем соизволил принять сидячее положение.

Киллиана он, разумеется, в отместку повалил на ковёр, неизящно прижал босой ступнёй к полу и отобрал кружева. Осмотрел вывязанные цветы – и небрежно выбросил в камин.

– Белена и белладонна. Уильяма травят, мой прелестный друг, но это не так уж важно… – Он вдруг выпрямился, по-прежнему прижимая Киллиана к полу, и посмотрел на него с высоты своего роста. – Позволь полюбопытствовать… Ты осознаёшь, почему Морин велела показать кружево именно мне? И почему она затребовала в уплату всего лишь букет цветов?

«Трудно сохранять достоинство, когда в буквальном смысле лежишь у кого-то под пятой», – мрачно подумал Киллиан. Дураком он, впрочем, не был, а потому затягивать с ответом не стал, как бы это ни било по гордости.

– Морин хотела, чтобы ты непременно узнал о том, как именно я провёл день. Что делал, с кем говорил и куда ходил.

– Верно, – мурлыкнул Айвор, и глаза у него стали непроницаемо чёрными. Он слегка усилил нажим, надавливая ступнёй на грудную клетку. Дыхание у Киллиана сбилось. – А зачем она это сделала, можешь мне объяснить?

– Я не совсем понимаю, что… Агрх... Прекрати, больно же!

Давящая тяжесть исчезла, и Киллиан сел, откашливаясь. Компаньон опустился рядом, небрежно полуоткинувшись назад и пристально глядя ему в глаза.

– Больно? Когда тебя жрут – ещё больнее, мой недалёкий друг.

– Ну, наверное. Я не знаю. Меня никогда не… Что?! – запоздало осознал он смысл слов. По спине пробежал холодок, несмотря на близость жарко натопленного камина.

– Люди приходят на Полынную улицу днём, мальчик мой, – тихо произнёс Айвор. Он сейчас как будто бы сиял наоборот – источал тьму, властную, медленно изгоняющую из комнаты всякий свет, кроме отблесков огня в его собственных глазах. – А ночь – время для неблагих тварей. Тебе очень повезло, что ты встретил того, кто знал меня.

– Белого кота? – хрипло откликнулся Киллиан. А память услужливо подбросила ему совсем иной образ: окровавленная коровья шкура с вываленными глазами колышется, свисая с перил.

– Престарелого колдуна, который предпочитает доживать свой век в кошачьем обличии, – ответил Айвор, и на его губах появился намёк на улыбку. – Вообще должен заметить, что везуч ты до неприличия. Как правило, ночные гости Полынной улицы менее дружелюбны. Но не далее как вчера им пришлось сплотиться, дабы отловить двух чересчур кровожадных чужаков. Сегодня в полночь преступников должны казнить. Самые нетерпеливые уже собрались у места казни, иные же, более мелкие и простые, пока ещё под впечатлением от вчерашней охоты. «Чужаки пожирали сыновей Миля, – думают они. – А ведь сыновья Миля – наши соседи, почти что родичи!». Потому-то и тебя, человечью кровь, и не тронули.

Айвор отвернулся, и давящая темнота рассеялась; теперь в комнате снова царил уютный полумрак. С кухни тянуло слабым запахом глинтвейна, копчёной дичи, пирога с яблоками и анисом. Поленья в камине едва слышно шипели и потрескивали, точно озябшие язычки пламени пытались забиться в щели рассохшейся древесины для ночлега.

– Я видел там коровью шкуру, – произнёс Киллиан невпопад, чувствуя странное оцепенение; с опозданием накатило осознание того, что он был в шаге от гибели – даже вернее, чем тогда, в башне с Мирху, стражем проклятого клада. – Сначала думал, что это просто шкура… А потом она потянулась ко мне.

– О, – выгнул брови Айвор – и наконец-то улыбнулся по-настоящему. – Значит, их не всех поймали, этих «эль куэро»… Впрочем, забудь – я сообщу, кому следует. Лучше расскажи, почему ты не вернулся домой сразу, а пошёл за советом к Морин. Я тоже мог бы определить по локону, болен ли Уильям или отравлен.

«Потому что боялся, что ты снова надорвёшься и уснёшь на неделю!» – едва не ляпнул Киллиан, но вовремя прикусил язык.

Компаньон вряд ли оценил бы такое проявление нежных чувств.

– Да так. Соскучился по Морин. Решил навестить, заодно и разузнать кое-что. Проклятья ведь по её части.

– Хорошо выкрутился, – едва слышно произнёс Айвор, усмехнувшись в потолок. И добавил уже громче: – Что ж, рассуждения хорошие. Но в другой раз, наивный мой мальчик, оставь мне колдовство и встречи с народом Холмов. Надеюсь, что хотя бы день ты потратил разумнее, чем вечер. Что удалось разузнать по делу Этайнин?

Прозвучал вопрос вполне невинно. Киллиан украдкой перевёл дыхание: буря миновала.

Отчего-то признаваться самому себе, что он переволновался за несносного фейри и нынче даже порадовался взбучке, было немножко стыдно.

– Мистер Далтон – человек сложного характера. С мнением домочадцев не считается вовсе. Самодур и деспот, но любит казаться рачительным, хоть и строгим хозяином. – Правильные слова удалось подобрать не сразу – изрядно мешали собственные неприятные впечатления. – Вряд ли женился по любви. По крайней мере, первая его супруга, Франческа, родила только одного ребёнка, Уильяма. Вероятно, любовниц у Далтона было предостаточно, но одну, некую мисс Келли, он выделял особенно. Даже приводил её домой, когда жена ещё была жива.

– Каков негодяй, – ровным голосом откликнулся Айвор, но в глазах у него промелькнули злые, колючие искорки. – Ты сказал – «когда была жива». Значит, потом она умерла?

– Да, от затяжной болезни, – кивнул Киллиан, припоминая рассказ служанки. – Симптомы, к слову, тогда были почти такие же, как теперь. Я видел фотографию Франчески Далтон, вероятно, уже не совсем здоровой. Так вот, Уильям сейчас похож на мать, точно отражение.

– Уильям не болен, а отравлен.

– Полагаешь, и его мать тоже была?.. – Киллиан осёкся. – Тогда получается, что подсыпать яд ей могли двое – собственный муж или та самая «мисс Келли».

– Избавиться от опостылевшей супруги или от соперницы – вполне понятное желание. А белладонна – яд леди, – негромко произнёс Айвор, по-кошачьи щурясь на пылающие угли в камине. – Глупые женщины закапывают белладонну в глаза, чтобы они казались больше и темнее. Частенько это заканчивается весьма печально.

– Значит, мисс Келли?

– Возможно.

Киллиан в задумчивости притянул к себе плащ и принялся сворачивать его. Влажная ткань приятно холодила разгорячённые ладони.

«Что-то здесь не сходится».

– И всё же я не понимаю, – нахмурил он брови. – Ты сказал, что Этайнин пела об убийце Уильяма. Я было заподозрил Оскара, тем более что ему не откажешь в проницательности и жестокости…

– Правильный мой мальчик, – вкрадчиво произнёс Айвор, вклиниваясь в его монолог. – Скажи, как ты назовёшь человека, который знает о том, что совершается убийство, но молчит? И, более того, равнодушно взирает на то, как другого, невинного человека обвиняют облыжно?

– Подлецом?

– Не совсем, но пойдёт, – хмыкнул компаньон, поднимаясь. – Это преступник. И убийца в той же мере, что и тот, кто готовит яд и его подаёт. Ты хорошо поработал, Киллиан. А теперь иди спать. Завтра предстоит трудный день.

– Предчувствие или пророчество? – отозвался он ворчливо.

Айвор звонко рассмеялся и, склонившись, потрепал его по макушке:

– Всего лишь жизненный опыт, мальчик мой.

Позднее, уже засыпая, на зыбкой границе между грёзами и явью Киллиан сумел наконец облечь в слова то смутное чувство неправильности, которое смущало его с самого начала.

– Такая гладкая версия, – растерянно пробормотал он в подушку. – Так хорошо всё сходится… Но почему Оскар молчит?.. Мэри же сказала, что он любит брата… что он… похож на Франческу, а она…

Из сонной, вязкой темноты возникла вдруг прохладная, узкая ладонь и прижалась к горячей щеке.

– Умный мальчик. Действительно умный. А теперь спи. Оставь заботы мне…

На следующее утро незадолго до завтрака в дверь постучалась Этайнин – с целой корзиной ароматного свежего хлеба.

– От матушки, – тихо сказала девушка, склонив голову. Нежные щёки алели. – С благодарностью за всё. Если б вы вчера с хозяином не поговорили…

Киллиан быстро сложил два и два.

– Ходил в пекарню, убеждал подождать с выводами и пока не выгонять Кэйти Броган? – обернулся он к компаньону.

– Развлекался, – мурлыкнул тот в ответ, хотя выражение тёмных глаз было на редкость серьёзным; пожалуй, даже и опасным. – Забавно наблюдать, как мечется душа у маленького человечка, когда он решает, что страшнее – отказать чванливому богатому болвану со связями или обидеть Добрый Народ.

Сказал – и исчез, точно в воздухе растворился. Только за углом мелькнул чёрный кошачий хвост.

Киллиан вместе с Этайнин прошёл на кухню, чтобы передать Нив хлеб и освободить корзину. Улучив момент, он спросил у девушки:

– Вы ведь влюблены в Оскара, не так ли?

Она тут же вспыхнула, стиснула огрубелыми руками подол, вздохнула прерывисто – так что ответа даже и не понадобилось.

– Ну, ну, не бойся, – ободрил её Киллиан и предположил осторожно: – Оскар был добр к тебе?

И угадал.

– Очень! – откликнулась Этайнин с неожиданной страстью – и куда только застенчивость делась. Теперь, когда зрачки у неё расширились, и глаза потемнели, она казалась почти красавицей. Даже белёсые ресницы и брови не портили впечатления удивительной, пламенной чистоты чувств. – Мистер Далтон никогда и «спасибо» не скажет, кивнёт только. Мистер Линч всегда за него говорил. А когда молоко или хлеб брал, то с коня спешивался. А однажды, когда я запнулась и пролила немного молока, даже бранить меня не стал и мистеру Далтону не дал… по волосам меня погладил и засмеялся. И сказал что-то, я вспомнить не могу, что, – добавила она тихо. – И…у него раз в петлице букетик фиалок был. На дорогу выпал, я подобрала… А мистер Линч улыбнулся и сказал: «Возьми себе».

Киллиан едва удержался, чтобы не присвистнуть от удивления – слишком уж это отличалось от холодного приёма, который Оскар устроил ему самому – и спросил осторожно:

– А Уильям молчал? Не насмешничал над кузеном?

Как ни посмотри, Этайнин не была ровней богатому джентльмену. И такие явные знаки внимания не могли не стать поводом для дружеской шутки.

– Мистер Далтон тоже добрый был. И счастливый. Он внутрь себя смотрел, а не на то, что вокруг, – ответила девушка, опустив взгляд. – Однажды только, в предпоследний раз до того, как заболеть… Тогда он мрачный был, на себя непохожий. И мистер Линч стал, как всегда, говорить «Здравствуй, Этайнин» да спрашивать, как я поживаю. А мистер Далтон возьми да и скажи: «Ну ты и даму сердца себе выбрал. Что тебе, служанок мало и девиц у Ребекки?». А у мистера Линча вдруг стало очень страшное лицо. И он сказал… – тут Этайнин побледнела и стиснула подол ещё отчаяннее, запрокидывая лицо: – Мистер Флаэрти, не могу я это выговорить. Неловко совсем.

Киллиан на секунду растерялся, а затем сообразил, что Оскар мог отпустить какую-нибудь непристойность, и повторять её перед малознакомым джентльменом Этайнин попросту стыдно.

– Скажи Нив на ушко, – предложил он.

– Да, мне расскажи. Ужо я и не такого в жизни наслушалась, – добродушно поддакнула Нив, выглядывая из-за кухонной двери. – Вот как-то батяня мой увидал, как щёголь конька своего на водопой привёл. Увидал – вынырнул да и говорит ему… – тут Нив потянула Этайнин к себе за локоть и, склонившись к её уху зашептала что-то. Девчонка вновь покраснела – и захихикала, прикрыв рот ладонью. Даже корзину выронила. – Ну, то-то же.

Этайнин быстро шепнула что-то Нив в ответ, затем подхватила корзину – и выбежала с кухни, пунцовая до самых ушей. Киллиан проводил гостью, как сумел, а после вернулся на кухню.

– И что же такого страшного произнёс Оскар?

– Да тьфу на него, – вздохнула Нив с искренним разочарованием. – Я уж думала, впрямь какая-то брань особая. А он всего и ляпнул: «Зато моя дама сердца – не шлюха, которая понесла от портного». Вот слово в слово, ежели девчонке верить.

Киллиан поблагодарил Нив и, захватив из гостиной обещанную охапку майских цветов, вышел на улицу. Всё то время, пока он ехал до Полынной улицы, мысли в голове у него бурлили, что тот ведьмин котёл.

«У Далтонов за несколько лет был только один ребёнок… Мисс Келли лгала о своей беременности… Уильям был единственным ребёнком… Как же всё это связано? Ведь связано же…»

Морин цветы приняла более чем благосклонно – прижала душистую охапку к груди и улыбнулась.

– Поговорил, поди, с дружком-то своим? По уху получил?

– Поговорил, получил, проникся, раскаялся, – заверил её Киллиан и против собственной воли оглянулся по сторонам. После вчерашнего разговора об «эль куэро» и встречи с ожившей коровьей шкурой, находиться на Полынной улице было неуютно. – Кстати, не подскажешь, есть ли противоядие от белены и белладонны?

Морин задумалась.

– Да разве что желудок промыть, пока отрава в силу не вошла… А потом разве что колдовской камень из-под Холма поможет. У меня такого нет, а был бы – не дала б. Дорог больно. И ещё, это… В доме, где отравитель есть, я б даже глотка воды не сделала. И больному бы не позволила.

– Спасибо за совет, – вздохнул Киллиан.

Настроение у него испортилось окончательно. Тревога, едва проклюнувшаяся после утреннего разговора с Этайнин, расцвела пышным цветом. В голове крутились обрывки фраз, но узор никак не складывался, точно чего-то не хватало. Когда кэб остановился у края владений Далтонов, Киллиан окинул особняк и сад растерянным долгим взглядом – и вдруг заметил на балконе второго этажа невысокую женщину в тёмно-фиолетовом платье. Увидев кэб, она развернулась и поспешила скрыться в доме. В её фигуре было что-то странное, непропорциональное…

Киллиан внезапно осознал, что именно.

И узор сложился.

– Эй, мистер! – раздался хрипловатый оклик возницы. – Платить-то будешь?

– Что? Да, конечно, – откликнулся он, сунул руку в карман. Мелочи не нашлось, но сейчас это даже не огорчило. – Сдачи не надо.

Увидев, какая добыча ему досталась, возница заулыбался в рыжие усы:

– Хорошее что-то случилось, видать?

– Пока нет, – ответил Киллиан. – Но я приложу все усилия, чтобы случилось.

Встретил его Стилз, невозмутимый и невзрачный, как всегда.

– Добрый день, мистер Флаэрти. Есть успехи в расследовании?

– Ещё какие! – весело откликнулся Киллиан, скидывая плащ на руки служанке. – Скажите, мистер Далтон у себя?

– Да, в кабинете.

– А Уильям как сегодня себя чувствует?

– После приступов ему всегда на некоторое время становится лучше, – ровно ответил Стилз. Краешки губ у него дрогнули в намёке на улыбку. – Он даже поговорил сегодня с доктором.

– Прекрасно! – Киллиан с трудом удержался оттого, чтобы не потереть в предвкушении руки. – Мистер Стилз, у меня к вам просьба, смертельно важная, я бы сказал. Лично проследите за тем, чтобы в ближайшие несколько часов Уильяму ничего не давали – даже воду и лекарства… Впрочем, воду можно, но только ту, в безопасности которой вы уверены. И никого не пускайте к нему в комнату, даже доктора! – крикнул он уже с верхней площадки лестницы, на бегу огибая замершего дворецкого.

«Неужели правда получится довести дело до конца и без Айвора?» – азартно подумал он, на мгновение замерев перед кабинетом. И – постучался.

– Войдите, – после недолгой паузы сухо откликнулся мистер Далтон.

Киллиан напоследок оглядел коридор – не подслушивает ли кто за поворотом? – и лишь затем вошёл, плотно прикрыв дверь.

– Мистер Далтон, – начал он без предисловий, – я нашёл причину болезни Уильяма. Это яд белладонны. Мой знакомый… гм, учёный отыскал его в питье вашего сына, – не моргнув глазом, солгал Киллиан. – Наука в таких вещах не ошибается, как вы понимаете. К тому же признаки отравления совпадают с симптомами болезни Уильяма. И нерегулярность приступов объясняется тем, что у его постели постоянно находятся три человека, по меньшей мере двое из которых верны вам и Уильяму. То есть яд отравитель подливает ему по случаю, когда придётся.

– Двое? Интересно, – тихо проговорил мистер Далтон, темнея лицом. Похоже, слова о науке, которая не ошибается, и упоминание некоего «учёного» показались ему достаточно убедительными. Киллиан облегчённо вздохнул: частенько заставить клиента поверить в правду сложнее, чем до этой самой правды докопаться. – Получается, третий – предатель?

– Не обязательно, – ответил он, слегка покривив душой. – Гораздо важнее, кто именно пытается отравить вашего сына и зачем. Я не смогу сейчас назвать имя, но сообщу несколько фактов. Во-первых, ваша первая супруга, вероятно, тоже умерла от яда, причём того же самого. Во-вторых, белладонну женщины порой закапывают в глаза, чтобы, они казались темнее и красивее. В-третьих, Уильям пока единственный наследник, но… Скажите, ваша нынешняя супруга нынче случайно не в положении?

Выражение лица у мистера Далтона стало такое, словно он вот-вот закричит и начнёт бросаться стульями, чернильницами и пресс-папье. Но катастрофа так и не наступила. Он лишь кивнул и принялся вертеть в пальцах золочёную автоматическую ручку.

Киллиан подался вперёд, опираясь на стол. 

– А когда сообщили это счастливое известие?

– Почти два месяца назад, – глухо ответил мистер Далтон.

– А Уильям впервые заболел…

– Неделю спустя.

– Скажите, – вкрадчиво произнёс Киллиан. – Вы по-прежнему думаете, что вашего сына сглазила какая-то там дочка пекарши?

– Нет, – тем же помертвелым голосом ответил мистер Далтон и внезапно поднял взгляд. – Моя жена не пойдёт на виселицу. Нет. Забудьте об этом деле. Иначе я приму меры. Немедленно.

– Но…

– Стилз вам заплатит. Я выпишу чек. Оставьте свой адрес.

– Мистер Далтон, я…

– Вон, немедленно! – в голосе его громыхнули наконец прежние грозные нотки, а одутловатое лицо побагровело от гнева.

– Да мистер Далтон же! – рявкнул в ответ Киллиан, потеряв всякое терпение. – Никто не собирается тащить вашу супругу в участок. Я не констебль, в конце концов! Решать вам. Но послушайте хотя бы один совет. Если вам дорога жизнь сына – отошлите его к надёжным людям хотя бы на несколько месяцев, а потом… потом… Да хотя бы за границу его отправьте учиться! И напишите завещание так, чтобы в случае, если внезапно умрёте вы или Уильям, наследство не досталось вашей супруге и её ребёнку, а потом сделайте так, чтобы она увидела это завещание. Так вы хотя бы немного обезопасите себя и сына.

– Это моё дело, мистер Флаэрти, – пугающе тихим голосом ответил он. – Ступайте. Дворецкий вас проводит. Или кто-нибудь из прислуги. Идите.

Киллиан застыл и онемел. Далтон почти не удивился и теперь уж слишком старательно пытался выставить его из дома.

«Неужели знал о том, что мисс Келли отравила его первую жену? – промелькнула догадка, леденящая душу. – Знал – и позволял ей быть частью семьи? Рисковал жизнью сына?»

Посмотрев на раскрасневшееся, злое лицо мистера Далтона, Киллиан решил, что не будет рассказывать ему о своих домыслах. Ни о том, что ребёнок, которым беременна мисс Келли, скорее всего, чужой – и именно на это намекал Оскар. Ни о том, что Уильям, вероятно, влюблён в собственную мачеху. Ни о том, что всё тот же Оскар знал, что происходит, но позволял вершиться злу, потому что не мог простить кузену увлечение женщиной, отравившей Франческу Далтон.

Ни о том, что винить в этом Оскара ему, Киллиану, сейчас почему-то не хочется.

«А вот Айвору стоит узнать, – подумал он отстранённо. – И Этайнин. Ей – обязательно».

Но вслух сказал совсем другое:

– Вот мой адрес. – Он нарочито небрежно черканул несколько строк на уголке какой-то бумаги, наверняка важной. Затем добавил: – Не забудьте прислать чек, – и вышел из комнаты.

В коридоре у самой двери стоял Стилз. Он бесшумно проследовал за Киллианом до лестницы и лишь потом заговорил:

– Я позаботился о безопасности Уильяма на ближайшие дни. С ним сейчас мой доверенный человек. За миссис Далтон будут отныне следить. На следующей неделе Уильяма перевезут в Девоншир – уверен, мистер Далтон всецело одобрит такое развитие событий. Что касается учёбы за границей, то мне это представляется весьма разумной мыслью. Чек вы получите не позднее чем через два дня. Мэри, подай пальто мистеру Флаэрти.

Говорил он тихо, буднично, на одной ноте, но Киллиану стало отчего-то спокойней. На мгновение даже стало возможным поверить в то, что история закончится хорошо.

– Благодарю вас, мистер Стилз.

– Что вы, сэр. Я всего лишь делаю свою работу, – ответил управляющий с достоинством, но его бескровные губы тронула тень улыбки.

К немалому удивлению Киллиана, у ворот уже стоял кэб. Возница был настороженным и бледным, точно юная дева ночью в портовом квартале. Впрочем, загадка эта легко разрешилась, стоило заглянуть внутрь экипажа.

– Айвор. Конечно, кто же ещё…

– Я, – довольно подтвердил несносный фейри, полируя чёрные когти кусочком замши. Скамья поросла мелкими багряными цветами; от них исходил едва слышный запах нагретого мёда и горечи. – И не надо трагически закатывать глаза. Я о тебе забочусь, понимаешь ли, а в ответ – такое отношение.

– Нормальное отношение, – возразил Киллиан исключительно по привычке, забираясь на скамью. Возница тронул поводья, и кэб покатил по мостовой. – Нет, я действительно благодарен, просто…

– Просто закончилось всё не так, как требует твоя горячая, справедливая, юная душа? – насмешливо продолжил за него Айвор.

– Вроде того, – буркнул Киллиан, отворачиваясь к окну. Снаружи мелькали только серые стены домов да водянистые клочья тумана. Тянуло холодом, сыростью и едким дымом. – Полагаю, рассказывать тебе ничего не нужно. Ты уже сам знаешь, что случилось?

– В общих чертах. Но ты удиви меня, попробуй, – поощрительно улыбнулся Айвор, изящно откидываясь на скамье. Зелёный шёлк накидки коснулся грязного, мокрого пола, но не запачкался и не повлажнел, точно соткан был из чистого колдовского света. – Я ведь, по-твоему, ни на что больше не гожусь, кроме как истории слушать.

– Ну, будто мне надо, чтобы ты опять заснул на неделю и… – тут Киллиан осознал, что проговорился, и почувствовал, как щёки неумолимо теплеют.

Улыбка у компаньона сделалась невыносимо сладкой. Изысканно разметавшийся на лавке, сейчас он напоминал одну из тех томных барышень с будуарных картин… за тем исключением, разумеется, что томные барышни не могут откусить вам голову, если комплименты покажутся им недостаточно вычурными.

– Переживаешь о моём здоровье? Как трогательно, право. А ты не думал о том, что если бы я с самого начала пошёл к Далтону с тобой, то бедняжку Уильяма не пришлось бы отсылать за границу, а отравительница и лгунья не ушла бы от наказания?

– Не нам с тобой решать, кто заслуживает наказания, – откликнулся Киллиан, хотя на душе у него кошки скребли. – И вообще, нечего читать мне нотации, когда ты сам…

– Что – сам? – заинтересованно выгнул брови тот.

И умолк.

Тишина получилась на редкость выразительная. Невысказанное беспокойство ощущалось теперь чем-то действительно существующим, вроде плотного, удушающего тумана.

– Ладно, – наконец не выдержал Киллиан. – Да, я переживаю о твоём здоровье. И не только. Ответь уже честно, что с тобой тогда случилось. Ты словно сам не свой, ни девиц, ни проигрышей… Даже не издеваешься надо мной, как обычно!

Тут Айвор расхохотался, до обидного звонко и весело.

– А надо? Могу начать прямо сейчас. Заглянем в «Дохлого кролика»? На партию-другую в покер? Заодно и девиц раздобудем.

– Ответь серьёзно.

– Серьёзно? – Компаньон выпрямился и сел на цветущей лавке, подогнув под себя одну ногу. Томности тут же как не бывало – осталась одна опасность. – А ты поймёшь, если я отвечу серьёзно?

Кэб скрипел и покачивался. Запах города почти исчез, вытесненный ароматом медовых цветов. В полумраке глаза Айвора отсвечивали то пурпурным, то синим.

У Киллиана запершило в горле.

– Постараюсь понять.

– Что ж, хорошо. – Голос у него стал похож странным образом на то, как пела Этайнин, когда заклинала саму себя, и от этого кожу точно холодком обдавало. – Мне нельзя быть собой. А я стал, тогда, во время поединка… Ты помнишь святилище Боадвин?

Киллиан помнил – и святилище на берегу моря, и певучие волны, и пропитавшую скалы печаль о том, что ушло из мира сего давным-давно.

Сердце заколотилось, точно в лихорадке.

– Ты ведь не умираешь?

Айвор отвернулся.

– Пока – нет.

У Киллиана на языке вертелось множество вопросов.

«Ты был таким же, как Боадвин?»

«Где стояли твои святилища?»

«Почему ты теперь называешь себя всего лишь колдуном-фейри?»

«В кого ты превратился на состязании, когда керб принял твой облик?»

«Ты правда устаёшь от колдовства?»

А потом он осознал, что всё это неважно. И попросил только:

– Вот и не умирай, пожалуйста.

Ответить Айвор не успел – кэб подкатил к углу Рыночной площади, и извертевшийся от беспокойства возница дрожащим голосом сообщил:

– Прибыли, г-господа!

Киллиан задержался, чтобы расплатиться, а компаньон ускользнул. А когда они вновь встретились в гостиной, то продолжить разговор не получилось, потому что там уже сидела Кэйти Броган с дочерью и слушала красочный рассказ о том, что на самом деле произошло в семействе Далтонов.

– …Скорее всего, именно она и погубила Франческу. Потому Оскар её и ненавидел, – растолковывал Айвор с таким видом, словно он провёл своё собственное расследование… «Впрочем, возможно и провёл», – подумал Киллиан, остановившись в дверях. А компаньон тем временем продолжал: – Мистер Далтон был слаб здоровьем. Проще говоря, не мог стать отцом ребёнка. По молодости ему повезло, а потом он принялся грешить на супругу, как поговаривали слуги, хотя проблема была в нём. Потому и не стал горевать о её смерти. Новая миссис Далтон сперва довольствовалась положением хозяйки дома. Но позже, когда состарилась, начала бояться, что и до неё доберётся более молодая и удачливая соперница. И решила упрочить своё положение…

– Ты говоришь, словно сам всё это видел, – не удержался от замечания Киллиан, проходя в гостиную и присаживаясь на диван.

Айвор снисходительно улыбнулся:

– Не только ты умеешь болтать со слугами. А мне было скучно сидеть дома, знаешь ли… Хочешь продолжить рассказ вместо меня?

– Хочу, – из упрямства откликнулся Киллиан и, лишь оглянувшись на Кэйти с Этайнин, сообразил, что компаньон подкинул ему самую пикантную часть истории. – В общем, если говорить коротко, то миссис Далтон изменила супругу. Как намекнул мистер Линч – с портным, – сумел выговорить он, невзирая на заалевшие щёки. Этайнин тоже вспыхнула, как маков цвет, а Кэйти Броган только вздохнула и кивнула понимающе: мол, и не такое случается. – Плод измены она решила выдать за долгожданное дитя от союза с мистером Далтоном. А Уильям был влюблён в мачеху. После намёков кузена он, вероятно, попытался поговорить с нею и узнать, правда ли она изменяла отцу…

– Это вряд ли, – вставил Айвор. – Если б так, то она сразу бы дала Уильяму смертельную дозу яда. А она поила его отравой понемногу, чтобы все поверили в наследственную болезнь… Версия сглаза тоже была убийце на руку, впрочем. Скорее всего, весть о ребёнке мистер Далтон принял с восторгом. Возможно, решил даже переписать завещание в пользу младшего – если он родится здоровым мальчиком, конечно. А миссис Далтон решила немного изменить обстоятельства в свою пользу – и убрать основного наследника.

– Экая гадюка, – цокнула языком Кэйти Броган и приобняла дочку за плечи. – И деточку мою, значит, не пожалела, чтоб злодейство своё прикрыть… И что ж, теперь её в каталажку поволокут?

Глядя на сжавшуюся под материнским прикосновением Этайнин, Киллиан на секунду захотел солгать и успокоить её, однако так и не смог. За него ответил Айвор, мягко, но безжалостно:

– Она избегнет наказания. Возможно, однажды и доведёт своё дело до конца, и некому уже будет её остановить. А Далтон готов принести в жертву даже собственного сына – любовь бывает и такой, разрушительной, эгоистичной и неразумной. Но дело сейчас в другом. Ты ведь об Оскаре пела тогда, Этайнин? Его называла предателем?

Щёки у неё выцвели, точно кровь от них разом отхлынула. Бледное лицо, обрамлённое белёсыми локонами, напоминало теперь стеклянную маску. Лишь потемневшие от избытка чувств глаза делали его живым – пугающим и красивым одновременно.

– Да. Я к нему пришла, час в дверь стучалась… Думала, прогонят. Но служанка меня пожалела, привела его вниз. Уж я ему говорила, клялась, что не на мне вина. А он выслушал, посмотрел насквозь, точно и не дарил никогда улыбок, и сказал: «Знаю». И ушёл в дом. Я тогда грешным делом подумала, что он сам брата и губит, – слегка повысила голос она и улыбнулась. – Да Бог помиловал.

– Повезло – не убийцу любила. Но предательство есть предательство, – так же тихо ответил Айвор. – И как ты поступишь, Этайнин?

Она сглотнула раз, другой, потом выпрямилась, поджимая губы, скинула материну руку с плеча, а затем повторила слова Айвора точь-в-точь:

– Любовь бывает и такой, разрушительной, эгоистичной и неразумной, – и замолчала.

Киллиан не понял ничего. Но компаньон, похоже, в пояснениях не нуждался. Он кивнул так, словно продолжал некий давний разговор:

– Значит, ты допишешь песню?

– Допишу, – упрямо откликнулась Этайнин, и взгляд её на мгновение напомнил о непростом нраве Оскара Линча, скрытом за пологом спокойных, нерезких движений и тихого голоса.

Айвор соскочил со спинки дивана и хлопнул в ладоши, улыбаясь весело и зло:

– Ну что же, так и будет. Ты, мальчик мой, обещал познакомить Морин с Этайнин? Я, пожалуй, возьму на себя труд свести их. И не смотри так на меня, я, разумеется, объясню всё… Позднее. Да, немного позднее.

Обижаться тут было совершенно не за что, но тем не менее Киллиан обиделся. Проходя мимо компаньона, он едва слышно шепнул ему:

– Мстишь за то, что я пытался разобраться с расследованием один?

– Я? – Айвор умудрился произнести коротенькое словцо с интонации мудрого, утомлённого чужой глупостью старца-отшельника. – Конечно, нет, как тебе вообще такое в голову могло прийти?

Когда он вместе с Кэйти и Этайнин отправился на Полынную улицу, Нив протяжно, по-лошадиному, вздохнула, глядя ему вслед с порога:

– Вот ей-ей, дуется он.

– Думаешь? – обречённо переспросил Киллиан, вглядываясь в серую хмарь, затянувшую окрестности.

– А то, – с грустью ответила Нив и пятернёй разлохматила нечёсаные серебристые космы. – Эхма! Вот вылитый мой батяня. Он, помню, раз уснул поодаль от бережка, а ему ноги телега переехала железным колесом. Батяня тогда насилу до реки дополз. Братец мой меньшой хотел его на закорках донести, а он как взвоет: «Так тебя растак через бревно, я тебе что, калека?!». Братец, знамо дело, тоже обиделся. Вот и дулись друг на друга три дня, пока в наш омут теченьем бочку с элем не вынесло. Тогда, конечно, замирились.

– Предлагаешь мне напоить Айвора? – развеселился Киллиан, переглянулся с Нив – и расхохотался с нею вместе.

А компаньон, точно издеваясь, в тот вечер так и не вернулся. Зато назавтра явился в три пополудни, взъерошенный от предвкушения, и выволок его из дома едва ли не за шкирку, протащил по волшебным тропам через накрапывающий дождь и заставил взгромоздиться на скользкую, чёрную яблоню над забором.

– Слушай, беру свои слова насчёт издевательств обратно, – сквозь зубы прошипел Киллиан, пытаясь удержаться на мокрой ветке и не рухнуть в заросли жухлой, остро пахнущей крапивы. – Хоть объяснишь, в чём дело?

– Тс-с! – насмешливо откликнулся Айвор и небрежно укрыл краем своего расшитого серебром плаща, одновременно прижимая к себе. Ветка яблони тут же перестала раскачиваться и стала надёжней, чем каменный мост. – Сам увидишь. Вон там, внизу.

Киллиан посмотрел, куда указывал компаньон, и с толикой удивления узнал чёрный ход в особняк Далтона. На крылечке стоял невысокий человек в тёмно-синей накидке с капюшоном.

– Это кто?

– Тише! – уже с откровенным недовольством шикнул Айвор. – Смотри.

Дверь приоткрыли и тут же попытались захлопнуть. Человек в плаще ловко подставил ногу, не позволяя сделать это, и принялся горячо объяснять что-то. Однако спустя полминуты всё же сдался и отступил – сперва от крыльца, а затем и дальше, на другой конец сада.

И – запел.

Точнее, запела.

Как весна без цветущих уборов,

Как река без песен хрустальных –

Без тебя я…

– Этайнин?! – выдохнул Киллиан, заработал мощный удар локтём под рёбра и едва не свалился с ветки. Айвор в последний момент смилостивился и втащил невезучего компаньона обратно на ветку, не иначе как волшебством помогая обрести равновесие:

– Помолчи, будь добр. В последний раз предупреждаю.

Как осенние хмурые зори,

Как бездомный путник угрюмый –

Мои думы…

Закончился второй куплет, и дверь снова скрипнула, отворяясь. Но того, кто стоял на пороге, по-прежнему не было видно.

Я тебя зову у ворот в ночи –

Но молчат ветра и луна молчит.

Лишь терновый куст шепчет мне в ответ:

«Продал он тебя за кошель монет».

Капюшон сполз на плечи; белокурые локоны Этайнин намокли под дождём и потемнели. Но голос её окреп; он доносился издали, однако чувствовался всей кожей, точно удар колокола под водою.

Голос звал.

И, как рыба в волне зелёной,

Попадая в колючий невод,

Бьётся втуне,

Так трепещут, волной влекомы,

В неводах из моих напевов

Твои думы.

И теперь тебе десять лет идти,

А моим словам – догорать в груди,

Мне с тобой делить небосвод седой…

И проклятье нам на двоих одно.

Она допела – и опрометью бросилась бежать. Вниз по улице, оскальзываясь на мостовой, падая, поднимаясь, стёсывая ладони о шершавые камни… Она то утыкалась на мгновение в собственное плечо, то прижимала руку к груди, точно унимая боль. Киллиан не мог видеть лица Этайнин. Но отчего-то ему казалось, что глаза у неё нынче почти чёрные.

А потом, когда шаги её затихли, с крыльца прямо под дождь ступил Оскар. Сделал несколько слепых, заплетающихся шагов – и побрёл через сад, вниз по улице, за поворот, в точности следуя за Этайнин.

Вскоре скрылся и он.

– Этайнин его увела, – произнёс Киллиан. Губы онемели, не то от холода, не то от суеверного страха. – Просто взяла и увела. Но… зачем?

– Любовь бывает разной. Эгоистичной, злой… и так далее, – Айвор вздохнул и притянул к себе Киллиана. Яблоневая ветка прогнулась, точно гамак, и заколебалась из стороны в сторону, убаюкивая. Дождь огибал старое дерево, создавая прозрачный шатёр. – А бывает жертвенной, хотя с виду кажется безжалостной. Второй претендент на наследство в этом доме – Оскар Линч. И его ненависть к миссис Далтон взаимна. Этайнин теперь уведёт Оскара. Далеко, так далеко, что никакая отравительница до него не дотянется… Но выбора он лишился. И когда-нибудь он возненавидит уже Этайнин, даже если сейчас и любит её.

– Жестоко, – только и смог ответить Киллиан. В груди у него ворочался комок горечи, точно эта горечь была живой.

– Как посмотреть, – безмятежно возразил Айвор. – Зато теперь Далтон получит ту супругу, которую заслуживает. И не будет больше двух мальчиков, которые хранили его от зла – один искренней любовью, другой холодным разумом… Ты чего смеёшься? Не повредился рассудком, я надеюсь?

Киллиан уставился в светлеющее небо, покачивая ногами.

– Нет. Просто подумал, что у Этайнин всё-таки оказался дурной глаз. Но сделал его таким именно мистер Далтон. И Оскар.

– Так всегда и происходит, – авторитетно заявил Айвор. – Кстати, если тебе интересно, она нам в оплату пирог с черникой оставила. Предлагаю половину отнести Морин. По-моему, замечательная идея… Эй, ты слушаешь?

…Высоко-высоко в небе среди сырых клочковатых туч появился ярко-голубой лоскуток.

«Пусть глаза у Этайнин станут со временем такими», – загадал Киллиан.

И на целую секунду поверил, что желание это сбудется.