Глава 9. ПЛАТЬЕ ИЗ ИНЕЯ, БАШМАЧКИ ИЗО ЛЬДА

За долгих пять лет, что минули с тех пор, как над старым домом на углу Рыночной площади появилась резная вывеска «Тимьян и Клевер», Киллиан Флаэрти выслушал немало просьб. Заглядывал дуллахан в поисках собственной головы; умолял о встрече с красавицей бааван ши древний старик с шотландского нагорья, увидавший её в юности да так и не сумевший забыть; пэдфут, до ушей перепачканный в машинном масле, заказывал горячую ванну, ругательски ругая новомодные автомобили; заявился однажды седой драк, любитель затащить в омут неосторожного ребёнка, и попросил найти пропавшего сынишку, которого-де выкрали с мелководья бродячие циркачи…

Но была просьба, что повторялась из года в год. Порой её произносили сквозь слёзы, придушенно, иной раз – гневно и бессильно, а слова оставались прежние:

– Верните нам дочку!

Больше, чем неосторожных путников, утопленных келпи, или пьяных фермеров, настрадавшихся по пути через болото от проделок бэллибогов, или жадин, прогневавших брауни, в Ирландии было только глупых, влюбчивых девиц. 

На Айвора подобные разговоры нагоняли тоску. Изредка, под настроение, он мог поинтересоваться, насколько хороша собой пропавшая дочка и стоит ли она беспокойства – может, лучше не горевать, а праздновать, что от засидевшейся в невестах «кобылки» избавиться повезло. Но ни к чему хорошему бесстыдное любопытство не приводило. Измученная от беспокойства мать могла и чувств лишиться, осерчавший отец – замахнуться на бессердечного нахала.

А разбираться приходилось Киллиану – и пропажу искать тоже. Особенно трудно бывало, когда просить о помощи являлся не богатый лорд или прекрасная леди волшебных кровей, а немолодая простушка в сером траурном платье.

– Где вы, говорите, видели Шевонн в последний раз, миссис Майлз? – повысил он голос, не позволяя компаньону вмешаться в разговор.

Айвор фыркнул и ночной птицей вспорхнул на спинку кресла перед камином; взметнулись тёмно-зелёные шелка, перетекли ртутью серебристые меха накидки… Сел – и замер, глядя на языки пламени, будто бы и ни при чём он. Миссис Майлз, дородная голубоглазая женщина с жёсткими волосами, похожими на прошлогоднюю солому, невольно проводила его взглядом и лишь затем пробасила простуженно:

– На холме, что к югу от моста в Дримне. Мы там и живём. Дом хороший, супруг мой построил, пока жив был, да для меня с доченьками он велик стал, как старшие-то сыновья свои дела заимели и прочь съехали. Я к нам тётушек зазвала и деда, он-то уж совсем немощный, в поле работать не может, а у нас-то с лавки хоть прибыток и небольшой, а на всех хватает. А, то я сказать-то хотела… – задумалась она и шмыгнула носом. – А, да, про Шевонн-то. Шевонн у нас всё время под приглядом была – самая красавица, старшенькая моя. То с тётками сидела, кружевному мастерству училась, то мне по хозяйству помогала, а если наружу и выходила, то непременно со служанкой. И завсегда такая послушная, скромная – отрада для глаз. А нынче осенью, как холодать стало, точно попортилась.

– Попортилась? – Айвор обернулся с любопытством. – Подурнела? Или стала дерзить, ругаться, перечить? Может, к ней женихи зачастили, и соседи распустили языки?

– Нет, да вы что! – перепугалась миссис Майлз. – До этакого, слава всем святым, дело не дошло. Нет, пропадать она стала. Уходила на холм, на весь день, правда, брала с собой крючки да нитки – кружево вязать. И возвращалась каждый раз с рукодельем, страсть каким красивым – то салфетка, то перчатки, а два дня на третий и целую шаль вывязывала. Надо б мне её порасспрашивать тогда, а я и не смела. Каждому же видать – работает она, не с парнями шашни крутит. А уж где, дома или на холме, под тисом…

– …неважно, пока её мастерство доход приносит, – недобро сощурился Айвор. – Так, так. Не похоже что-то на порченую девицу.

Киллиан хоть и промолчал, но мысленно согласился. От обыкновенной на первый взгляд истории о соблазнении красивой дурёхи повеяло вдруг волшебством; да не простым, а особенным – если допустить, конечно, что бывает простое, скучное волшебство.

Миссис Майлз засмущалась, осунулась, как квашня, однако же продолжила:

– А кабы прогулками у ней всё кончилось, меня б тут и не было. Но аккурат под первые заморозки вернулась Шевонн с холма с мотком ниток – шёлк не шёлк, гладенькие, блестят, и на вид – белее снега. И тотчас же заперлась у себя. Три дня и три ночи работала, не ела ничего и пила только воду. А чистоту блюла, что твоя королева – трижды в день умывалась, на вечерней и утренней заре купалась, всё розовое масло на себя извела, транжира этакая. А как четвёртый день пошёл, работу она закончила – дивное платье, белое, как у невесты, и всё сплошь из кружева. Отродясь не видала, чтоб кто так быстро работал! Я её спрашиваю: «Откуда нитки-то?». А она – глазки в пол: «У подружек выменяла». Я ей: «Приданное себе, что ли, шьёшь? На примете кто есть?». «Нет», говорит. А потом добавляет: «Но платье моё. Я в нём перед белой госпожой плясать буду». Тут я, признаться, осерчала. Поняла, что фейри мою девоньку сманивают. Вы не подумайте, господин, я ваш народ уважаю! – горячо обратилась миссис Майлз к Айвору. – Брауни у меня завсегда кормленный-перекормленный, я родному сыну такого вкусного хлеба не давала, как ему… Да вот только всё одно – мать я, и дочку свою отдавать не хочу, вот. И потому сказала ей: «Ни к какой госпоже не пойдёшь!». Тут-то она и пропала.

– Неделю тому назад, – уточнил Айвор задумчиво. Миссис Майлз кивнула с жаром:

– Ну да, аккурат неделю! Спервоначала-то мы её сами искали. А теперича уже смекнули: простому человеку Шевонн домой не возвратить. Мы тут подсобрали кой-чего, – засуетилась она, выволакивая из-за объёмных серых юбок двухведёрную корзину, прикрытую кружевным платком – точь-в-точь древняя ведьма из сказки, что из подола целый корабль достала. – Снеди всякой, оно лишнее не будет… А ещё четырнадцать фунтов и два шиллинга. Если этого мало, сэр, – опустила голову миссис Майлз, – могу две кружевные шали добавить. Одну тётка Мэг делала, другую Шевонн.

К щекам у Киллиана подкатил жар, хотя стыдиться тут было нечего. За то, чтоб вернуть дочку или возлюбленную к родному очагу, платили и больше; немолодой лорд с ходу предложил сто фунтов за один только разговор с красавицей-невестой, которая повадилась плясать среди фейри на холме да так там и осталась. Но то лорд, который ест золотой ложкой с серебряной тарелки – он за раз может в десять раз больше потратить на породистую лошадь. А вдову, что в одиночку справляется с лавкой и содержит не только дочерей своих, но и престарелых тёток, и немощного деда, обирать совестно.

Айвор скосил взгляд на компаньона и понимающе усмехнулся.

– Шаль, сделанная руками Шевонн… Хороший подарок будет для кузины, верно, Флаэрти? – подмигнул он лукаво. И обернулся к миссис Майлз: – Оставь корзинку здесь, женщина, а деньги пока придержи. За шалью мы наведаемся в Дримну прямо сейчас, заодно и на холм посмотрим. Дочь ты ещё увидишь и даже поговоришь с нею, это я обещаю, – произнёс он тихо и веско, наклонив голову. – Но не больше. Возвращаться или нет – ей решать. Согласна ты на такую сделку?

Миссис Майлз, хоть и выглядела несчастной, однако спорить не решилась. Глядя на приятеля-фейри, необыкновенно серьёзного и словно бы потускневшего, Киллиан и сам не отваживался возразить.

Торжественно передав корзинку Нив, все трое погрузились в кэб. Айвор по обыкновению обернулся чёрной кошкой и устроился на коленях у компаньона – да так и пронежился до самой Дримны, то один бок подставляя под пальцы, то другой, да изредка выпуская когти. Домишко у Майлзов оказался обветшалый, но чистый; пожалуй, взрослым сыновьям там и впрямь стало тесновато, потому они и съехали, а старикам и девицам маленьких тёмных комнат хватало. Сбоку была пристроена лавка, сейчас закрытая. На вывеске виднелись портновские принадлежности и перчатки. Больше ни одного магазина Киллиан в округе не углядел – может, смотрел плохо, а может, покойный мистер Майлз обеспечивал всех соседей, и в других торговцах нужды не возникало. 

– Холм вон там, – показала рукой вдовушка, ещё больше раскрасневшаяся и усталая. На лбу у неё выступила испарина. – А шаль я вынесу…

– Принесите прямо на холм, – мурлыкнул Айвор, спрыгивая из рук компаньона в жухлую траву, подёрнутую инеем. Затем встряхнулся всем кошачьим тельцем, потянулся – и снова стал сам собою, только меха на его накидке слегка потемнели. – За мной, Флаэрти! Хочу проверить кое-что, пусть сомнений почти и не осталось. Белая госпожа, надо же… Давно я не слышал этого титула, и вдруг о ней вспоминают второй раз за месяц, – покачал он головой.

Взгляд его потемнел, как зимнее небо к вечеру.

– Может, совпадение? – предположил Киллиан, едва поспевая за лёгким шагом фейри.

– Совпадение? – Сухой вереск хрустел под ногами, и ему вторил шелестящий смех. – Весьма человеческий ответ. Я бы сказал, что это приглашение… Неужели время вышло?

Последние слова прозвучали совсем тихо; можно было бы даже подумать, что это ветер запутался в мёртвой траве.

Пусть холм находился и недалеко от дороги, но случайный путник бы его не увидел. Показалась сперва согбенная до самой земли ива с расколотым стволом, старая, как сама земля. Дальше стояли навытяжку, точно королевская стража, дубки, ныне побитые холодом. И лишь за ними показался пологий склон, сплошь заросший клевером вперемешку с ползучим тимьяном и с розмарином – чахлые, искривлённые кустики цеплялись за почву словно бы из последних сил. И чем выше, тем гуще становился иней на траве, пока он не застлал всё колким белым одеялом. Но если внизу пахло прелыми листьями, размокшей дорогой и дымом от печных труб, то здесь воздух был как в яблоневом саду по весне. И дышалось легче, и в груди становилось тепло, и чудился девичий смех – оглянись, и встретишься взглядом с красавицей.

От вершины, плоской и широкой, спускалась по спирали тропинка, едва намеченная звериными следами. А на противоположном от дороги склоне, аккурат посередине между подножием и вершиной, стоял сухой молоденький тис, прямой, как стрела. Айвор сбежал к нему, не оставляя отпечатков в рыхлом инее, и протянул руку. Ветвь, хрупкая и мёртвая, вздрогнула и сама потянулась к изящным пальцам. И одно прикосновение разбудило жизнь; развернулись нежные листья-иголочки, повеяло ароматом древесных соков и солнца, запутавшегося в траве.

Айвор замер на несколько секунд, а затем отвернулся и стал медленно подниматься обратно. Тисовая ветвь за его спиною роняла пожелтевшие, пожухнувшие иголки в иней.

– Как я и думал, – произнёс он ровным голосом. – Что ж, одна весть хорошая – я знаю, где и когда будет плясать Шевонн перед белой госпожой. Беда в том, что нас не приглашали, а без приглашения туда не попасть.

– Куда же? – Киллиан вновь еле поспевал за компаньоном, но тот и не думал обождать.

– В Лондон. Слышал историю о том, как неосторожное королевское слово на веки вечные отдало королевский дворец во власть фейри… – он сделал небольшую паузу, улыбаясь уголками губ – …на одну ночь в году?

Запах яблоневых цветов исчез; меньше стало инея на земле, и показалась старой ивой дорога, по которой бежала от моста, спотыкаясь, миссис Майлз с раскрасневшимся носом. Киллиан спрятал озябшие кисти в рукава, невольно горбясь на сыром ветру, и покачал головой:

– Не приходилось. Но в Дублине не больно-то охотно говорят о том, что творится в Лондоне.

– Люди, – усмехнулся Айвор, замедляясь и наконец-то позволяя компаньону поравняться. – Я вот ценю свой народ, в каком бы краю он ни обитал… Правда, с кузеном Эн Ро Гримм из Бретани предпочёл бы не встречаться с глазу на глаз, но не о том речь. Слушай. Десять лет назад ваша королева Элеонора сочеталась браком с принцем Вильгельмом Австрийским. И аккурат к свадьбе закончили наконец строить дворец, первый камень которого заложили одновременно с первым криком новорождённой принцессы Элеоноры. И дворец вышел таким прекрасным, что королева, гуляя там с молодым мужем, никак не могла удержаться и всё нахваливала башенки и галереи, залы и подвалы. А под конец возьми и скажи, – тут взгляд Айвора стал хитрым. – «Право, волшебный дворец! Роскошней, чем чертоги под Холмом! Только фейри здесь не хватает – а ведь они неплохо смотрелись бы в нашем саду». И вдруг послышался голос будто бы её мужа: «А вы пригласите их, если так считаете». Королева Элеонора рассмеялась и сказала: «А вот и приглашу! Пусть приходят на рождественский бал, только непременно с цветами. Правда, изящная шутка, мой дорогой супруг?». Но когда она обернулась, то увидела, что муж её остался в саду, а она сама идёт по галерее с прекрасным юношей – волосы точно солнечный свет на закате, глаза точно расплавленное золото, а улыбка лукавая. Это был сын госпожи ручьёв и долин, которому вздумалось пошутить. Но слово есть слово – и с тех пор уже десять лет каждый год, одну ночь сразу после Рождества во дворце веселятся фейри. Правда, из уважения к королеве Элеоноре, которая сдержала обещание, прийти на этот бал могут только те, у кого есть королевское приглашение.

– И даже ты не сможешь пробраться во дворец без него? – недоверчиво воззрился на компаньона Киллиан. Тот пожал плечами:

– Отчего же, смогу. Но это, мой очаровательный друг, дело чести. Слово королеве давал мой дальний родич – господин звонких флейт, багряных закатов и цветущих лугов, сын великодушной госпожи ручьёв и долин. Мы, правда, зовём его между собою Златоглазкой, – улыбнулся вдруг Айвор – настоящей, тёплой и живой улыбкой, в которой сквозила любовь и немного насмешки. – Но не вздумай обратиться к нему так, если тебе дорог… Если хочешь оставаться джентльменом.

Киллиан невольно положил пальцы на пояс и ускорил шаг.

– Он такой грозный?

– Нет, – ответил без улыбки Айвор. – Но у него есть грозный друг, тёмный друг – вот и вторая причина держать слово и беречь пуще зеницы ока честь господина звонких флейт, багряных закатов и цветущих лугов. Не вешай нос, Флаэрти, на бал мы попадём, обещаю. Приглашение я раздобуду – ты ведь не сомневаешься во мне?

– Сомневаюсь или нет… Будто у меня есть выбор, кому ещё довериться. И, между прочим, завтра уже канун Рождества, так что времени осталось немного, – вздохнул Киллиан. Компаньон развеселился:

– Тем хуже для тебя. Кстати, вот и та неряшливая женщина, позабыл её имя. Ну-с, взглянем на шаль…

Осторожно приняв кружева из рук миссис Майлз, Айвор пробежался взглядом по узорам, затем пропустил шаль сквозь кольцо из пальцев. Вдовушка наблюдала с благоговением, не смея даже лишний раз носом шмыгнуть.

– Сделано человеком, без сомнений, – изрёк наконец колдун-фейри и, скомкав шаль, бросил ею в Киллиана. – Но мастерски. А вот узор мне знаком, и придумали его отнюдь не смертные. Скажи-ка, женщина, на платье, которое сделала Шевонн, был такой же?

– Постарайтесь вспомнить, миссис Майлз, – немного смягчил Киллиан грубость компаньона. Но вдова, кажется, вовсе её не заметила:

– Ох, такое и захочешь – не забудешь, сэр! Но узоры всё ж таки отличались, у меня глаз намётан. Эти вроде как на цветы похожи, снегом тронутые. А там и цветы были, и снег, но как издали глянешь – видишь большое дерево, а листья так и трепещут, так и трепещут…

– Довольно, – прервал её Айвор и обернулся к компаньону: – Возвращайся домой, прелестный мой друг, и постарайся чем-нибудь занять свой, без сомнения, деятельный ум до моего прихода. А я покуда раздобуду нам приглашение. А ты, женщина, – обратился он к миссис Майлз, – жди спокойно. Ровно через три дня на холме ты увидишь дочь. И подумай хорошенько, чем ты сможешь удержать её дома, когда она увидала уже белую госпожу и сплясала среди её свиты.

Сказал – и шагнул в сторону, на обочину. Киллиан попытался было удержать его, схватил за рукав, но в пальцах осталась лишь тонкая, нежная паутинка.

Кэб он брать не стал, чтоб лишнего не тратить, и отправился из Дримны пешком. До дома добрался, когда уже давно стемнело. Фэй как раз возвратилась от профессора Фоксгловза и только-только повесила на крючок новый серо-голубой плащ с куньей оторочкой. То был дар от благодарного торговца, который умудрился рассердить кат ши и не надеялся уже вернуть себе прежнюю спокойную жизнь. Фэй сумела полюбовно договориться с проказником – видно, дружба с королём-котёнышем оставила след. Глядя на этот красивый плащ, Киллиан всякий раз ощущал странное неприятное чувство и начинал раздумывать о том, что бы такое подарить кузине, хотя и знал, что она бы ничего не взяла.

– Профессор начал учить меня древнему языку! – воскликнула Фэй вместо приветствия. Щёки у неё раскраснелись от холода, а глаза блестели. – Немножко, правда, чтоб я одни названия разбирала или книгу до нужной главы пролистать могла. У меня теперь там своя чернильница и стол! Я сперва час учусь, а потом иду работать. Ох, дорогой кузен, как ты думаешь, может, зря девиц в университеты не берут?

Из причёски у неё выбился тугой локон. Киллиан протянул было руку, чтоб заправить его обратно за ухо, но вовремя опомнился. Фэй заметила движение и опустила взгляд.

– Зря, конечно, – уверенно ответил Киллиан. – Ты бы, милая кузина, училась там лучше прочих. И точно оставила б позади всех этих сынков лордов и богатеев.

Прозвучало это излишне жарко. Фэй смутилась ещё больше, и молчание стало неловким. Потом она всплеснула руками, по-деревенски неловко, и засмеялась:

– О, а с кухни-то какие ароматы идут! Наверное, Нив ужин готовит. Я ей помогу, дорогой кузен, а ты пока отдыхай.

Изрядно раскрасневшийся невесть отчего, Киллиан сбежал в свою комнату, от души радуясь, что Айвора нет рядом и насмехаться некому. Но к утру, когда компаньон так и не вернулся, облегчение уступило место беспокойству. Нив даже осведомилась сочувственно:

– Может, мне метнуться туда-сюда, копытом его поторопить? Я мигом!

Киллиан уже хотел согласиться, но затем понял, что останется с Фэй один на один, и замотал головой.

Айвор возвратился лишь вечером того же дня, на самое Рождество, но и то ненадолго. Вихрем влетел в спальню компаньона, пока тот переодевался к ужину, и весело объявил:

– Хвали меня, Флаэрти. И восхищайся – приглашения я раздобыл у одного приятеля. Правда, значится там «господин в зелёном и его прекрасная спутница»…

Зная склонность фейри к дурным шуткам, Киллиан сразу приготовился к худшему:

– Фэй на сей раз я никуда не пущу! – твёрдо заявил он. – Хватило того, что она попалась ганконеру. Если тебе нужна спутница, зови Морин. Она, готов спорить, от плясок с фейри никогда не откажется.

Айвор рассмеялся, серебристо и легко:

– Ну уж нет, обойдёмся без колдуний из рода Дары, мой прелестный друг. И не надейся отсидеться дома – пойдём вместе.

Взгляд у компаньона стал слишком пристальным, и Киллиан предусмотрительно отступил на шаг:

– Ты же говорил, что не станешь меня обряжать в платья?

– И повторю. Ещё чего, ты статью не вышел, – усмехнулся Айвор. – Точнее, наоборот, вышел. Но леди нам и вправду нужна, раз в приглашении так записано. А посему, мой очаровательный друг, завтра после заката ступай за калитку и жди. Да, и надень всё зелёное, – прищёлкнул он пальцами.

Сказал – и исчез; слабый аромат суховатого тимьяна растворился в густом запахе пудинга и жаркого. В дверь заколотила Нив, напоминая, что они, мол, только одного человека и ждут.

На Рождество келпи-полукровке достался ворох ярких лент и корзина яблок, Фэй получила кружевную шаль и серебряную брошь с прозрачным синим камнем. А Киллиан не особенно удивился, обнаружив среди подарков новый костюм из мягкой, плотной ткани – зелёный вплоть до шейного платка, а в назначенный срок переоделся и отправился на условленное место.

С заходом солнца изрядно похолодало. Выбелил иней жухлую траву на обочине, и лишь тимьян в саду под яблонями зеленел, словно летом. Киллиан перегнулся через забор и сорвал одну веточку, увенчанную тремя багряными звёздчатыми цветками, и сунул в петлицу. В тот самый момент невдалеке послышалось звонкое цоканье копыт. Он поспешно выпрямился, оправляя костюм, и обернулся.

На площадь вылетела карета, запряжённая четвёркой серебристых лошадей с гривами, точно сотканными из лунного света. Спицы в колёсах были чёрными, а на ободе росли болотные травы. Высокую, сильно выгнутую крышу устилал мох в россыпи волчьих ягод, по четырём углам сидели пёстрые совы, а на месте кучера жались друг к другу две рыжие лисицы. Карета остановилась прямо перед калиткой.

Распахнулись почерневшие от времени дверцы, украшенные ветвями тиса, и выглянула, ступая на подножку, самая прекрасная леди, какую только можно представить.

В волосах её, чёрных, словно омут ночью, и гладких, как спокойная вода, мерцала влажно речная лилия; глаза были тёмными, губы – яркими и влажными. Белая кожа, кажется, никогда не видела солнца, а талию взрослый мужчина мог бы обхватить двумя ладонями. Платье, лёгкое, как осенняя паутина, трепетало, точно пламя на ветру; и верхние юбки были сшиты из самой густой тени, средние – из молодых листьев на просвет, а нижние – из самых нежных яблоневых лепестков. Прекраснейшая из женщин – но слабой она не выглядела; легко дорисовывало воображение меч в её тонких руках и королевский венец на челе.

И, конечно, Киллиан тотчас же понял, кто перед ним.

– Мне теперь… – Голос изменил ему – прозвучал хриплым карканьем; кровь прихлынула к лицу. – Мне теперь звать тебя «леди Айвори»?

– Зови, как тебе будет угодно, – рассмеялась леди и поманила его рукой. – Но не медли. Время уже позднее, а дорога до Лондона не близкая. Если тебе повезёт – увидишь эту вашу королеву Элеонору. Говорят, она красавица.

– Когда ты так говоришь, то это похоже на насмешку, – ответил Киллиан, не в силах отвести взгляд от точёного профиля. – И всё-таки, почему ты… – он уткнулся взглядом в вырез платья и почувствовал, что язык присыхает к нёбу, да так и не договорил.

Айвор снова улыбнулся – и за шиворот безжалостно втащил компаньона в карету.

– В кошку я недавно превращался, ветром был, туманом тоже… Так почему бы мне не обернуться прекрасной девой? Почти как в старые добрые времена, когда дочки у лордов были слишком уж осторожными, чтобы пойти на прогулку с незнакомым красавцем фейри.

Киллиан мысленно посочувствовал обманутым дочкам лордов и позволил себе усомниться вслух:

– Вот прямо-таки девой?

И – получил щелчок по носу:

– А это, очаровательный мой друг, уже грубость.

Скамья была устлана мягким мхом. Киллиан присел на самый краешек, чтоб видеть, что творится снаружи. Но как только карета взмыла в небо, он прикусил губу и отодвинулся подальше. Тёмная земля далеко внизу да редеющие огоньки Дублина, который постепенно исчезал из виду, – немного больше, чем мог вынести человеческий разум. Айвор фыркнул по-девичьи и накрыл руку компаньона своей, изящной и нежной.

– Не смотри вниз, – посоветовал он. – И представь, что вокруг не облака, а туман.

Лошадиные копыта звонко цокали по небесной дороге, словно по городской мостовой. Звуки эти навевали сонливость; Киллиан сам не заметил, как опустил голову на плечо к компаньону. А когда очнулся, то вокруг уже было светло и шумно – горели яркие фонари, доносились издали разговоры и смех. Карета катила по подъездной аллее, а над заснеженным парком нависал дивной красоты беломраморный дворец.

– Приехали, что ли? – сонно осведомился Киллиан. Несмотря на привычку к чудесам, ему с трудом верилось, что можно так быстро добраться из Дублина в Лондон – в далёкий город за большой водой, где ветер пахнет заводской гарью, люди на улицах одеваются ярко и пышно, и даже голуби воркуют с чудным тягучим акцентом. – И куда нам теперь?

– Туда, где музыка, разумеется, – дёрнул плечиком Айвор. Карета подкатила к крыльцу, остановилась, и дверцы распахнулись. – Выйди и подай мне руку. Джентльмен ты или дитя?

Глядя на нежную, точно яблоневый цвет, кожу в вырезе платья, Киллиан готов был согласиться и на «дитя» – если б от этого только ноги перестали подгибаться. Рука у Айвора оказалась тёплой и сильной; тонкие пальцы могли бы легко раздавить грецкий орех или человеческий сустав, но сейчас они прикасались едва ощутимо.

Чем выше, тем сильнее делался аромат цветов – сладковато-душный, пионовый, нежный розовый, щекочущий лилейный, благородно-сырой фиалковый… У дверей стояли, крест-накрест преградив вход серебряными алебардами, два рыцаря в зелёных шелках и чуть поодаль – седой круглолицый распорядитель с напомаженными усами, подвитыми вверх. Завидев издали новых гостей, он подобрался, расправил плечи; за напыщенностью позы проступал страх перед чудом, присущий людям с нечистой совестью.

– М’лорд, м’леди, позволите ваше приглашение! – провозгласил уверенно распорядитель, горделиво выступая вперёд.

Киллиан всегда робел с исполненными достоинства слугами в богатых особняках, а здесь королевские вензеля на пуговицах и вовсе застили разум. Но растерянное, суетливое «сейчас, сейчас» так и не слетело с языка. Айвор скосил взгляд, понимающе усмехнулся – в женском обличье это задевало сильней обычного – и слегка сжал пальцы на локте. Киллиан опомнился и небрежно протянул человеку приглашение. Тот почтительно принял золочёный листок бумаги, пробежал его глазами и возвратил.

– И ещё одно, прошу великодушно простить, – понизив голос, произнёс распорядитель. – Цветы. Условия Её величества таковы, что…

Айвор не дал ему договорить – рассмеялся и отколол с корсажа тонкую веточку тимьяна с тремя багряными цветками. Распорядитель замер с приоткрытым ртом. На одутловатом лице читалось замешательство: принять ли оскорбительно скудный дар, рискуя вызывать неудовольствие королевы Элеоноры, или возразить могущественной леди из народа фейри, которая вполне может дерзкого человечка превратить в треснутый глиняный кувшин… Но тут наконец заговорили рыцари в зелёном. 

– Щедрый дар, о Тис-Хранитель, – сказал тот из них, что стоял справа, снимая шлем. По плечам рассыпались золотистые кудри.

– Воистину щедрый! – зазвенел чистый, высокий голос, и Киллиан с удивлением осознал, что второй страж – женщина. Глаза её, тёмно-синие, как зимнее небо ввечеру, сияли сквозь прорезь в шлеме. – Береги его, человек, – обратилась воительница-фейри к распорядителю. – Твоей королеве оказана большая честь.

Они расступились, освобождая проход. Киллиан зашагал вперёд, в темноту – всё быстрее и быстрее, а Айвор скользил рядом, улыбаясь загадочно. Юбки его шелестели чуть слышно, как набегающая на берег волна.

– А что это? – долетел вслед испуганный возглас распорядителя.

– Три дня лета! – крикнул Айвор весело и звонко, не оборачиваясь. – Три дня лета посреди зимы! – и вдруг сорвался на бег, увлекая компаньона за собою.

Запах цветов сделался густым, как мёд. И, когда полумрак рассеялся немного, стало ясно, почему. Плети одичалых медовых роз свисали с высоких сводов, укореняясь во фресках, слабо различимых в сумраке. Лесные фиалки покрывали пол столь густо, что нога утопала в них, точно в пышном ковре. Справа и слева словно реки колыхались – сирень и жасмин, пионы и левкой, бальзамин, ворсянка, герань, тысячелистник и таволга, маки и незабудки, ландыши, астры и полынь… Словно все цветы, какие есть в лугах и лесах, очутились вдруг во дворце, и не мёртвые, срезанные, а живые.

Киллиан уж почти задохнулся от бега, когда сумрачные, наполненные оглушительным ароматом анфилады остались позади. Ударил в лицо яркий свет, холодный, как луна поздней осенью, приливной волною накатили звуки – шелест ткани, смех, шёпот, всё невесомое, призрачное – как вечернее эхо, как мираж над облаками. Поначалу глаз улавливал лишь движение, что-то яркое и красивое, как если бы вихрь закружил в тумане опавшую листву. Невидимая толпа расступалась перед Айвором и смыкалась за его спиною. А когда он остановился, точно спала пелена с глаз.

Никогда Киллиан не видел столько фейри в одном месте.

Само присутствие волшебного народа неузнаваемо изменяло зал. Великолепная роспись на потолке, знаки зодиака и сцены из мифов, почти что скрылась за мерцающим серебристым туманом, в котором плыла самая настоящая луна, только необыкновенно большая и яркая; начищенный паркет обратился полупрозрачным синеватым ледком, не скользким, но хрустким; за декоративными золочёнными арками в стенах открылись пути в древние леса, в седые холмы, в долины, полные цветущих маков…

А сами фейри – с человеческими лицами, одетые по лондонской моде, с веерами, с лорнетками и с тростями – и в поведении подражали обычным людям на балу: сплетницам, разглядывающим гостей издали и шушукающимся; пустоватым франтам в вычурных костюмах; степенным леди, высокомерным лордам. Но их выдавали глаза – точно звёздный свет, точно небо на закате… или весенний луг, или глубокая волна, или непроглядная ночь, или лунный луч, скользящий по инею. И как глупый веснушчатый пастушок не перепутает жаркую, солнечную весну с деревенской девчушкой, хотя и от той, и от другой получает ласковые поцелуи, так и Киллиан сердцем ощущал, что вокруг него собрались отнюдь не простые смертные.

– Тис-Хранитель, Тис-Хранитель! – наперебой закричали четыре девицы с зелёными волосами, уложенными в «короны». Единственное, чем они различались – листьями, вплетёнными в причёски. У одной были дубовые, у другой – буковые, у третьей – осиновые, а четвёртая щеголяла в венке из шиповника. – Привет тебе, господин! Когда ты вернёшься домой? Твоя сестра здесь! Что ты решил, Тис-Хранитель? Ты к сестре явился?

– Лепечете, как листья на ветру, – уголки губ Айвора дрогнули. – И вопросов задаёте много, а время ответов ещё не пришло. И, право, лучше б меня сегодня называть госпожой, – добавил он, поправив лилию в волосах.

Девицы переглянулись и захихикали. И это словно плотину сорвало. Возгласы послышались со всех сторон – Киллиан не успевал даже понять, кто говорит – казалось, что все со всеми.

– Вы слышали, слышали? Сирше и Фэлану послали приглашение!

– А они не явились!

– Видно, дом милее!

– Видно, Фэлан разлюбил танцы!

– А вы слышали, слышали? Золотой змей из топей говорил, что проглотит город!

– Да как бы город его не проглотил!

– Двенадцатый колдун сбежал из Тейла!

– Не видать им теперь сестры – сестра лишь к двенадцати братьям придёт!

– Не сестра, так невеста!

– Не невеста, так сестра!

Каждая фраза сопровождалась хохотом, словно это были невероятно смешные шутки. Айвор не смеялся, правда – только хихикал по-девичьи, прикрывая рот ладошкой, и шёл упрямо вперёд, выглядывая кого-то в толпе. Лишь однажды он остановился и приветственно взмахнул рукой. Ему ответил жестом коронованный юноша дивной красоты, одетый по последней моде за исключением двух вещей: на нём был длинный, широкий плащ из рыжего меха с глубоким капюшоном и ботинок на одной ноге, а на другой – сапог. Юноша сидел прямо на полу, у колонны, подогнув под себя ногу, а рядом лежал, положив ему голову на колено, крупный чернобурый лис.

Другой раз Киллиан замешкался сам, когда загляделся на пышную волну светлых волос, сияющих, точно солнце на закате. Они были слегка прижаты венцом тонкой работы из переплетающихся металлических листьев.

«Красавица…» – пронеслось у него в голове.

Но тут «красавица», точно расслышав, обернулась и сердито уставилась в упор дивными золотыми очами. Киллиан сглотнул и понял вдруг, что бесцеремонно пялится на юношу, весьма высокого и сильного с виду, хоть и изящного. Тот усмехнулся и сделал полшага назад. За плечом у него сгустилась тень и приняла облик светловолосого фейри в простой тёмной одежде. Лицо у того, второго, было добрым, ангельским. Губы – тонкими, розоватыми, глаза – серыми и ясными, взгляд спокойным… Но Киллиана пробрало вдруг могильным холодом.

– Не бойся его, – мягко произнёс Айвор, притягивая к себе компаньона. В кои-то веки тот не возражал. – То был господин теней. Только дети пугаются ночного мрака, а ты – взрослый мужчина, прелестный мой друг, как ни прискорбно признавать… Идём. Я слышу сестру; неплохо было бы нам перемолвиться словом.

– А какая она, твоя сестра? – шепнул Киллиан, слегка наклоняясь, и его окутал тёплый, сладкий древесный аромат, от которого сердце в груди жалко трепыхнулось. – Похожа на тебя?

– Нет, что ты, – белозубо улыбнулся Айвор. – Намного красивее.

В первый раз бесстыжий колдун-фейри похвалил чью-то красоту, кроме своей, и потому Киллиан ждал чего-то совершенно невероятного. И впрямь, вскоре сам воздух вокруг изменился. Повеяло холодом и свежестью; фальшивый синеватый ледок под ногами подёрнулся инеем. В голове слабо зазвенело, точно от большой высоты, и единственной надёжной точкой опоры была рука компаньона, по-девичьи тонкая, но сильная. Поблекли яркие наряды фейри, потускнели волосы, глуше стал аромат цветов. Толпа всё редела и редела, пока не остались вокруг лишь девицы в белых кружевных платьях; лилейные плечи обнажены, очи опущены долу, ни шепотка, ни смешка – точь-в-точь снежные миражи.

– Сестрица, – произнёс вдруг Айвор с неподдельной нежностью, точно голосом лаская. – Долго же мы не встречались.

– Другой раз я бы посмеялась, любимый мой брат, и сказала, что для нас и сто лет пролетают как сон летней ночью. Но не теперь.

Прекрасные леди расступились, давая дорогу девчушке лет двенадцати, не больше. Кожа у неё была белая, волосы – багряные с золотым; один глаз – голубой, как озеро под ясным небом, а другой – зелёный как мох. От плеч и до пола спускался плащ из паутины и тисовых веточек, и она куталась в него так, что видны оставались только самые мыски туфелек.

– Скоро ли истекает срок? – спросил Айвор тихо.

– Нынче весною, – отвечала ему сестра, не отводя взгляда. – Пора бы тебе решить… Впрочем, решать не тебе, да уже и решено всё, только ты упрямишься, – она вдруг бросила искоса взгляд на Киллиана и тут же вновь посмотрела на брата. – Но ты всегда был упрям. И сегодня снова пришёл не затем, чтоб отвечать на мои вопросы. Говори, чего хочешь.

Он не стал ходить вокруг да около.

– Позволь Шевонн, твоей новой кружевнице, встретиться с матерью.

– Нет.

– Я не прошу отпустить её. Разреши только им поговорить…

– Нет.

– Любезная моя сестра, – Айвор шагнул вдруг и положил девочке руки на плечи. Она вздрогнула, и на миг взгляд её стал таким же растерянным, как у обычного ребёнка. – Для любой смертной попасть к тебе в свиту – и счастье, и честь. Но прежде в тебе не было столько жестокости, а сейчас ты бестрепетно разлучаешь мать и дитя. И даже попрощаться им не даёшь.

Они стояли друг напротив друга – женщина, облачённая в самую тёмную ночь, бледная и спокойная, и девочка с потускневшим взглядом, полным невыразимой, всеведущей печали. И ни слова ещё не прозвучало, а Киллиан уже понял: сестра не сумеет отказать Айвору.

– Любовь застилает тебе глаза, – тихо произнесла она. – Любовь к людям, которые оставили тебя, которые никогда о тебе не вспомнят. Ты раздаёшь себя по глотку, чтобы утолить их жажду. Но если раньше ты был источником, то теперь стал чашей. Тебя осушат и оставят пустым. Ты не вернёшь былого. Но то, что есть, можешь ещё сохранить.

Она говорила, и сердце у Киллиана заходилось от боли, рвалось из грудной клетки, точно живое. Тисовая веточка на шнурке, под рубашкой царапала кожу – хрупкая, сухая, омертвелая.

Айвор выслушал сестру до конца – и улыбнулся так, словно знал свою судьбу до последнего вздоха и принимал её.

– Сохранить, да… Вот только зачем?

Она отшатнулась, как от пощёчины, и отвернулась, отталкивая брата.

– Довольно. А ты, Киллиан Флаэрти, – голос у девочки стал ниже и огрубел, – отыщи свою Шевонн сам. Она среди моей свиты. Дозволяю тебе получить от каждой девы один танец или один поцелуй. После скажешь, которая из них Шевонн. Угадаешь – так и быть, отпущу её к матери.

Сказала – и как сквозь землю провалилась, оставив после себя лишь горсть сухих тисовых листьев-иголок на затянутом инеем полу. Холод отступил, и снова накатил густой запах цветов, но на сей раз отчего-то с примесью дымной горечи и прелой травы. Девицы белом вдруг точно оттаяли и, словно кокетливые фермерские дочки, что у колодца строят глазки заезжему офицеру, принялись прятаться друг за дружкой, хихикая и меняясь местами с такой скоростью, что голову повело. Широкие кружевные юбки и шлейфы метелью стелились по воздуху.

– Целовать этих красавиц не вздумай, – снисходительно посоветовал Айвор, поглядывая на компаньона из-под ресниц, и стряхнул иней с корсажа. – Замёрзнешь. Ну, что ж, удачи, мой прелестный друг.

– Ты уходишь? – встрепенулся Киллиан. Изморозь у него под ногами потемнела, превращаясь в жирные хлопья пепла. – Разве не поможешь мне?

– Ты и сам справишься, – усмехнулся компаньон и вдруг по-кошачьи повёл носом. – А мне пора, гм, повидаться со старыми приятелями, – добавил он, боком отступая и оглядываясь по сторонам… и врезался на полном ходу в широкоплечего верзилу.

Да так и замер.

– Какой сюрприз, дорогой кузен, – вкрадчиво произнёс верзила. Тембр у него оказался низкий, пробирающий до костей. Багровые, как загустевшая кровь, длинные волосы стояли дыбом, ещё порядочно добавляя росту. С головы до ног незнакомец был облачён в красное и серое, точно угли просвечивали сквозь остывающую золу. Запах терпкого дыма и сырой листвы стал нестерпимым. – Прячешься от меня? Ну-ну.

Улыбка Айвора из весьма бледной превратилась в ослепительную.

– Прячусь? О, не льсти себе. Кстати, как дела в Эн Ро Гримм? Дым и тление, предательство и смерть? Всё так же текут реки крови? Занятное, думаю, зрелище, опиши-ка его в письме, прочитаю как смогу, лет через тридцать. А теперь – прошу простить, мне пора. У Эйлахана чудное вино.

Он попытался проскользнуть мимо верзилы, но тот легко перехватил его и крутанул на месте, как легкомысленную великосветскую прелестницу.

– Так я тебя и отпустил, дорогой кузен. У меня к тебе разговор. Ты забрал кое-что моё, а на место вернуть забыл… Ну-ка, постой!

Айвор снова вывернулся, но кузен размашисто шагнул и сцапал его сильной ручищей поперёк груди. Киллиан успел только заметить, как на мгновение улыбка компаньона превратилась в оскал – и втиснулся между двумя фейри.

Эн Ро Гримм склонил косматую голову и уставился на смертного нахала, сощурив пламенеющие глаза. Айвор резко выдохнул куда-то в плечо. Воздух сделался тягучим, плотным. Киллиан сглотнул, но не отступил и даже не ссутулился, пускай тяжесть давила страшная.

– При всём уважении, сэр, – обратился он к верзиле, – вы ведёте себя грубо. Мой компаньон ясно дал понять, что не желает вашего общества. Посему настаивать на приватной беседе в высшей степени невежливо.

– Оу, – усмехнулся Эн Ро Гримм, глядя поверх его головы на Айвора. – Тебя защищает человечек, маленький кузен?

Киллиан набрал воздуха и признался, мысленно попрощавшись с Фэй, с Нив и с дорогой матушкой:

– Прошу прощения, сэр, но я сейчас забочусь не о благополучии моего компаньона, а о вашем здоровье. Не сомневаюсь, что вы исключительно могущественны, беспощадны и навеваете ужас даже на заправских храбрецов. Однако я не встречал ещё никого, кто с таким самодовольным лицом загнал бы Айвора в угол и не оказался бы потом сам в том углу. Начинаю думать, что это такая нехорошая примета. Понимаю, сэр, сейчас вы скажете, что с вами ничего подобного не случится, – предупреждающе поднял руку Киллиан, заметив, что верзила хочет заговорить. – Но вынужден вас огорчить: они все утверждали нечто подобное. Поэтому мой компаньон с вами никуда не пойдёт, – он развернулся и продолжил: – Не думал, что когда-либо скажу это, Айвор… Но тебя, кажется, приглашали пропустить бокал-другой вина? Вот и ступай.

Эн Ро Гримм резко втянул воздух; на впалых щеках проступил румянец пятнами…

«Ну, теперь мне конец», – успел подумать Киллиан. И тут грянул громовой хохот – с двух сторон.

– Благодарю за… за заботу, о мой рыцарь, – смахнув с ресниц слёзы от смеха, Айвор проскользнул мимо компаньона. – Давно меня так галантно не оскорбляли… или не делали таких изощрённых комплиментов? И, да, кузен, – обратился он к верзиле, улыбаясь уже искренне и светло. – Я поговорю с тобой… А вот и музыка. Ты ведь любишь скрипки? – и Айвор кокетливо протянул кузену руку.

Издали донеслась дрожащая скрипичная мелодия; видимо, проснулись королевские музыканты.

– Горячо и страстно, – усмехнулся Эн Ро Гримм, осторожно прикоснувшись к лилии, украшавшей волосы Айвора. – Надо выкрасть человечьего скрипача.

Верзила подхватил Айвора за талию и закружил в танце – только юбки взметнулись. А Киллиан рассеянно проводил парочку взглядом.

«Похоже, они ладят лучше, чем пытаются показать», – пронеслось в голове.

Мысль эта была ему странно неприятна.

– Ой, какой тёплый, – послышался вдруг звонкий девичий голосок, и спину обожгло холодом, как если бы за шиворот просыпался полный ковш ледяной крошки. – Ой, сестрицы, а дайте-ка его мне первой!

– Нет, мне!

– Мне, мне отдайте!

Снежные кружевницы, которые только мгновение тому назад стыдливо прятались, обступили Киллиана толпой и принялись толкать его и щипать, точно на прочность испытывая. От прикосновений кожа немела, сперва ненадолго, но с каждым разом ощущение становилось сильнее. 

«Так они меня заморозят быстрее, чем я угадаю, которая из них Шевонн», – шевельнулась пугающая мысль.

Нет, конечно, Айвор не позволил бы компаньону замёрзнуть насмерть, но сидеть потом с неделю, завернувшись в плед и прихлёбывая травяные отвары Нив – то ещё удовольствие. Фэй тоже наверняка бы страшно разволновалась и принялась бы хлопотать вокруг… Но больше насмешек фейри, горьких лекарств и простуды, больше даже повлажневших от волнения серых очей кузины боялся Киллиан, что ему придётся сказать миссис Майлз: «Простите, но свою дочь вы больше никогда не увидите».

Сказать – и выдержать, не струсить, взгляда не отвести.

– Ну-ка, постойте. – Киллиан улыбнулся так обаятельно, как только смог; ему это показалось дурной пародией на компаньона, но девицы отчего-то притихли. – Меня на всех не хватит.

Одна из кружевниц, чуть повыше других и с кудрявыми волосами, выступила вперёд, скрестив руки на груди.

– Так ты тогда реши, с кем спервоначала пойдёшь!

Киллиан с тоской подумал, что надо было получше расспросить миссис Майлз, как выглядит её дочка. У прислужниц из свиты белой госпожи волосы выцвели и засеребрились – стали похожи на снег, на лебяжий пух, румянец сошёл со щёк, а глаза сделались светло-серыми. Взглянешь со стороны – ни дать ни взять, сестры-близняшки, все на одно лицо. Без колдовства наверняка не обошлось, и дураку ясно. Но даже самые хитроумные фейри что-то да упускают, когда наводят морок.

Киллиан невольно обернулся, пытаясь разглядеть колдуна, у которого был на правой ноге сапог, на левой – ботинок. Девицы тут же недовольно загалдели:

– Ну, что?

– Решать что станешь?

– Или выбрал уже кого?

Он глубоко вздохнул, точно перед тем как в омут броситься: «Что ж, не знаешь, что говорить – рассыпай комплименты».

– Не могу – все слишком красивы, – ответил Киллиан, улыбнувшись. В лицо жар бросился, но отступать было некуда. – А раз так, давайте дело решим… решим… – Уже едва ли не в отчаянии, он перебирал мысленно весь свой опыт, все неприятности, в которые попадал из-за компаньона, все истории, что слышал от него – но тщетно. И вдруг вспомнил керба. – Давайте-ка дело решим состязанием.

Кудрявая девица сощурилась и протянула:

– Состязанием? И в чём же состязаться прикажешь?

На какое-то мгновение она стала похожа на Морин – не лицом, но осанкой, голосом и тем особенным взглядом, который бывает лишь у зрелых женщин, обладающих изрядным могуществом.

Сбежавшие дочки лавочников смотрят на нахальных юнцов по-иному.

«Что ж, значит, эта точно не Шевонн. Одной меньше».

– В том, что у вас лучше всего выходит, – ответил Киллиан спокойно. Робкое предположение, как можно распознать беглянку, постепенно обратилось в твёрдую уверенность. Оставалось только надеяться, что более опытные приятельницы не догадаются, в чём подвох, и не предупредят новую «сестрицу». – Вы ведь все кружевницы? Так пускай каждая свяжет по кружевному платку и изобразит… Самое прекрасное, от чего сердцу тепло, пожалуй, – будто бы в раздумьях, заключил он. – Но одно условие: повторяться нельзя.

– Это ещё почему? – подбоченилась кудрявая.

– У меня глаза человеческие, – объяснил Киллиан, бесхитростно распахнув те самые глаза. – В полной мере оценить мастерство фейри я не смогу. Куда человеку разглядеть каждый излом снежинки! А вот задумка – другое дело, её сразу видно. Или вы думаете, что вам не хватит на всех узоров?

Уж чего-чего, а гордости даже слабейшим фейри всегда было не занимать.

– Ха! – топнула ногой кудрявая. – Да я могу целую зиму кружева плести и не повториться ни разу. Будет тебе самое прекрасное!

– Прекрасное, от чего сердцу тепло, – негромко повторил Киллиан, не сомневаясь, что его услышат.

И в тот же момент одна из девиц, с длинными широкими рукавами, вздрогнула и опустила взгляд.

«Вот и попалась».

Кудрявая, точно подслушав его мысли, растолкала приятельниц и расчистила место вокруг себя.

– Смотри внимательно, – сказала она, доставая из поясного мешочка серебряные крючки. – Что попросил, то и получишь.

Вязальные крючки разлетелись по кругу – и давай плясать в воздухе. Из рукава у кудрявой потянулась нитка, тоненькая, сияющая. Тут же подскочил крючок и – раз! ­– затянул крохотную, почти невидимую петельку. За ней последовала другая, и ещё, и ещё, и не прошло и четверти часа, как появилось дивной работы полотно, локоть на два – невесомое, ажурное. Вился по краю прихотливый узор, как рамка, а в центре проступали очертания маков, столь искусно вывязанных, что, кажется, урони на цветок каплю крови – и он оживёт.

– Ну, что, согрело тебя моё лето? – спросила кудрявая и, одним движением собрав крючки, воткнула их в волосы, точно короной себя увенчала, а затем подхватила полотно и подбросила.

Оно опускалось мягко, плавно, словно крупные хлопья снега. Киллиан заворожённо подставил ладони… и тут же отдёрнул.

Каждый изящный лепесток был вывязан из крохотных снежинок, и холодом они обжигали как настоящие.

– Красивый узор, – уклончиво ответил Киллиан. – Но только за этим летом зима прячется.

Кудрявая надменно фыркнула – и отступила, прячась среди подружек. Вперёд вышла следующая. Она работала дольше, узор вывязывала мельче, так, что отдельных снежинок было уже не видать. По краям полотна расположились ветки цветущей яблони, а в середине – солнце.

– Жарко? – спросила кружевница, покусывая бледные губы и то и дело стреляя глазами.

– Холодно, – честно ответил Киллиан. – Листья пожухли, как будто весной ударили неурочные морозы. Боюсь, твои яблони не принесут плодов.

Кружевница спорить не стала и отошла назад к подругам, с любопытством поглядывая на него. В отличие от кудрявой, она не обиделась вовсе, наоборот, развеселилась.

Третья девица искусно выплела очаг – дрова, решётку, даже чайник на углях… Но вот про огонь позабыла.

Четвёртая изобразила цветущий луг, где нарциссы походили на огромные снежинки.

Пятая – гнездо с птенцами, бессильно распростёршими крылышки…

Вскоре руки у Киллиана перестали чувствовать и холод, и тепло; взгляд подёрнулся белой пеленой, а биение сердца замедлилось. Кружева казались теперь прекрасными, и не было в них не единого изъяна. Они ластились к пальцам – нежные, лёгкие, и с каждым разом отпустить полотно становилось труднее и труднее.

«Что целовать, что танцевать, что просто смотреть на них, – шепнул неприятный голосок будто бы на ухо. – Всё одно».

– Готово, – тихо произнесла следующая кружевница, вручая небольшой платок.

Киллиан опустил глаза, и в лицо ему точно горячей водой плеснули.

Эта девица не выплела ни цветов, ни солнца, ни звёзд. Из путаницы снежных нитей проступали очертания холма, за ним – извилистой реки и дома. И там, на крохотном крыльце, едва-едва виднелась согбённая женская фигура. 

– Довольно, – произнёс он, с трудом шевеля онемевшими губами, и поднял взгляд на кружевницу. Та попыталась ускользнуть и затеряться среди сестёр, но Киллиан ухватил её за руку. – Нет, не убегай. Я хочу танцевать с тобой.

Девицы в белом переглянулись – и закружились подле него, обдавая щекочущим холодом, леденящим смехом:

– А как же я?

– Моя работа тебе не по нраву?

– Меня лучше выбери, я пляшу хорошо!

– Вот ведь торопливый!

– А что скажет госпожа?

Он зажмурился и слепо шагнул в сторону, увлекая за собой и девицу:

– Тише, тише, красавицы! Совсем ослепили. Что же вы слово нарушаете? Просили же выбрать поскорее, а когда я сделал, как уговорено – шалить стали.

– Сам первый начал! – послышался дерзкий голос. Кажется, говорила кудрявая. – Обещал выбрать лучшую мастерицу. А у неё петельки торчат! И разве тепло от её узора?

Киллиан с трудом разлепил слипшиеся ресницы:

– Не тепло – жарко и больно. А тебе такого никогда не выплести.

Кудрявая кинулась было на него, растопырив пальцы – вроде бы и смешно, но и жутко в то же время. Но дорогу ей вдруг заступила молчаливая мастерица, вывязавшая холм и дом:

– Стой, сестра, не надо. Я с ним пойду.

Фыркнув, кудрявая отступила. Киллиан поспешно протиснулся мимо остальных девиц, но больше никто ему дороги не заступил. Выбранная же кружевница послушно шла за ним, не отставая ни на шаг, а когда зазвучали первые аккорды новой мелодии, то первая же и подала руку.

– Сама приглашаешь меня на танец? – не удержался Киллиан.

Фейри плясали без оглядки на человеческую моду – куда музыка вела, туда они и следовали за нею. Эта девица держалась так же, хотя глаз по-прежнему не поднимала. Впору было засомневаться: от одной ли робости?

– Захотела и позвала. Что зубоскалишь? Без меня бы замёрз.

– Может, и замёрз бы, – согласился он, пытаясь вести в танце. Получалось скверно – девица упрямилась, да и ледок проскальзывал под ногами, как нарочно. – Любишь скрипку?

– Терпеть не могу. Плачет.

Киллиан посмотрел на кружевницу повнимательнее. Рука его лежала у неё на талии, и пальцы ощущали только холод снежных ниток, ни следа человеческого тепла. Но отчего-то легко было представить платье – синим, волосы – рыжими, щёки – румяными, а глаза… глаза – живыми.

«Любит она скрипку, – пришло вдруг осознание. – Только не эту, высокомерную и крикливую. А ту шальную, весёлую, что рил играет».

– Я не скажу белой госпоже, что узнал тебя, Шевонн.

Девица вздрогнула и сбилась с ритма.

– Что?

Скрипка всхлипнула, задыхаясь; пол под ногами стал страшно скользким, словно верхний слой ледка подтаял. И казалось уже, что не они кружатся в танце, а зал вращается вокруг них – вместе с фейри, цветами, смехом и серебряным туманом.

– Я не скажу, – мягко повторил Киллиан, глядя Шевонн в лицо – белое, бесцветное, потерянное. – Если я это сделаю, то белая госпожа прикажет тебе пойти к матери, и дело с концом. А через силу возвращаться – штука скверная… Нет, ты не отворачивайся, Шевонн. Дослушай. Я много видел людей, которые уходили под холмы. Иные были счастливы, другие – нет. Те, кто пошёл за кем-то, ради кого-то, хоть бы и ради себя, обретали многое. Те же, кто убегал, оставлял, прятался… Я не завидую им.

– Не понимаю, – упрямо поджала губы она.

Шаг, шаг, шаг, поворот – всё больше танец походил на человеческий. Шевонн по-прежнему не смотрела в глаза; но рукава её платья, раньше пышные, сейчас поникли, точно напитавшись водой.

– От себя убежать нельзя, – произнёс Киллиан негромко. Слова шли из глубины души – болезненная истина, которую познают лишь на собственном опыте; волнами накатывали воспоминания о маленьком доме посреди яблоневого сада, о сёстрах – и ещё почему-то об огромном старом тисе над омутом. – Слабости, горести и ошибки – всё человек забирает с собой. Даже если человеком быть перестаёт. У фейри своя боль, они тоже ведают одиночество и тоску. Поверь, Шевонн; мне ли не знать… Скажи, у меня тёплые руки?

Она резко отшатнулась, точно обжёгшись. С белых рукавов быстро-быстро падали капли; изящное кружево стекало на пол талой водой.

– Ты портишь моё платье, – сердито сказала Шевонн, кусая порозовевшие губы. – Не нужно мне никакое тепло.

– Хорошо, если не нужно, – ответил Киллиан, ощущая странное спокойствие. – Потому что если не сегодня, то больше ты никогда мать не увидишь. Не бойся, – повторил он, разворачиваясь. – Белой госпоже я ничего не скажу. Но пора бы её и разыскать.

Шевонн сделала ещё один шаг назад – и в тот самый момент туфельки у неё прямо на ногах треснули и рассыпались ледяными осколками. Она вскрикнула и упала, барахтаясь в ворохе юбок, как в сугробе. Из узких ступней, расчерченных глубокими царапинами, сочилась алая-алая кровь.

Тут же слетелись со всех сторон снежные кружевницы – сплошным потоком, белою рекою. Киллиан шёл сквозь них, точно продираясь через лютую метель, пока не уткнулся в арку, заплетённую тимьяном и клевером. Выдохнул, ощущая колючий иней на губах, привалился плечом… За тёмным проёмом начиналась дорога, что убегала далеко, вилась меж холмов – иди, покуда ноги держат, а до конца не дойдёшь. Из-за арки веяло поздним летом – спелой ежевикой, сухой травой и подступающим дождём.

– Ты, Флаэрти… следуй за мной, – донёсся шелестящий шёпот.

За поворотом мелькнул плащ из тисовых веточек, взметнулись от ветра локоны, багряные и золотые. Скрипичный плач затих, ноги запутались в хрустящей траве…

Кольнула прямо в сердце веточка-вилка, натянулась суровая нитка.

Охнув и схватившись за грудь, Киллиан встряхнул головой, чтобы сбросить морок. Проход остался уже десяти шагах позади, но ни единого звука из бального зала не доносилось. Ярко освещённое пространство за арочным проёмом напоминало распахнувшийся холм, хотя именно там-то и лежал человеческий мир. А дорога, петляющая под ногами, заводила всё глубже в земли фейри.

– Сюда, Флаэрти… – прошелестел женский голос.

Луна в небе дрожала, меняя форму, словно не могла определиться, какая нынче фаза.

Киллиан глубоко вздохнул, оглянулся по сторонам – и, раздвинув заросли вереска, протиснулся к большому гладкому камню вверх по склону, уселся там и решительно заявил:

– Если желаете говорить – говорите здесь, госпожа. Дальше не пойду.

– Почему же?

Вызывающе нахальная просьба её, похоже, развеселила.

– Потому что ещё хочу вернуться, – честно ответил он, косясь на светлый арочный проём, и тёплая летняя ночь рассмеялась, кажется, со всех сторон разом.

Белая госпожа проскользнула через густые заросли, как обычный человек проходит сквозь туман. Волосы её блестели от капель росы, лицо побледнело.

– Что ж, Флаэрти, – произнесла она певуче, и родная фамилия прозвучала, как чужеземное заклинание. – Исполнил ты, что хотел?

– И даже больше, чем думал.

– Интересно. – Девочка повела рукою, и травы изогнулись, переплетаясь; получилось нечто вроде низкого сидения. Спинкой стали высокие стебли наперстянки; багровые колокольчики горели в лунном свете ярче королевских рубинов. – Ни о чём просить меня не будешь?

Киллиан вспомнил растерянный взгляд Шевонн и тающие рукава её платья. К горлу подкатил ком – то ли от сострадания, то ли от недобрых предчувствий. Тисовая веточка под рубашкой царапалась в грудную клетку.

– Я – нет, – мотнул он головой неловко.

– Вот как? – удивилась белая госпожа, опускаясь на свой травяной трон, и нахмурила брови: – Айвор подучил?

Вопрос прозвучал неожиданно горько.

– Странно, если б я у него ничего за семнадцать лет не перенял, – пожал плечами Киллиан. – Но дело в другом. Я не могу решать за Шевонн, как ей поступить.

Глаза у белой госпожи странно посветлели, точно вокруг зрачка разлилось кипящее серебро.

– Да, в тебе сейчас так много от него, – растерянно обронила она. – Или ты всегда таким был, потому он тебя и выбрал… Нет, не выбирал, мне ли не знать. То была случайность; случайность и сострадание.

В затылке появился странный звон. Перед глазами замелькали картинки: чёрный омут; старый тис, склонённый над самой водою; отвратительные длинные чешуйчатые руки, протянутые из глубины.

«Когда это произошло?..»

Луна в небе, устав паясничать, мигнула и исчезла.

– Вы говорите загадками, госпожа.

– Другого не дозволено, – усмехнулась она. Взрослые ужимки у девочки выглядели жутковато. – В тебе так много от него! – вдруг повторила белая госпожа с затаённой болью и, мгновенно подавшись вперёд, прикоснулась кончиками пальцев к груди Киллиана. Даже сквозь рубашку и сюртук кожу обожгло ледяным холодом. – А он молчит, молчит, губит себя.

Звон стал нестерпимым, и рёбра точно сдавило.

– Я не понимаю! – Голос оказался чужой, хриплый.

– Вернись туда, где всё начиналось, тогда и поймёшь, – тихо посоветовала белая госпожа. – А впрочем… Я ведь могу решить твою судьбу и сама. Оставайся под холмом, Киллиан Флаэрти.

Последние слова прозвучали не просьбой – приказом. Травяной трон враз покрыла изморозь, высеребрила пурпурные колокольчики наперстянки. А девочка в тисовом плаще расправила плечи, откидываясь на спинку… и вдруг повзрослела. Выбелил иней сухие листья, тонким кружевом укрыл руки до локтя, словно перчатками. Посветлела кожа, снегом вспыхнули в лунном свете волосы, а сквозь полусомкнутые веки пробилось слепящее сияние.

«Вот почему её зовут белой госпожой».

– Оставайся со мной.

«Такие губы поцеловать можно раз в жизни, – подумал Киллиан оцепенело. Взгляд его точно примёрз к прекрасному лицу – ни моргнуть, ни вздохнуть. – Перед смертью…»

– Оставайся под холмом.

И казалось, что не было на всём свете никого, красивее её… кроме одного… кроме одного…

– Нет. Не могу, – сорвалось с языка.

Лицо белой госпожи исказилось; от неё дохнуло смертоносным, морозным гневом.

– Не пытайся завладеть его сердцем, – беспечно рассмеялся Айвор, тонкими женскими руками обнимая компаньона за плечи. Ледяное онемение сразу же схлынуло, смытое знакомым запахом волшебства, густо настоянного на тимьяне. – Этот мальчик воспитал сердце в себе своенравным, но верным. Колдовство ему не страшно.

Белая госпожа резко откинулась на спинку травяного трона, на глазах превращаясь обратно из женщины дивной красоты в девочку с волосами цвета золота и багрянца, облачённую в тисовый плащ.

– Ты помог ему. Хитро, не спорю…

– Нет, – перебил её Айвор, прижимаясь виском к щеке компаньона. Лепестки увядающей лилии обожгли холодом – но иным, влажным и живым. – Ты сама знаешь, что это не так, потому и сердишься. Как же, какой-то человечек отверг тебя!

– Сержусь? Ещё чего! – по-девчоночьи фыркнула белая госпожа и сощурилась, точь-в-точь как Нив перед тем как двинуть копытом в ухо.

Айвор вздохнул.

– Ты всегда такой была, любовь моя. Называешь меня хитрецом, а сама-то? – добавил он едко. – Готов спорить, это ты указала на меня троюродному братцу.

– А при чём здесь я? Ты у него украл ту колдунью, Морин. Вот сам и разбирайся теперь.

Услышав знакомое имя, Киллиан хотел спросить, та ли это Морин, но предостерегающий взгляд компаньона словно говорил: молчи.

– Да, да… Любимый твой способ: отвлечь соперника, схватить сокровище, перепрятать и сделать вид, будто ты ни при чём, дорогая сестрица.

– Глупые наветы! – рассердилась она, хоть уголки губ у неё и дрогнули, намечая улыбку.

– Ну, разумеется, – охотно согласился Айвор. – И вешние воды размыли моё святилище совершенно случайно. И золотой цветок, дарующий юность, сам собой убежал в твой сад, когда я отбыл в святилище.

– Не знаю никаких цветков! Но у меня в саду любым цветам лучше, чем у тебя в чащобе.

– А когда кто-то шепнул на ухо Тёмному, что я-де слишком часто бываю у его господина, и мне пришлось срочно, гм, навестить дальних родичей, моя возлюбленная сама попросилась к тебе в свиту.

– В мою свиту любая девица почитает за честь попасть! И не девица – тоже.

– А моё святилище в южных землях?

– Я там не бывала!

– А моя серебряная арфа, которая сама поёт?

– Мне её подарили!

– А мой лю… – Айвор скосил взгляд на компаньона и сам себя оборвал: – Впрочем, довольно о старом. Зачем тебе Киллиан? В твоей свите ему не место. Мужчины не вяжут кружев.

– Зато ему место под холмом! – страстно воскликнула белая госпожа, и глаза её вновь засияли расплавленным серебром. – Слышишь ты, Флаэрти? – обернулась она к Киллиану и пронзила его пристальным взглядом, от которого в груди становилось тесно. – Будет война!

Айвор вздрогнул всем телом. 

– Молчи.

– Не стану, – дерзко ответила сестра, и не посмотрев на него. – Слушай меня, Флаэрти. Много войн знает этот свет, много ещё познает. Но три из них – величайшие: война Железа, война Огня и война Небес. И каждая может землю обратить в бесплодную пустыню, но оживёт земля. И лишь одна из трёх войн прахом всё развеет… Слушай дальше, Флаэрти, – голос её стал певучим, сильным, и уже даже Айвор не смел её прерывать. – Я спала, и земля шептала, и горьки были её слова: иным погибнуть от огня, иным – от разбитых небес, а мне – от железа. Люди копали железо, и люди копили железо, и коптили его, и пропитали порохом и ядом. Железо взлетит к небу, железо дождём прольётся, железо прошьёт землю, и не будет ни клочка, где бы укрылся народ холмов. На железной земле только людям жить, железные дома строить. Но не нам. Не нам…

Белая госпожа говорила – ровно, сильно, страшно, и чем дальше, тем хуже становилось Киллиану. Словно наяву он видел чудовищные тени в небе, и рельсы, раздирающие холмы, машины – и железный дождь, от которого не скрыться ни келпи в реке, ни кербу в скалах, ни вилье в небесах. И мир после железного дождя – иной, пустой, уставший… без волшебства. Без фейри.

Мир для одних лишь людей.

– Не слушай, – мягко произнёс Айвор и ладонями прикрыл ему уши. – Это не твоё горе. И не спрашивай ни о чём. Не к добру человеку узнать, что будет.

В другое время Киллиан послушался бы и промолчал, но сердце рвалось на части, точно бумажное. И потому он отвёл узкие ладони от своих ушей и обратился к белой госпоже:

– Есть ли способ избежать войны?

– Совсем? Для людей – нет, – покачала головой девочка. – Но для нас есть три пути. Остаться – и раствориться среди людей. Стать печалью в осенних ветрах, огнём в небесах на закате, горькой морской водой… Так гнев железа уймётся раньше. Не тридцать лет – три года идти железному дождю. Другой путь – сбежать. Туда, где смерти нет и времени тоже нет… и пусть люди сожгут друг друга в трёх великих войнах.

Она умолкла.

Киллиан сглотнул насухую. Голова у него кружилась, словно он готовился шагнуть на шаткий мостик над бурными волнами и острыми скалами.

– А… третий путь?

Белая госпожа усмехнулась недобро и кивнула на брата:

– Пусть он тебе расскажет. И объяснит заодно, отчего он раньше мог с места горы движеньем ресниц сдвигать, а нынче ему нужен его же собственный старый медальон, чтоб колдовать понемножку. Узнай, почему он мог раньше по одному лишь капризу становиться озером, ветром, луною, а теперь без речной лилии госпожи ручьёв и долин не способен даже обернуться девицей. Спроси его, Флаэрти, почему у него раньше святилищ было, что маков на лугу, а нынче один тис над омутом стоит, и тот наполовину засох. Спроси его…

– Довольно, – повысил голос Айвор и, ухватив компаньона под локоть, потащил к дороге. – Мы и так здесь задержались. Кстати, сестра, – улыбка его стала злой. – К тебе тут твоя кружевница бежит. Видно, что-то ей нужно.

Киллиан вытянул шею, пытаясь взглянуть поверх вересковых зарослей. Сухие стебли царапали кожу; пахло землёй, измученной долгой жаждой, и подступающим дождём. Стало холоднее. От светлой арки, за которой виднелся бальный зал, бежала по дорожке, спотыкаясь, Шевонн – босоногая, в изорванном платье, заплаканная. Айвор заставил компаньона отступить и затаиться в вереске, пока она не пронесётся мимо, а затем потянул вперёд ещё быстрее. А позади горел, взлетал к чёрному небу девичий надломанный голос:

– Белая госпожа, возлюбленная госпожа, отпусти меня, отпусти хоть на одну ночь, дозволь попрощаться…

Через дворец Айвор прошёл, не замедляя шага, слетел по ступеням, звонко цокая каблуками, втолкнул компаньона в карету – и заскочил сам, захлопнув дверцу. Расправил юбки, уселся в дальний угол – и уставился в окно.

Карета медленно, натужно стронулась с места – и покатила. Сперва по мостовой, затем по верхушкам деревьев, по облакам…

Киллиан уткнулся взглядом в собственные колени. Его никак не отпускали последние слова белой госпожи. Они отчего-то прозвучали страшнее, чем даже предсказание долгой войны.

«Спроси его…»

– И как? – негромко произнёс Айвор, не поворачивая головы. – Спросишь?

Киллиан с трудом поднял глаза на компаньона, разомкнул губы…

Карета покачивалась на облаках так, что стало даже немного укачивать.

– Как ты думаешь, твоя сестра отпустит Шевонн к матери?

Айвор рассмеялся, по-женски звонко:

– Отпустит. И не на одну ночь, а до самой весны. Сестрица моя слишком добрая, хоть и пытается выглядеть суровой. Снега не губят землю, но сохраняют её, укрывая от морозов.

– А… Морин? Что у неё за дела с твоим кузеном? – продолжил Киллиан.

Нужный, правильный вопрос плясал на кончике языка, но выговорить получалось только сущую ерунду.

– У них Игры, – непонятно объяснил Айвор. – Сил, чтоб сбежать, Морин хватило, а вот спрятаться… Тут я помог.

– Получается, ты могущественней кузена?

Он всё-таки спросил – хоть и немного иначе. Но Айвор понял правильно.

– Сейчас – нет. А теперь мой черёд задавать вопросы, – понизил голос он – и вдруг посмотрел на компаньона искоса… Нет, не посмотрел – ожёг взглядом: – Сестру мою ты отверг. А со мной ушёл бы под холм?

Чёрным зеркалом блестели волосы в лунном свете; кожа была нежнее и светлее яблоневого цвета, губы – пьянее и ярче вина, а глаза – темнее омута. Киллиан смотрел – и себя терял, но вымолвить «да» так и не смог. Одно слово сковало ему губы, точно печать:

«Фэй».

Айвор опустил ресницы.

– Насколько было бы проще, – проговорил он с глухой тоской, – если б с самого начала я был таким. И выбирать бы не пришлось, верно, друг мой?

Колдун-фейри тряхнул волосами; речная лилия выскользнула из смоляных прядей – и он снова обернулся собою. Киллиан не знал, как теперь смотреть на него, и снова уткнулся взглядом в колени.

– Ну, конечно, – проворчал он. – Никаких тебе карточных долгов и девиц. Правда, и хлопот бы прибавилось: кто б тебя замуж взял, с таким-то характером? И на приданное пришлось бы копить, вдобавок к сестриному… Нет, дорогой компаньон. Оставайся лучше собой. Карточные долги я как-нибудь переживу. 

Айвор недоумённо оглянулся на него – и вдруг рассмеялся, легко и искренне. И то холодное, тяжёлое, горькое, что навалилось на Киллиана после слов белой госпожи, отступило, рассыпалось, как ледяные башмачки на ногах у Шевонн. 

– Война или не война, а я тебя не оставлю, – заявил Киллиан уверенно. – И защитить сумею. Если надо будет, возьму у дяди О’Рейли второй револьвер.

– Какая храбрость, мой прелестный друг, – усмехнулся Айвор, глядя на туманную дымку за окном. – Посмотрим, останется ли она при тебе, когда Нив начнёт выговаривать за опоздание к ужину.

– Это совсем другое дело!

Край облаков слегка порозовел; видно, уже поднималось солнце. Переругиваясь шутливо с компаньоном, Киллиан мрачно думал, что обещание-то он дал, а как сдерживать – не знает.

«Может, последовать совету белой госпожи? – пронеслась мысль. – Вернуться к началу… Что бы это значило?»

Карета неспешно катилась по облакам; источала слабый щекочущий аромат речная лилия, что медленно увядала на скамье. Время утекало – неспешно и неотвратимо, изменяя мир. Так вращает мельничное колесо речной поток, перемалывая зерно. Ничего не исчезает бесследно; одно превращается в другое…

– Я не хотел бы жить в мире, где нет фейри, – сказал вдруг Киллиан неожиданно для самого себя, и щёки у него вспыхнули. – Он будет, ну… какой-то пресный.

Айвор прищурился с хитрецой:

– Похоже на признание в любви.

– А пусть бы и так! – ответил Киллиан, сгорая от смущения, но взгляда не отвёл.

Колдун-фейри долго смотрел в ответ, а затем наконец улыбнулся:

– Значит, выбор всё-таки есть.