Глава 8. СЛАЩЕ ЯДА

С чужаками и странниками большой город неласков. А поздней осенью, в преддверии зимы, особенно. Даже бывалому человеку сложно отыскать здесь три вещи: безопасный ночлег, сытный ужин и работу по душе.

Впрочем, если крышей над головой и всевозможными деликатесами Киллиан без труда обеспечил драгоценную кузину, то подходящего занятия найти никак не мог. Никакие связи не помогли, хоть многие из прежних клиентов и готовы были пособить. Да только в шляпной лавке хозяин оказался скверный, часто колотил провинившихся девиц линейкой, и молоденькие запуганные продавщицы старательно прятали синяки на руках. На ткацкую фабрику работниц брали охотно и без рекомендаций, да только трудиться там пришлось бы с утра до ночи, на износ. Немолодая кружевница, родственница Уэни по мужу, с удовольствием наняла бы Фэй, но о деньгах там речи не шло – за хлопоты по хозяйству она пообещала платить секретами мастерства.

Словом, обрадовать кузину доброй вестью никак не получалось. И поиски так бы и не увенчались успехом, если б не компаньон.

– Радуйся и хвали меня, Флаэрти, – весело заявил он, в буквальном смысле сваливаясь на голову посередине улицы одним пасмурным холодным днём, таким туманным, что рыжий лис не увидал бы своего хвоста, если б обернулся. – Я нашёл место для нашей хорошенькой девочки.

Вот уж кому любое ненастье было нипочём! Притихли дожди, обратились ледяной сыростью; стали появляться на лужах прозрачные, леденцово хрустящие корочки; взлетел в цене хороший глинтвейн и глёг в пабах. Но Айвор даже не подумал сменить летящие шелка на что-то потеплей. Лишь изредка, например, как сейчас, накидывал он поверх сюртука или рубашки серебристо-чёрный мех неведомого зверя – исключительно для красоты.

– Веди себя нормально, люди смотрят, – проворчал Киллиан, с трудом удерживаясь, чтобы не чихнуть. Мягкие ворсинки щекотали нос и губы, лезли в рот. Меховая накидка источала слабый цветочный аромат, как если бы фиалка распустилась во мхах. Зверем не пахло совершенно. – И хватит молотить меня сапогами по спине.

– Скучный ты, – хмыкнул Айвор, но всё-таки перестал болтать ногами, а потом соскочил с чужого плеча, невесомый и тёплый, мазанув напоследок рукавом по щеке. – Даже не спросил, что именно я припас для нашей рассудительной малютки.

Киллиан подавил вздох облегчения. Каждый раз, когда компаньон называл Фэй О’Коннор «малюткой» или «девочкой», на душе становилось легче: любвеобильного фейри интересовали пусть и невинные, но всё-таки девицы, а не дети. Надолго, правда, спокойствия не хватало, так как дома он вновь начинал то рассыпаться в сомнительных комплиментах, то касаться невзначай, точно дразня…

…вот только кого? Её – или?..

– Знакомый колдун согласился взять Фэй в подмастерья? Партнёру по карточному столу требуется служанка? Или паб, где ты по вечерам пропадаешь, ищет подавальщиц?

– Мимо! – весело откликнулся фейри и, обогнав спутника на несколько шагов, на ходу обернулся. – Но первое предположение очень близко. Не подмастерье, а помесь ученицы со служанкой, и не колдуну, а библиотекарю.

– И как же ты на него вышел? – поинтересовался Киллиан без восторгов.

По правде говоря, ему вовсе не хотелось, чтобы Фэй устраивалась на какую-то там работу. В бедных семьях, разумеется, каждая пара рук была на счету. Девчонки с малолетства начинали торговать кресс-салатом или цветами на площади. Те, что постарше и поумнее, нанимались в лавки или шли в услужение. Кто-то работал на фабрике, кто-то заворачивал на плохую дорожку… При более состоятельных родителях с хорошими корнями девицы учились в пансионах, а затем становились гувернантками. Обеспеченные же люди могли оградить своих дочерей от тягот и оставить дома – обучить наукам, ведению хозяйства и выдать замуж за достойного человека. Если очень-очень повезёт, то даже и по любви.

Денег, несмотря на постоянные загулы Айвора, хватало. Беда была в том, что сама Фэй категорически не хотела оставаться в четырёх стенах и жить за счёт благородного кузена.

– Что-то ты слишком мрачен сегодня, Флаэрти, – упрекнул его фейри, игнорируя последний вопрос. – Красотка какая-нибудь отказала? Или просто замёрз и проголодался? В любом случае, поспешим домой – Нив и отогреет, и накормит, и развлечь тебя она тоже не против будет, думаю… За что?!

– За сплетни, подстрекательство и злословие, – буркнул Киллиан, потирая горящую после оплеухи руку и ускоряя шаг. Волосы компаньона почему-то обожгли крапивой, хотя прежде на ощупь были мягче тумана, легче паутины. – Если бы Нив тебя слышала, то что бы сделала, думаешь?

– Дала б копытом в лоб. Или заржала бы. Смотря какое настроение, – отмахнулся Айвор и повторил рассеянно: – Скучный ты.

Киллиан нахмурился, вздёрнул до ушей жёсткий воротник пальто, надвинул кепи на лоб и быстрей пошёл вниз по улице. Подошвы проскальзывали на мокрой брусчатке. Холодный туман сгустился настолько, что дышать становилось трудно, словно он застревал в горле водянистым комком. За белёсой завесой расплывались очертания домов, и колонны было не отличить от ниш. Редкие окна светились грязным желтоватым или мертвенным голубоватым светом. Цоканье лошадиных копыт, скрип тележных осей, человеческие шаги – всё казалось таким приглушённым, далёким…

Не сразу стало ясно, что компаньон за ним не идёт.

– Айвор?

Силуэт фейри колебался за полотном тумана – огонёк на ветру, лист на воде. Распущенные волосы плыли по воздуху, то поднимаясь, то опускаясь, точно по воле невидимого течения; ни дать ни взять утопленник на дне морском. Но голос звучал ясно, как собственная мысль или шёпот на ухо посреди ночи.

– Подойди сюда, счастье моё.

Он произнёс это настолько обыденно и бесцветно, без намёка на привычный флирт или язвительность, что спорить сразу расхотелось.

– Что ещё?

– Посмотри, – кивнул Айвор на полузаросший сад, что начинался в нешироком проулке между старыми домами, а чуть дальше раскидывался во всю ширь, царапая низкие облака чёрными ветвями яблонь. – Что ты видишь? – указал он под деревья.

Жухлая трава от сырости улеглась на землю, набухла, переплелась лохматым ковром. Кое-где проглядывали желтовато-зелёные листья, обожжённые холодом: шалфей, клевер, земляника… Седые от лишайника стволы укрывал цепкий плющ.

– Вроде бы ничего, – пожал плечами Киллиан и собрался было уже отвернуться, как заметил краем глаза яркие пятна – синий, белый, жёлтый, фиолетовый. – Погоди, вон там цветы какие-то… или нет?

Пятна опять исчезли. Он зажмурился на секунду, затем уже намеренно повернулся вполоборота – и мелькнуло что-то снова.

– То видишь, то нет, значит, – так же задумчиво сощурился Айвор. – А ты у нас по-прежнему чист и нетронут.

Тема была неудобная, особенно для разговоров посреди улицы.

– Не понимаю, о чём ты.

– И не надо, – мягко улыбнулся компаньон и, перебросив край накидки через плечо, светло улыбнулся: – Возвращаемся домой, мой милый друг. Нив и правда ждёт, и не только она.

На следующий день, Киллиан, прихватив чересчур молчаливого компаньона, направился в библиотеку, дабы самому убедиться, что место для Фэй без подвоха.

Приняли их, как ни удивительно, сразу. Нанимателем оказался учёный муж весьма почтенных лет по имени Эндрю Фоксгловз. Выглядел он слегка эксцентрично – высокий, тощий, сутулый, в мятой чёрной хламиде до пола, на которой виднелись рыжевато-серые пятна архивной пыли. Длинные седые волосы были подколоты на затылке и частью убраны под крохотную шапочку. Прежде много лет он преподавал в колледже, затем ушёл, сохранив тем не менее звание. Последние месяцы бывший профессор искал доверенного помощника для работы в библиотеке. Платить обещал щедро. Казалось бы, любой вчерашний студент был к его услугам, если б не страх, что ученик через несколько лет интригами или подлостью займёт место наставника.

– Нынче молодые стариков не уважают, нет, – вздохнул профессор Фоксгловз, когда Киллиан поинтересовался, отчего почтенный профессор так решил. – Думают, что если кто-то начал имена забывать и чай путать с супом, то такой человек на свете не задержится. А я, между прочим, все книги у себя наперечёт знаю. И, бывало, когда ещё лекции читал, всех поэтов мог от Сенхана и до наших дней перечислить, да… – добавил он с искренней обидой и махнул рукой: – Пустое, впрочем. Но женщин, хвала всем святым, преподавать покуда не берут. И с библиотеками управляться – тоже. С другой стороны, если девица грамоту знает и не ленива, то с работой помощницы справится без труда. В конце концов, ленивей и глупее студента существа не сыскать, а ведь становятся как-то бывшие студенты профессорами, так? – заключил он.

– Резонно, – ухмыльнулся Айвор. – Как, добрый друг, возьмёшь себе в помощницы нашу девицу? Она не подведёт, обещаю.

– Если вы, сэр, за неё ручаетесь, то я отказать никак не могу, – кивнул профессор умиротворённо. – В знак старой дружбы. 

Прозвучало это крайне загадочно. Но, похоже, ни фейри, ни его немолодой приятель не собирались рассказывать, где и когда они познакомились. Киллиан настаивать не стал: будущий наниматель Фэй ему приглянулся и без всяких дознаний. Оплату положили щедрую, полфунта в неделю, но с учётом того, что помощница будет не только в библиотеке работать, но также делать травяной чай по особому рецепту раз в два часа и приносить каждый день домашнее печенье с мёдом и ягодами.

– Ах, да, едва не позабыл, – спохватился профессор, когда компаньоны собрались уже уходить. – Скажите, эта ваша девица, мисс О’Коннор, строгих моральных устоев? Есть ли у неё, гм, друг сердечный? Или, может, она просватана за кого-то?

Киллиан от неожиданности растерялся, онемел. Айвора же подобными вопросами смутить было трудно.

– О замужестве Фэй рано думать, да и решать теперь Флаэрти – он ей за старшего брата. И, поверь, её точно легкомысленной не назовёшь, – уверил он старого друга. – Для девицы из провинции она более чем осторожна. И разумна: неделю назад я попытался войти к ней в спальню и обнаружил, представь себе, железный прут над дверью и рябиновый букет у кровати.

Профессор Фоксгловз рассмеялся было, но смех быстро перешёл в кашель.

– Вы не меняетесь, сэр, нет, – улыбнулся старик наконец, оправившись. – Что ж, завтра жду мисс О’Коннор к условленному часу. Надеюсь, она, гм, пунктуальна.

– Она не опоздает, – фыркнул Айвор. – А почему ты спросил о моральных устоях? Прежде такая ерунда тебя не волновала.

Профессор наклонил голову; под глазами сразу же залегли тени, а глубокие морщины стали ещё резче.

– Ничего особенного, сэр, – махнул он костлявой рукой. – Просто, видите ли, я уже нанимал одну девицу полгода назад. Весьма разумную, внучку моего приятеля, также профессора, да. Но не прошло и месяца, как она сперва влюбилась в какого-то проходимца и стала крайне рассеянной. То и дело роняла: «Ах, когда же я его увижу». А затем и вовсе слегла от сердечной тоски. Но если мисс О’Коннор и впрямь успешно противостоит вашим чарам, сэр, то беспокоиться не о чем, нет.

На улице Айвор сделался ещё более задумчивым и отстранённым, чем накануне. А когда вернулся домой, то первым делом подозвал Нив и приказал:

– Завтра проводишь Фэй к профессору, прямо до порога. И встретишь, когда она возвращаться станет, ясно?

– Ясно, отчего ж нет, – охотно кивнула келпи-полукровка. Новая обитательница дома ей приглянулась. – Только я завтра на рынок скакнуть хочу, одно копыто здесь, другое там, как батяня говорил. Может, чего повкусней прикупить? Ну, для весёлости. А то хмарь такая на улице, сил нет, аж зубы с тоски сводит.

– Купи, – разрешил Айвор великодушно. И добавил: – А ещё поспрашивай у торговок и других заядлых сплетниц, не было ли странных слухов о девицах в последнее время, не поздней месяца.. Например, что кто-то с ума сошёл, утопился от любви или зачах.

– Языком почесать я завсегда рада, – согласилась Нив. – Всё сделаю. Ну, мы, что ли, к ужину накрывать на стол будем? А то остынет рагу-то.

– Накрывай и Фэй помогать позови, – посоветовал Айвор. Как только полукровка ускакала на кухню, стуча босыми пятками не хуже подков, он попытался клочком дыма просочиться обратно за дверь и затеряться среди туманов, но не тут-то было.

Киллиан крепко ухватил его за край сюртука:

– Постой. Почему ты дал ей такое странное поручение? Фэй в опасности?

– Какой огонь в глазах, какой высокий порыв! – в притворном восхищении хлопнул фейри длиннющими ресницами. – Волнуешься о благополучии кузины?

В груди отчего-то стало тепло.

– Конечно, – ответил он, стараясь не выдавать замешательства. – Как ты сам выразился, я ей за старшего брата.

– Старшие всегда по пустякам волнуются, – протянул Айвор, кажется, несколько разочарованно. – Если будешь потакать своим тревогам, то превратишься в грузного ревнивца с усами до самых ушей. Фу. Не бойся, ничего твоей малютке кузине не угрожает. Но город большой, соблазнов много – пускай сперва в надёжной компании походит.

За долгие годы Киллиан изучил компаньона лучше, чем собственное отражение в зеркале.

– Лжёшь ведь.

– Лукавлю, – усмехнулся фейри и дёрнул плечом, пытаясь освободиться: – Пусти. Хочу прогуляться. Чувствую, в картах мне сегодня повезёт.

– Никуда ты не… – начал было он, однако договорить не сумел.

Айвор вдруг резко наклонился к компаньону, близко-близко, едва ли губами не соприкасаясь, и замер, стыдливо опустив ресницы. Киллиан шарахнулся, как если б ему предложили раскалённую сковородку поцеловать, и плюхнулся на пол – естественно, выпустив полу сюртука. Фейри бессовестно расхохотался, выскочил за дверь и был таков.

– Да чтоб эта зараза…

У спуска в кухню деликатно кашлянули.

Фэй стояла на верхней ступеньке, скрестив руки на груди. Скулы мягко розовели.

– Не сердись на него, милый кузен, – попросила она сочувственно. – Вряд ли он желает вам плохого. Просто шутит по-своему.

– Знаю, – вздохнул Киллиан, поднимаясь и отчищая по возможности брюки. – Я привык. Он всегда таким был.

– А долго вы его знаете?

– Хм… Шестнадцать лет. Или уже семнадцать? – всерьёз задумался он.

На лице Фэй лестное сочувствие сменилось унизительной жалостью.

Вернулся Айвор в четвёртом часу. Вихрем прошёлся по комнатам, перебудил всех, кого можно. Спросонья Нив цапнула его зубами за руку, оставив глубокий отпечаток лошадиной челюсти. Чуть позже к укусу прибавились ожоги от рябины. Так что в спальню Киллиана, последнюю на этаже, он завалился в самом что ни есть мерзком расположении духа. Уютная, нагретая за несколько часов перина подло взбрыкнула и вытряхнула хозяина из кровати. Дождавшись, пока осоловелый от недосыпа компаньон немного придёт в себя, Айвор злорадно сообщил, что проиграл тринадцать фунтов, а затем вспорхнул на потолок, где и уснул, завернувшись в чужое одеяло.

С полчаса Киллиан сомнамбулой бродил по дому в поисках запасного пледа, но так и не нашёл, а потому вынужден был довольствоваться непросохшим плащом. И до самого рассвета страшно мёрз, то проваливаясь в полудрёму, то пробуждаясь…

И, разумеется, проспал всё на свете – до полудня, когда Фэй давно ушла на работу.

– Да уж, – пробормотал Киллиан, щурясь на часы. По телу разливалось сонное тепло. – Не вышло у меня с родственным напутствием.

Отсыревший плащ за ночь исчез, а его место заняла длинная меховая накидка – серебристо-чёрная, невероятно мягкая. От неё слабо пахло тимьяном и цветочным мёдом. На полу у кровати стояло блюдо, полное диких ягод – ежевика, малина, земляника, чёрная бузина, голубика, вишня…

«Задабривает, – подумал Киллиан, тоскливо кутаясь в меха и таская с блюда ягоды по одной. – Подлизывается, чтоб не отхватить нагоняй за проигрыш… Коварный».

Хорошенько разозлиться на компаньона он так и не сумел – и со вздохом вытащил из тайника деньги, отложенные на подарок милой кузине к Рождеству.

Бессовестный фейри обнаружился в гостиной, на столе, с чашкой кофе и свежей газетой.

– О, Флаэрти! Как спалось? – бесстыже поинтересовался он. – Что там у тебя?

– Тринадцать фунтов, – вздохнул Киллиан, присаживаясь за стол и соображая, где бы достать нормальный завтрак. По всему выходило, что Нив умчалась провожать Фэй и до сих пор не вернулась, а значит рассчитывать на горячие картофельные оладьи нечего. – На оплату долга.

Айвор выгнул брови и звонко расхохотался:

– Какой ты сегодня покладистый! Забудь, я пошутил насчёт денег. Лучше перекуси чем-нибудь поскорее, пока Нив не вернулась. Не исключено, что нам придётся целый день провести на ногах.

Киллиан посмотрел на деньги, затем на компаньона… и подумал, что без долгов в любом случае приятней, чем с ними. А значит, лучше оставить множество нелестных слов об особенном чувстве юмора фейри при себе.

– На ногах, значит… Это как-то связано с тем поручением, что ты ей давал?

– Напрямую, – не стал отпираться он, затем оглянулся и прищёлкнул пальцами. Издали донёсся звон стекла, а потом – топот маленьких копытец. – Я попытался разузнать по-своему и наткнулся на нечто любопытное.

Киллиан хотел уточнить, на что именно, но не успел – в гостиную ворвался поднос, гружённый пластами копчёной утятины, хлебом, сыром и крепкими осенними яблоками. Следом изящно прогарцевал чайник, исходящий паром, и глиняная кружка с отбитой ручкой.

Айвор досадливо цокнул языком:

– Надо же, угол задела. Поаккуратнее нельзя было? – укоризненно поглядел он на кружку. Та виновато потупилась, едва не расплескав чай. – Ладно, сойдёт. А ты ешь, ешь, друг мой, времени не так много.

И действительно, не прошло и десяти минут, как явилась Нив с полной корзиной. Из-под салфетки многозначительно свисало осминожье щупальце – вялое, розово-серое.

– Ну, значит, поспрошала я! – заявила келпи сходу. – Такого, чтоб кто-то прямо убился с тоски, не бывало. Но вот Мэри Суини рассказывала, что дочка зеленщика убежала с кем-то на той неделе. Как в реку канула, говорят. Ну, так я в реку нырнула, там на дне поспрошала тоже – никто никакой Мэри не видал. Ни тута, ни вниз по теченью.

– Интересно, – глаза у Айвора хищно потемнели. – А ещё?

Нив хищно раздула ноздри и ткнула пальцем в осминожье щупальце:

– А ещё нашла я одну девицу. Вялую, как вот этот гад морской. Помните, я вам про мелкого Грегори Фланагана сказывала? Ну, мальчишка, вихрастый такой, сапоги на углу чистит? Который ещё по осени корриган в глаз подковой засветил? Так вот, у него сестрица есть старшая, Агнесс. Нрав у ней крутой, ажно ух! А взгляд – у-у-у! Прямо как у батяни моего с похмелья. Так вот, эта Агнесс третий день из дому не выходит, плачет жалобно и цветочки какие-то нянчит. А я вот что смекнула, – сделала Нив многозначительную паузу. – Нынче-то откуда цветам взяться?

– Из-под холмов, – откликнулся Айвор. Губы у него презрительно скривились. – Кажется, я знаю, с кем мы имеем дело. Как, очаровательный мой друг, ты готов поработать бесплатно?

– Спрашиваешь, – натянуто улыбнулся Киллиан.

Под рёбрами неприятно закололо. Обычно компаньон был всецело на стороне фейри, что бы они ни творили. Ведь в природе келпи – топить людей, пэдфутов – запугивать, а дуллаханов – предвещать смерть и несчастья. А если так, то за что их порицать? Попался – сам виноват, в следующий раз умнее будешь… если выживешь. Но вот смертные – другое дело. Их никто не заставляет лгать, подличать и убивать.

Сейчас же Айвор выглядел так, словно на порог к нему заявился дальний родственник – пьяница, попрошайка и вор в придачу, который денег назанимал от лица семьи, а возвращать не хочет. Того гляди, соседи пальцами начнут тыкать и перешёптываться за спиной…

Потом не отмоешься.

По рассказам представлялось, что Фланаганы живут бедно, едва ли не впроголодь. Но их дом, притулившийся на самой окраине, в полутора милях от рынка, выглядел крепким и опрятным. Он был сложен из камня и покрыт слоем соломы толщиной около трёх футов. Внутри было три жилых комнаты, кухня с древним-древним очагом и большой подвал, где хранились припасы и ненужная утварь.

– О, любопытно, – улыбнулся Айвор, увидев примечательную крышу ещё издали. – Похоже, раньше здесь жили хорошие люди. По крайней мере, слово благодарности и добрые чары они когда-то заслужили. Видишь солому, Флаэрти? Готов спорить, она будет постарше прадеда семейства, но сгниёт разве что при внуках бедняжки Агнесс… Если та выживет, конечно. 

Окончание фразы прозвучало неприятно, будто налип на нёбо мокрый песок, и накрепко засело в памяти.

«Можно ли умереть от любви?»

Слова эти вертелись в голове всё время, пока уговаривал Киллиан хозяев пропустить его в дом, и позже, когда хромой, высохший едва ли не до костей вдовец, мистер Фланаган, рассказывал о постигшей семейство беде, а бабка О’Шэй мрачно глядела из дальнего угла кухни. Старшие сын и дочь, Хьюз и Бетти, были на заработках – один в доках, другая в платяной лавке; дед ушёл рыбачить к морю. Дома оставались лишь калечные и больные… И Агнесс, отцовская любимица, чьё заунывное бормотание доносилось из маленькой, самой светлой комнаты.

– Давно ваша девица не в себе? – спросил Айвор, недовольно поглядывая на подкову над входной дверью, вероятно, ту самую, которой храбрый Грегори приложил по осени любвеобильную корриган.

– Третьего дня захворала, – откликнулся мистер Фланаган столь же нелюбезно. – Не пойму, какой вам с этого интерес, мистер.

– Семейные дела, – обворожительно улыбнулся фейри, обнажая слишком острые и белые для человека зубы. – А цели – самые благородные, поверьте, что для меня большая редкость. Как, позволите взглянуть на больную?

– А чего на неё глядеть? – нахмурился Фланаган. – Лучше бы того поганца сыскать, который…

– Ронан! – хрипло прикрикнула из угла бабка, едва не повалившись с сундука. Её всклокоченные волосы до сих пор были рыжими, хоть и с изрядной долей седины. – Хватит артачиться. Не видишь, что ли, кто пришёл?

– Вижу, что горе пришло, – пробормотал он, однако поднялся, опираясь на корявую дубовую клюку. – Которому лучше б на порог не заявляться.

Сказал – и глянул на Айвора в упор из-под насупленных бровей, снова замирая. Тот даже не шелохнулся, продолжая улыбаться безмятежно и с той неявной угрозой, что таит холодное и неукротимое подводное течение, сокрытое гладью морской.

Бабка О’Шэй смотрела на это четверть минуты, а затем сползла с сундука, на ходу кутаясь в драную белую шаль, и проковыляла, сгорбленная, мимо сына, ткнув его в грудь кулаком.

– Ишь, выставился, – прошамкала она, яростно сузив глаза – столь светлые и мутные, что издали они больше напоминали бельма. – Не серчайте, господин добрый. Я вас провожу к Агнесс, да спасёт Святая Дева её душеньку…

На полушаге бабка запнулась, и Айвор – вот диво! – бережно подхватил её под локоть.

Проходя по дому уже во второй раз, Киллиан заметил множество оберегов, припрятанных то тут, то там – хитрые узлы из шнурков красных и зелёных, затейливая вышивка по углам салфеток и покрывал, потайная резьба на дверных косяках… Некоторые из них поддавались опознаванию, иные же были незнакомы. Около узкого окна, сквозь которое виднелся край соломенной крыши, Айвор остановился, побуждая замереть и бабку О’Шэй.

– Прежде чем мы зайдём к Агнесс, позвольте спросить кое-что, – произнёс он со странной, потерянной нежностью в голосе, которая вряд ли относилась к старухе. Длинные и бледные пальцы его огладили резной узор на оконной раме. – Кто зачаровал для вашей семьи этот дом и когда?

Полуслепые глаза старухи точно подёрнулись голубоватой дымкой.

– Я-то не помню, да и куда мне помнить… А вот мать моя сказывала, что как-то у лачуги её деда, тесной, как пустой орех, остановилась девочка и попросила напиться. И так сталось, что никакой воды не было, а был только кувшин молока, который соседи на ужин одолжили. Мать моя возьми да и вынеси его. Девочка выпила всё одним глотком, а потом и говорит: «А что это у вас крыша худая?». Мать в ответ: «Да какая есть, не жалуемся». Девочка улыбается: «И впредь жаловаться не станете, моё вам слово». И пропала. А на месте дедовой лачуги сей же миг воздвигся крепкий дом, крытый белой соломой. Нонеча она потемнела, спору нет, но ни дождинки по сию пору не пропускает.

Бледные пальцы вновь очертили узор, теперь уже ласково, задумчиво.

– А как она выглядела, эта девочка? Ваша мать не рассказывала?

– Говорила, – дёрнула подбородком старуха, и голос у неё стал ниже и напевней, словно она подражала кому-то. – Девочка лет двенадцати отроду. И кожа у неё белая, что молоко, а волосы золотые с багряным, как солнце на закате, и один глаз голубой, а другой зелёный. А плащ у неё был из тисовых веточек и паутины.

Уголок рта у Айвора дёрнулся.

– Понятно. Как чувствовал… – Он отступил от окна. – Не время, впрочем. Веди дальше. Красавица Агнесс ждёт.

Однако с «красавицей» галантный компаньон перестарался.

Возможно, когда-то старшая из дочерей Фланаган и была миловидной, но не теперь. Волосы её, светло-рыжие, как пшеничное поле в свете костра, спутались паклей. За три дня без еды и питья проступили кости в вырезе платья; оно болталось, как на колу, и было измято и перепачкано. Лицо потемнело от горя. Агнес сидела у окна, раскачивалась, то и дело ударяясь о стену плечом, и тихо-тихо приговаривала:

– Вернись, вернись, сыграй ещё…

Киллиан ступил было в комнату, но отшатнулся. Весь пол оказался усеян мёртвыми цветами: хрупкие стебельки, сморщенные лепестки – белые, жёлтые, лиловые, голубые…

– «Сердечное избавление», – произнёс тихо Айвор, придерживая компаньона за воротник. – А ещё – «сердечный восторг», и «три лица под капюшоном», и «любовь-во-тщете». Вы, люди, кажется, называете её трёхцветной фиалкой, друг мой. И растёт она там, где проходит мой названый брат, которого я бы тысячу лет не видал.

– Почему же? – вырвалось у Киллиана.

Агнесс словно бы и не заметила визитёров. Она продолжала мерно раскачиваться и стонать: «Вернись, вернись». Бабка О’Шэй, глядя на неё, захлебнулась вдохом и прижала морщинистую ладонь к губам, словно заталкивая назад вскрик боли.

– Про его последышей и сыновей ты, ручаюсь, много раз слышал, – продолжал Айвор, мерно царапая когтями дверной косяк – в такт покачиваниям Агнесс. – Это племя зовут ганконерами, ласковыми любовниками. А я бы их назвал гнилым семенем. Он ещё смеет сравнивать меня с собою… Знаешь, в чём разница между ним и мною, невинный мой друг? – спросил вдруг он. Киллиан покачал головой, чувствуя, как мгновенно горло пересыхает. Фиалки на полу были похожи на расплющенных червей – чуть-чуть, и зашевелятся. – Мои ласки – это луг на рассвете, песня птицы, край солнца над горизонтом, глоток воздуха после весеннего дождя. Пей, дыши, смейся и слушай – в сердце останется счастье и долгая память, но вреда от неё не будет. Но его же ласки – дурманная трава, ядовитый дым. Один вдох – и всё едино, бесцветно, ничего не нужно. Возвращайся на кухню, Флаэрти, – мягко закончил он, переведя взгляд на Агнесс. – И забери с собой эту женщину, – вложил Айвор в ладонь Киллиана дрожащую руку старухи. – Я скоро вернусь.

– Но…

– Ступай, – повторил фейри тихо и отвернулся. С него точно спадала туманная пелена – слой за слоем, вуаль за вуалью, открывая взору постепенно дивное сияние. Не то, что видно глазу, а то, что чувствует душа – и дрожит. – Не смотри. Иди и не оборачивайся. 

Сказки учат, что такие приказы надлежит исполнять без раздумий, а своеволие наказывается строго и страшно. И много раз убеждался уже Киллиан, что старые истории не лгут, но всё же замешкался, затворяя дверь, и сквозь щель успел разглядеть, как склоняется Айвор над причитающей девушкой, запрокидывает голову её нежно и бережно…

И целует.

В груди кольнуло, задрожало раненой птицей. И понадобилась целая минута, долгая череда медленных шагов, чтобы понять: это сердце так странно бьётся. А губы горели, словно он сам целовал немытую девчонку в тёмной комнате.

«Что за наваждение?»

Мистер Фланаган, по счастью, сидел там же, где его и оставили, только мрачнее был не в пример. Обнадёживать его, что дочь исцелится, Киллиан не решился, а вместо этого начал задавать вопросы, чтобы хоть немного отвлечься от тягостных мыслей.

– Агнесс заворожил ганконер, – объявил он сразу, едва помог бабке О’Шэй снова устроиться на сундуке. – Подобных существ часто встречают на склонах берегов, где цветут фиалки. Она не рассказывала о подобном месте? Может, упоминала красивую поляну, холм, уединённое место в парке?

Мистер Фланаган сжал кулаки до хруста.

– Моя дочь была осторожной. И правила знала. Ни за что б она не пошла на цветущую поляну, когда зима на носу. И дураку ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Хорошо, – не стал спорить он. – Но, может, она упоминала о чём-то необычном? – Мужчина промолчал. – Как в доме появились фиалки?

– Она сама и принесла, – неохотно ответил Ронан Фланаган. – Пошла на рынок за сыром, луком и за обрезью на похлёбку, а вернулась под вечер с полной корзиной цветов. Откуда взяла – не ответила. Но и деньги в сохранности принесла, так что расспрашивать её никто особенно и не стал. А на другой день Агнесс с утра через окно удрала и заявилась обратно к ночи, заплаканная вся. Раскидала свои фиалки по полу – и давай по ним туда-сюда ходить босиком. Хьюз её урезонить попытался, так она сперва расплакалась, а потом обмякла. С тех пор сидит на месте, качается и стонет, а нас будто и не видит.

Киллиан замер, не зная, что и думать.

– В первый раз вы об этом умолчали, – произнёс он наконец.

– Попрекни меня ещё, малец! – вспылил Фланаган и тут же раскашлялся, тяжело согнувшись. – Заявились тут, этакие красавцы, колдовством за милю несёт… Да чтоб все эти чудеса провалились разом!

– Ронан! – снова прикрикнула на сына старуха. – Опомнись, ты чего лепечешь-то? У нас дом на одном чуде и стоит…

– Да хоть бы и рухнул, – сплюнул на пол Фланаган и встал, громко стукнув клюкой. – Зато Агнесс бы умом не тронулась. Авось бы дед с бабкой сами бы дом отстроили. Руки-ноги были же.

Старуха О’Шэй скрючилась на своём сундуке, то ли не зная, что ответить, то ли не желая и дальше скандалить на глазах у чужака. А у Киллиана горло перехватило от обиды – за Айвора, за трудолюбивую и добрую Нив, которая простила жениха-предателя, за постаревшую от любви Уэни и за короля-котёныша… Взгляд скользил по кухне, ни за что не цепляясь: древний очаг, немытая сковорода с прижаренными остатками на дне, стол, отскоблённый до глубоких плавных борозд, два узких окна-бойницы, забранные бычьим пузырём. Всё добротное, старое.

И вдруг пришла мысль, что в новых-то домах, со стеклянными окнами и газовым освещением, живётся, может, даже и лучше. А Фланаганы, покуда не рухнет крыша, зачарованная маленькой госпожой, никуда не поедут – к добру ли, к худу…

– Не стоит ругать все молнии только потому, что одна в сухой год подожгла кромку поля, – наконец произнёс он. – Фейри бывают разные, но не каждый из волшебного народа приносит горе.

Ронан Фланаган успел доковылять уже до выхода из кухни, однако теперь повернулся и пригвоздил гостя взглядом:

– А молнию, я слыхал, хотят на службу людям поставить. Чтоб она сидела, смирная, и пользу приносила. Вот на такую я б согласен был.

Тяжело вбивая клюку в деревянный пол, он вышел – кажется, вовсе из дому, потому что вскоре шаги окончательно затихли. Бабка О’Шэй качнула ногой совсем как девчонка, и вздохнула, глядя в сторону:

– Вы уж не серчайте, мистер Флаэрти. Прежде Ронан так волшебство любил, так любил… Мальчонкой, бывало, всё в холмы бегал – на фей поглядеть. Да, видно, не пришёлся им по душе, ни разу они ему не показались. А как Агнесс заболела, так и вовсе он осерчал… – тут старуха запнулась. – Вы лучше послушайте, что мне вспомнилось. Тот вечер, когда Агнесс фиалок принесла, она про какую-то флейту сказала. То ли сладкую, то ли ещё какую. И про деньги Ронан неправду сказал. Крупные-то монетки, которые за пазухой лежали в тряпице, в целости остались. А поясной кошелёк пропал. Уж мне ли это не приметить – сама его шила, сама дарила. Правда, много Агнесс туда не клала. На ярмарке яблоко в патоке купить или булавку с лотка.

– Спасибо, миссис О’Шэй, – искренне поблагодарил её Киллиан. – Простите только, мне душно немного стало, – слукавил он, потому что на кухне было весьма свежо. – Выйду на улицу. Когда мой компаньон объявится, сообщите ему, хорошо?

За порогом и впрямь дышалось полегче. Но сердце по-прежнему жалко трепетало в груди и казалось чем-то чужеродным. Губы саднило, но теперь уже не из-за подсмотренного поцелуя, а от мелких трещинок и укусов – больно тяжело далось наблюдение за ссорой между Фланаганом и его матерью. Они не только разные фамилии носили, но и жили отлично друг от друга. Бабка О’Шэй – в почтении к холмам и их владыкам. Ронан Фланаган – с обидой в душе.

Из обиды со временем прорастает неприязнь, а бывает, что и ненависть.

Лицо, запрокинутое к серо-бурым, низко нависшим тучам, стало мокрым-мокро, хоть дождь почти и не ощущался; ресницы склеились. Зато жар отхлынул, и щёки уже так не пылали.

– О чём задумался, Флаэрти? – послышалось вкрадчивое. – Так подставился, словно поцелуев просишь у госпожи ручьёв и долин. Осторожней – хоть она и прекрасна, и на ласку щедра, у неё сын ревнив без меры.

– Обойдусь без её поцелуев, значит, – фыркнул Киллиан. Компаньон вёл себя как обычно, да и сердце понемногу успокаивалось. – Что, вышло с Агнесс?

– Проснётся к вечеру и будет помнить нечто смутно прекрасное, – откликнулся Айвор, не то обгоняя, не то обтекая его серебристо-чёрной волной. Меховая накидка взметнулась и опала – бесстыже-яркая на фоне грязи, пегого неба и затерянных в тумане лачуг. – Ей хватило и тени от тени моей. Всё же капли противоядия достаточно, чтоб излечиться после целого кубка отравленного вина. Даже эхо истинного чуда громче любой подделки.

Затылок словно холодком обдало. Слишком красочно припомнился вдруг поединок с кербом, когда пришлось фейри явить истинный свой облик, и долгое забытье после.

– А ты-то сам не уснёшь?

– Нет, мой мнительный друг, – беспечно улыбнулся Айвор, сворачивая на тропку-ниточку меж двух облетевших кустов шиповника. – Но, не скрою, твоя забота меня греет… А теперь признавайся, что ты сам успел разузнать и почему у тебя лицо такое кислое. Неужели приревновал меня к Агнесс? Ну, ну, не стоит так распаляться, мне такие девицы не по вкусу. Названого братца по носу щёлкнуть – святое дело, но просто так я бегать к ней не стану…

– Поболтай тут, – буркнул Киллиан и вздёрнул воротник, прикрывая заалевшие щёки. Шиповник по бокам сомкнулся в две сплошные стены, а небо вознеслось чуточку выше и будто бы стало светлее. – Нет, просто мистер Фланаган с матерью поссорился, неприятно смотреть было.

– Она ему не мать, а мачеха, – качнул головой компаньон задумчиво. – Потому за ней слово моей очаровательной сестры тянется, а за Агнесс уже нет… Неважно, впрочем. И о чём спорили?

– О твоём народе, – вздохнул он, немного поколебавшись. Пересказывать всё, что наговорил Ронан Фланаган, не хотелось, но для расследования это могло пригодиться. – Хозяин обронил, что людям лучше бы вообще без волшебства жилось, а миссис О’Шэй возразила, что без него её мать бы не выжила.

– Ну, в чём-то он прав, – легкомысленно ответил Айвор, сощурившись. Во взгляде его промелькнула странная тень. – А ещё о чём говорили?

– Миссис О’Шэй вспомнила, что Агнесс упоминала какую-то флейту, – откликнулся Киллиан. Оттого, что компаньон явно не воспринял слова Фланагана всерьёз, точно камень с души свалился. – И ещё, что фиалки она принесла в корзине с рынка и где-то потеряла кошелёк.

Шиповник вдруг раздался в стороны, тропинка вильнула – и выскочила аккурат на задний двор «Тимьяна и Клевера», под яблони. Опавшая листва здесь лежала пышной подушкой, и жёлтый цвет пока ещё не поблек от дождей и холода. А под нею виднелись жёсткие тёмно-зелёные стебельки с белыми и алыми звёздочками тоненьких лепестков.

Дождь здесь не шёл; в просветах туч виднелось бледно-синее небо. 

– Значит, рынок, – протянул Айвор, останавливаясь у тяжёлой двери с чёрного хода. – Не нравится мне это, прелестный мой друг. Обычно ганконеры заманивают девиц красивыми цветочными полянами. Нагнётся беспечная красавица за одной фиалкой, затем за другой – и сойдёт незаметно с человеческих троп. Но нынче ночью я весь Дублин обыскал и ничего подобного не увидел. Даже там, где мне раньше почудились колдовские цветы. А по рынку Нив через день ходит. Если бы она где-нибудь услыхала флейту ганконера, то давно бы уже сказала. Значит, названый братец или один из его выродков очень осторожно отлавливает невинных девиц и смотрит, чтобы среди них не затесались опасные полукровки. Надо подослать кого-то подходящего, приманку, – заключил он и уставился на Киллиана в упор.

Тот почувствовал себя под пристальным взглядом неловко. Опасное слово «невинный» так и отдавалось эхом в ушах.

– В девицу переодеваться не буду, и не надейся, – на всякий случай предупредил он, отступая на шаг.

Компаньон хлопнул ресницами, кажется, непритворно растерявшись, и обидно расхохотался:

– О, какая фантазия, мой прелестный друг! Но женский наряд тебе, увы, не подойдёт – рост выше среднего, да и плечи широковаты. Лет пять назад я бы из тебя такую красавицу сделал – глаз не отвести, но теперь ты, к счастью, возмужал, – усмехнулся он. – Нет, обойдёмся без переодеваний. К тому же у нас есть уже девица, умная и осторожная.

– Фэй не пущу, – наотрез отказался Киллиан.

– Пустишь, милый ребёнок, – коварно мурлыкнул компаньон. – Пустишь, когда я сам ей всё расскажу и предоставлю решать. Думаешь, как она поступит?

– Благоразумно!

Киллиан скрипнул зубами и под смех компаньона взбежал на узкое крыльцо.

Естественно, Айвор оказался прав.

Едва услышав о том, что «ласковый любовник» уводит и губит девушек, Фэй с готовностью вызвалась помочь. А от предупреждения, что-де ганконер может и её заворожить, отмахнулась, не задумавшись и на мгновение:

– Не заворожит.

– У него колдовская флейта, – попытался напугать Киллиан милую кузину, но тщетно.

– Сделаю затычки из воска и вставлю в уши, – заявила она и упрямо поджала губы.

– Благоразумно, – усмехнулся компаньон лукаво. Выглядело это как поддразнивание. – Что ж, значит, решено. Завтра же идём охотиться на охотника. Да, кстати, Флаэрти, это я у тебя позаимствую, – добавил он и, проходя мимо компаньона, провёл ему рукою от плеча и до ноги, наискось.

И – выпорхнул из гостиной.

– Что? – запоздало спохватился Киллиан и торопливо сунул руку под жилет.

Худшие подозрения сбылись – из тринадцати фунтов осталось только три.

– Не огорчайся, дорогой кузен, – попыталась успокоить его Фэй. – Может быть, ему для дела нужно…

– Ему-то – да для дела? – простодушно изумилась Нив и запустила пятерню в волосы, и без того лохматые. – Да ну, выдумывать-то. Давайте лучше такую штуку поедим, которую я из осьминога сделала. Вкусно!

Ужин полукровка приготовила воистину дикарский. Кусочки всяческой рыбы, осьминога, цельные устрицы в раковинках, непотребные белые кольца и ещё множество даров моря, непонятных и незнакомых, она перемешала с пряными травами, приправила чем-то кислым, настояла полдня, а затем запекла прямо на огне вместе с крупно порезанными овощами. Получилось чудно, однако вкусно. Особенно понравилось блюдо Фэй, которая прежде ничего подобного не пробовала.

Спать легли рано, когда Нив, домывая посуду, ещё напевала себе под нос немудрёную песенку о глупом парне, что глаз положил не на ту лошадку. Утром Киллиана разбудил звон битого стекла, а затем послышался восхищённый возглас кузины, отнюдь не склонной к охам и ахам:

– Какая красота!

«Что там происходит? – тут же пронеслось в голове. – Не расколоченной тарелкой же она там любуется?»

Фэй обнаружилась в собственной спальне, простоволосая и бледноватая спросонья, но уже облачённая в ярко-синее платье с оторочкой из нежных серебристых кружев. Великосветские модницы, пожалуй, от него бы носы поворотили, но строгой и скромной девушке оно подошло безупречно, точно по ней было сшито.

Осколки большой фарфоровой вазы, подарка от клиента за третье по счёту из раскрытых дел, ползали по полу, неторопливо собираясь вновь и в единое целое. Скукожившаяся рябина стыдливо выглядывала из-за сундука. А несомненный виновник переполоха, Айвор, нахально валялся на чужой кровати, сбросив сапоги и подперев голову рукой.

Выглядел он исключительно довольным собою и жизнью в целом.

– Что ты тут делаешь? – сходу набросился на него Киллиан, стараясь не засматриваться на босые ноги кузины.

– Любуюсь, – ответил фейри, слегка сощурившись. – И тебе советую. Как, хороший я подарок выбрал? И сторговался, между прочим – за него двенадцать фунтов просили.

Некоторое время в душе боролись два желания – придушить дорогого во всех смыслах компаньона подушкой или махнуть рукой и не портить себе утро. Киллиан искоса взглянул на кузину, которая замерла на месте с растерянной и счастливой улыбкой, разглядывая длинные юбки, и решился: будь что будет.

«В конце концов, я ведь и хотел эти деньги потратить на подарок».

– Очень красиво, – сдался он и признался: – Хотя и неожиданно. Непохоже на тебя – тратиться на кого-то, кроме…

– Себя? – улыбнулся Айвор, точно подначивая. – Во-первых, нужно для дела. На такую очаровательную девицу ганконер непременно позарится. А во-вторых… Признаться, я и себе удовольствие доставил. Когда бы ещё эта неприступная красавица пустила меня в свою постель?

– Не слушай его, кузен, – живо откликнулась Фэй, кажется, нисколько не смущаясь. – Он сам забрался и лёг. Но я рассудила, что если меня там нет – пусть лежит. Не браниться же из-за пустяков?

– Как благоразумно! – с преувеличенным восторгом повторил Айвор и расхохотался, когда Киллиан всё-таки не выдержал и приложил его подушкой.

Начать охоту на «ласкового любовника» решили прямо с утра. Из библиотеки профессор Фоксгловз помощницу отпустил, хотя был недоволен и пообещал вычесть плату. Нив осталась дома на всякий случай – присматривать за хозяйством и не пускать незваных гостей.

– Главное – не поддаваться чарам, – серьёзно наставлял Айвор сосредоточенную Фэй, уже облачённую в новое платье и плащ поверх. – Чары не укол спицей в сердце, сразу не подействуют. Самое опасное колдовство медленно окутывает тебя, как ядовитый аромат, с каждым вдохом проникая глубже. Если увидишь фиалки – ничего страшного, нарвёшь букет – по-прежнему уйти сможешь. Заслушаешься флейту – уже будешь в опасности. А если соблазнишься поцелуем, то тогда наверняка не убережёшь главное своё сокровище. И я не о чести твоей говорю. А об этом, – и он легонько щёлкнул её по лбу. – Ясный разум сохранить важнее всего. И ничего не бойся. Насильничать ганконер не станет, ему согласие нужно, чтоб голодным не ходить. Поняла?

– Поняла, – кивнула она, украдкой потирая место, куда пришёлся щелчок. Киллиану почудилась там бледно-зелёная искорка – но только на мгновение.

Дивное платье сверху прикрыли серым плащом с пропиткой от дождя. Впрочем, яркие синие юбки всё равно кокетливо выглядывали из-под края, притягивая взгляды не только хитроумных фейри-соблазнителей, но и вполне обычных мужчин: праздношатающихся моряков из порта поблизости, работяг, редких богатых бездельников, которых не смущала скверная погода. Однако Фэй на них внимания не обращала – так и шла вперёд и вперёд, к рынку, крепко стиснув корзину и полностью сосредоточившись на том, чтобы не пропустить ганконера. Из-за этого при взгляде на её напряжённое лицо казалось, что она про себя скрупулёзно подсчитывает: хватит ли денег на свежую курицу или придётся брать лежалую?

Близ прилавков же внимание прохожих поослабло. Здесь была такая толчея, что люди больше заботились о том, чтоб кошель уберечь, чтоб не обмануться уловками продавцов и не купить порченый товар, чтоб не толкнуть случайно какого-нибудь пьяного уже с утра верзилу и в лоток торговки рыбой локтём не залезть. Словом, на любование девицами сил не оставалось. Фэй дважды прошлась по рынку, сперва по центральным рядам, а после и по крайним, но никто так и не попытался зазвать её в сторону и тихонько увести на волшебный холм.

– Похоже, ничего, – подытожил Киллиан через час, складывая подзорную трубу.

Расположились компаньоны на крыше часовой башенки, что стояла через две улицы от рынка, на площади. Отсюда было видно большую часть прилавков и большой участок поросшего вереском пустыря за ними. День стоял пасмурный, хотя и не такой скверный, как накануне, но всё же не самый удобный для наблюдений. Даже ярко-синие юбки легко бы потерялись – в толпе, за туманом. К счастью, Айвор странным образом чувствовал, куда сворачивала Фэй, и указывал на неё безошибочно.

– А ведь ходит где-то поблизости, стервец, – с весёлой злостью произнёс он. – Слышишь, фиалками запахло? Силой его не возьмёшь – сбежит, как только заметит… Знать бы, что его не устроило в твоей прелестной кузине.

– Может, твоё колдовство? – предположил Киллиан, вспомнив о зелёной искорке.

– Вероятно, – кивнул фейри задумчиво, приподнявшись на локте. Чёрные волосы скользнули по черепице, и там, где они касались, тонкий мох и лишайник становились ярче. – Или он сыт, или заметил меня издали. Спускайся, друг мой, беги к своей ненаглядной красавице и вели ей идти в библиотеку, к старине Эндрю. А то ведь правда вычтет у неё из платы, как обещал.

– Он ведь уже вычел, – нахмурился Киллиан. – Сказал, когда я к нему зашёл… или нет?

– Мало ли, что кто говорит, – усмехнулся Айвор, прикрыв глаза, словно припоминая что-то приятное. – Эндрю слишком любит красивых девиц, чтобы огорчать их из-за глупых мелочей вроде опоздания на полдня, а Фэй ему сразу понравилась… И не вздыхай так испуганно. Увы, теперь профессор слишком стар, чтобы выражать свою любовь как-то иначе, кроме как взглядами и сердитым ворчанием. Ну, и порою горячими речами.

– Я не вздыхаю, – возразил он из чистого упрямства и тут же поддался любопытству. Тем более что момент был подходящий. – Послушай, а как ты вообще познакомился с ним? Сомневаюсь, что за карточным столом.

Компаньон перекатился по крыше и вытянулся на спине, словно подставляя лицо невидимым лучам солнца. Киллиана передёрнуло – он-то на скользкой черепице удерживался только чудом, передвигаясь с грацией хромой собаки на льду.

– О, это дела стародавних дней, друг мой. Я был наставником его наставника, так сказать, – ответил он, и в голосе его проскользнули нотки грусти. – И после того, как тот умер, я стал навещать Эндрю – сперва мальчишку, затем трепетного юношу с буйными кудрями и весьма горячим сердцем. И приглядывать, конечно. Годы шли, юноша состарился… Теперь, пожалуй, можно сказать, что нас связывает приятельство.

Что-то в его рассказе, простом и безыскусном, как тысячи уже слышанных прежде баек, заставило сердце остановиться на секунду. Так, как оно замирает у вроде бы охладевшего ко всему старика, когда его равнодушный взгляд падает на еле различимое за полынью и чертополохом старинное надгробие, под которым спит полузабытый друг, погибший по молодости, нелепо.

– Тот наставник профессора Фоксгловза… Ты его давно знал? – Вопрос прозвучал тихо и неуверенно.

Айвор ответил не сразу.

– Да. Ты помнишь святилище у моря и его прекрасную госпожу, что растворилась в прибрежных водах и скалах, осталась навеки эхом волшебства? – сказал он и добавил едва слышно: – Так вот, это не единственный путь, чтобы уйти. Можно ещё стать …

Он замолк, и под рёбрами у Киллиана поселился комок жгучей боли. Клочья густеющего тумана оседали холодной влагой на лице, но не приносили облегчения – только запах табачного дыма, плесени и гниловатых овощей, которым веяло от рынка.

– Стать – кем? Смер…

Договорить он не сумел. Компаньон улыбнулся вдруг зло, приоткрыл глаза – и резко толкнул его рукой в бок, спихивая с крыши. Сырая черепица поехала под ногами, промелькнул, словно в кошмаре, неровный край, засвистело в ушах… Но за мгновение до того, как щербатая мостовая выбила из него дух, туманная пелена загустела, выгнулась колыбелью и бережно смягчила падение.

Всего-то ущерба и вышло, что перепачканные брюки.

А вслед летел хохот фейри:

– Иди, иди, прелестный друг, я же велел тебе отправить Фэй в библиотеку! А то засиделся слишком.

Киллиан молча поднялся и пошёл к рынку, на ходу пытаясь отчистить платком грязь. Стоило бы рассердиться на компаньона за жестокую выходку и пригрозить ему сокращением довольствия на карточные расходы, если б не обжигающая боль в груди; если б не одно слово, которое вертелось на языке.

«Смертный».

И как-то совсем не хотелось примерять на себя чувства фейри, вечно юного и прекрасного, чья возлюбленная растворилась в морских волнах, а друг – или воспитанник? – выбрал судьбу человека, состарился и умер.

Отыскать Фэй удалось не без труда – та непритворно увлекалась прогулкой и надолго застряла у лавки, где торговали выпечкой, похуже, чем у Нив, но вполне приличной. Правда, долго уговаривать девушку отправиться на работу к профессору Фоксгловзу не пришлось. Купив несколько пирожков – на гостинцы, она позволила усадить себя в кэб и укатила в библиотеку.

Вернувшись к часовой башне, Киллиан обнаружил, что компаньона и след простыл. Дома его тоже не оказалось. Нив готовила ужин, и отвлекать её было чревато последствиями… Дядя О’Рейли только позавчера клялся, что выгодных дел пока на примете нет, а идти через полгорода в паб, чтоб перекинуться словечком с острой на язык Эмили Ли, по гнусной погоде не хотелось. Немного поразмыслив, Киллиан решил скоротать день за книгой у камина, тем более что в последнее время редко выпадала такая возможность.

Но около четырёх часов пополудни в дверь вдруг постучали.

На пороге стоял профессор Фоксгловз, запыхавшийся и взволнованный. Шапочка его съехала на затылок и удержалась, кажется, по случайности. Низ профессорского балахона был густо заляпан грязью.

– Добрый вечер, – поздоровался старик, пытаясь казаться степенным и невозмутимым, но голос ему изменил. – Надеюсь, я не помешал, нет?

– Нет, что вы, – ответил Килилан несколько растерянно. В душу ему закрались недобрые подозрения. – Проходите, я рад видеть вас в любое время…

– Скажите сразу, ваша кузина, мисс О'Коннор, сейчас ведь дома? – прервал его профессор, глядя едва ли не с мольбой.

– Нет, – ответил он, холодея. – А разве она не у вас?

– В том-то и дело, что нет, – придушенно ответил Фоксгловз, бледнея. – Ваш почтенный компаньон ещё днём наведался ко мне и сообщил, что она всё же придёт. Я прождал несколько часов, а затем вышел во двор и увидел там большую корзину, которой утром не было… и вот это, – и он дрожащей рукой протянул маленький надломленный цветок.

Трёхцветную фиалку.

И при взгляде на неё такая чудовищная тяжесть навалилась вдруг, как если бы великан с размаху опустил свой молот на пышную туманную шапку Дублина, обращая её в нечто тяжёлое и вязкое, непригодное для дыхания, вроде глины.

– Ганконер, – слетело с языка слово бездумно-легко, а тело от ужаса на мгновение стало свинцовым, неподъёмным. – Её увёл ганконер, как и прежнюю вашу помощницу, профессор. Так и знал, что нельзя отпускать кузину одну… Но почему же она ушла? Она ведь такая благоразумная…

Старик охнул, и глаза у него потемнели. Он привалился к дверному косяку, царапая слабыми пальцами рёбра через плащ и хламиду.

– Ганконер, надо же… Следовало бы догадаться, да… Мне что-то дурно, юноша. Где тут можно присесть?

Узкоплечий и высохший от старости, профессор Фоксгловз оказался неожиданно тяжёлым. Киллиан с трудом довёл его до дивана, уложил и замер в нерешительности: что делать? Нестись тотчас выручать кузину – и оставить беспомощного старика одного? Вызвать и дождаться доктора – и подвергнуть опасности Фэй?

Замешательство разрешила Нив. Она сунулась в приоткрытую дверь – в каждой руке по перьевой метёлке для пыли. Внимательно посмотрела на профессора, тяжело вздыхающего и бледного, затем глянула на пол, заметила обронённую фиалку и сдвинула грозно белёсые брови: 

– Вот говорят, что ум у меня лошадиный, не хватает его, чтоб всякое мудро закрученное уразуметь. Но тута даже я соображу. Умыкнули девочку?

– Да, – ответил Киллиан, чувствуя некоторое облегчение.

Полукровка переложила обе метёлки в одну руку и решительно хлопнула ими по свободной ладони, сверкнув зелёными глазищами:

– Вот и беги за ней. А я за этим вот худосочным пригляжу. Авось копыта не протянет, травок пожуёт – как новенький будет.

– Я, прошу прощения, не конь, чтобы травку жевать, – вяло подал голос с дивана профессор. Нив тут же подскочила к нему, приговаривая:

– Ну, не конь, так и не жеребец, да и не жеребёнок подавно… А травки – они всем добро приносят, ежели меру знать. Ну-ка, дедушка, садись, сейчас мы тебе ноги в тепло укутаем, а там, глядишь, отвар поспеет, горький – хоть плачь…

– Утешила, – улыбнулся он слабо, но всё же попробовал сесть. А Нив обернулась и замахала руками:

– А ты чего стоишь? Бегом! Как хозяин появится, я ему всё скажу.

Киллиан влез в сапоги, подхватил тёплое пальто – и выскочил за порог.

«А оружие-то!»

Он выругался, хлопнул себя по щекам, приводя в чувство, вернулся в дом, забрал револьвер, который почти наверняка так бы и не понадобился, и снова побежал на улицу, останавливать кэб. Начинать поиски следовало с того места, где Фэй пропала. А пока экипаж с сонным возницей издевательски медленно катил по опустевшим к вечеру улицам, в голове вертелась одна мысль: куда пропал Айвор?

«Не может же он просто нас бросить…»

Проникнуть во двор библиотеки оказалось нелегко. Она примыкала к Колледжу, и посторонних туда не пускали. Лгать о назначенной встрече было опасно – кто-то мог видеть, как профессор Фоксгловз уходит. Оставалось только одно: сказать часть правды, позволяя собеседнику додумать остальное.

– Видите ли, в чём беда, – начал Киллиан осторожно, обращаясь к констеблю, зевавшему у входа. – Профессору стало дурно, он сейчас отдыхает в моём доме близ Рыночной площади. Вернуться пока не может, увы. Поэтому мне необходимо срочно попасть во двор библиотеки… – и он выразительно умолк.

Констебль подозрительно сощурился:

– Профессор оборонил что-то, что ли?

– Не могу сказать, – обезоруживающе улыбнулся он. – Вопрос весьма деликатный. Но если вы опасаетесь, что я могу зайти куда-то не туда, можете дать мне сопровождающего. Дело срочное, между тем, нельзя медлить.

– Подозрительный ты, парень. – У констебля дёрнулся ус, изрядно подмокший от тумана. – Где-то я тебя уже видел…

– О, тут два варианта, – вкрадчиво ответил Киллиан. – Либо мы встречались тут же, недавно, когда я сопровождал свою кузину к профессору Фоксгловзу. Ему нужна была помощница, и рекомендации мисс О’Коннор его вполне устроили. Либо мы виделись с вами раньше, в участке. Мой дорогой дядя работает старшим констеблем. Его имя О’Рейли…

И если первое упоминание прошло мимо, то второе подействовало крайне благотворно.

– Так вы, сэр, приходитесь племянником старине О’Рейли? – смягчился констебль и даже сменил обращение. – Имею честь с ним дружить, признаться. – В переводе на нормальную речь это означало, вероятно, что они временами посиживают вместе в пабе. – Погодите немного, я сам вас провожу во двор. Только кликну кое-кого, чтоб ворота без охраны не оставлять…

Вскоре на смену усатому констеблю пришёл другой, высокий и тощий, немного помоложе. А Киллиан наконец попал во двор, который отделялся от дороги небольшим садом, запущенным и по осени унылым. Ветви яблонь так низко клонились к земле, что едва не касались жухлой травы, ближе к ограде плотно росла ежевика, и ни на одной колючей плети не было видно ни клочка ярко-синей ткани, ни даже ниточки.

«Значит, через заросли никто не протискивался. Уже хорошо».

– Скажите, сэр, а вы здесь с самого утра присматриваете?

– С полудня, – ответил усатый и вздохнул. – Хотя и отлучался пару раз, погреться и глотнуть грогу. Погода, надо заметить, не самая лучшая.

– Соглашусь, – Киллиан наклонил голову. – А не видели вы мою кузину, новую помощницу? Она как раз днём должна была прийти. В сером плаще и в синем платье.

Констебль задумался.

– Нет, похоже, отходил как раз. А то бы запомнил. Девицы нечасто в библиотеку заглядывают… Хотя появлялась сегодня одна. Но точно не ваша кузина.

– А кто же?

– Цветочница вроде бы, – нахмурился усатый. – Да, точно, цветочница. Сперва ходила туда-сюда у ограды, потом исчезла. Корзина у неё была, а в ней что-то рыжеватое с голубым… А это не она там валяется? – и он вдруг указал на ближний конец двора.

Киллиан посмотрел и споткнулся на полушаге.

На траве лежала небольшая корзина. Но принадлежала она вовсе не цветочнице: внутри оказались пирожки и – от этого по спине пробежал холодок – крохотный свёрток с восковыми затычками для ушей.

– Ну, сэр, где искать-то будете, что профессор потерял?

– Уже нашёл, – откликнулся он. – И мне срочно надо поговорить с человеком, который вас подменял. Профессора обокрали.

Констебль обмер. Рот у него раскрылся, а усы бессильно обвисли.

– Твою ж… – с трудом проглотил ругательство горе-страж. – Что же у него украли, сэр?

– Помощницу, – ответил Киллиан и поднял корзину, демонстрируя её содержимое. – Это моя кузина утром несла в библиотеку. А час назад к нам домой явился сам профессор Фоксгловз, очень встревоженный, потому что его помощница, видите ли, не дошла. Как видите, во двор она всё же попала…

– Что ж вы сразу не сказали?! – взревел констебль и осёкся, устыдившись вспышки.

– А вы бы позволили мне пройти, если б я сказал, что ищу свою кузину, которая, возможно, пропала, но я в этом не уверен?

– Нет, потому что никакой кузины я сюда сегодня не пропускал... – уверенно ответил усатый и запоздало сообразил: – Ах, чтоб я сдох!

«Вот-вот», – мрачно подумал Киллиан.

Дело нравилось ему всё меньше.

Второй страж оплота знаний сперва рассказывать ничего не захотел. Бубнил на одной ноте, что-де никаких девиц не видел, а корзинка… что корзинка? Её можно и через ограду перекинуть. Но когда усатый констебль, очевидно, старший по званию, дал волю своему раздражению и рявкнул хорошенько, сутулый сознался, что днём пропустил во двор одну девицу.

Молодую рыжую цветочницу, почти девочку.

– Клянусь всеми святыми, не знаю, что на меня нашло, – отвёл он глаза в сторону. – Помнил ведь, что профессор строго наказал никого не пускать, кому не назначено. А она глянула из-под капюшона, сунула мне в руки маленький букет и подмигивает: на минуточку, мол. Чего-то у меня в голове помутилось, я ворота и открыл. Только прочухался, слышу – Пирс окликает, мол, возвращайся, меняемся.

– Так и было, – подтвердил усатый и задумался. – А погодите-ка, сэр. Кое-что припоминаю. Как раз, когда я вернулся, то на улицу выглянул. И вижу – внизу у перекрёстка кто-то в кэб садится. Или наоборот, выходит? Словом, мелькнуло ещё что-то синее… А вы говорите, кузина-то в каком платье была?

– В синем, – ответил Килилан и, поблагодарив констеблей, распрощался с ними.

Внутри всё словно смёрзлось в ледяной ком. Как найти один кэб из сотен, если он вообще был? Особенно когда время поджимает? Чуть дальше за перекрёстком, у паба, сидела нищенка, но она клялась и божилась, что никаких садящихся в кэбы девиц в синих платьях не видела. И выходящих – тоже. Да и вообще девицы, если судить по её словам, в Дублине отродясь не водились. Окна соседних домов были по холоду плотно закрыты ставнями, на стук в двери никто не открывал, а дальше и вовсе начинался парк, а там – ищи свидетелей, пока не сам посинеешь.

Или не состаришься.

«А Фэй тем временем…»

Додумывать эту мысль не хотелось. Уж больно живо представлялась тёмная комната, где провела Агата несколько дней – растрёпанная, не помнящая себя, с разбитым сердцем. И зазвучал в ушах голос мистера Фланагана:

«Да чтоб все эти чудеса провалились разом!»

– Нет, – вслух произнёс Киллиан, опираясь плечом на фонарный стол. Парк расстилался по правую руку, почти невидимый за туманом. – Если Фэй и можно сейчас спасти, то лишь чудом. Айвор! – закричал он, обжигая горло холодом на вдохе. Степенные пожилые супруги в дальнем конце улицы одновременно обернулись на голос, а потом женщина принялась шептать что-то на ухо спутнику, и оба ускорили шаг. – Айвор, ты мне нужен, правда!

Где-то в тумане, выше по улице, прогарцевала невидимая отсюда лошадь. Сердце забилось чаще в такт перестуку копыт. Киллиан торопливо расстегнул пальто, жилет, рубаху и выдернул тисовую веточку на шнурке и прижал к губам, шепча:

– Айвор, Айвор, Айвор…

И он откликнулся

Сначала пришёл смех – ласкающий и прохладный; так в летнюю ночь падает на голую кожу тончайший шёлковый отрез и скользит. Потом – лёгкое прикосновение чужих пальцев к затылку и запах цветущего клевера и тимьяна, развеявший душную предзимнюю сырость. Наконец туман раздался в стороны, и Айвор возник за правым плечом, одновременно сияющий и тёмный – сплошь в чёрном, с серебристой меховой накидкой на плечах.

– А я всё ждал, когда ты меня окликнешь, – насмешливо дунул он компаньону в ухо. – Совсем не меняешься, мой маленький друг. Но сейчас ты хотя бы научился звать на помощь, если вдруг падаешь в омут и не можешь выплыть. Хвалю!

То ли от привычного звука голоса, то ли от насмешливого тона беспокойство отступило. Зато накатил запоздалый стыд из-за собственной беспомощности: как же так, взрослый мужчина и сыщик, а справиться с таким простым делом не сумел.

– Фэй похитили, – сказал Киллиан, оборачиваясь и заглядывая Айвору в глаза. Они были черны, как беззвёздная зимняя ночь, и ярки, словно вспышка молнии в этой ночи. – Девочка, похожая на цветочницу, увезла её в кэбе. Возможно, одурманила.

– Что похитили – знаю, – кивнул тот. – Не знаю лишь, куда увели, но это мы скоро выясним… Точнее, выяснишь ты.

– Да?

– Да. Ты же у нас чист и нетронут? – поддразнил его Айвор и развернул лицом к парку. – Как только увидишь путь – поддайся чувствам и иди. Братец может спрятаться от меня, но не от тебя. Особенно если я уберу вот это, – и он одним рывком сдёрнул шнурок с тисовой веточкой.

Киллиан почувствовал себя обнажённым на городской площади в торговый день, хотя всё остальное было на месте, вплоть до шейного платка. Застегнулся неловко, поднял воротник – и послушно взглянул на парк. Сперва ничего необычайного, конечно, не увидел, да и едва ли можно было многое рассмотреть за туманом. Но затем за белой пеленой стали проступать яркие пятна – синие, жёлтые, оранжевые...

В голове слегка зазвенело.

Первые шаги дались нелегко, словно сквозь толщу воды. Потом ноги стали двигаться сами, быстрее и быстрее, а глаза уже видели только цветы – нежные фиалки в грязи, на побуревшей траве. Яркие лепестки сливались в огневеющую тропинку, в путеводную нить. И скоро он бежал, не разбирая дороги, позабыв и об Айворе, и о Фэй. Дважды пересёк улицы, нырнул в подворотню, уткнулся в приоткрытую заднюю дверь – и вошёл, не колеблясь.

А там пела флейта.

Мелодия то взлетала, то опадала, и окутывала его липкой паутиной безволия. Даже когда звуки умолкли, в голове остался туман, расчерченный фиалковыми штрихами – синие пятна, жёлтые точки, точно сморщенные лица под капюшонами.

– Не совсем то, на что я рассчитывал, – донеслось откуда-то издали. Голос был незнакомым и столь же чарующим, как и ядовитая флейта. – Но даже лучше. Он зря отпустил тебя, мальчик, после того, как сам же бросил мне вызов.

– А это мы ещё посмотрим. Здравствуй, братец. А ты очнись, мой прелестный друг.

Наваждение спало, точно его и не было.

Киллиан от неожиданности пошатнулся, но сумел устоять на ногах. Он находился в большой комнате, освещённой газовыми лампами. Справа тянулась наверх крутая лестница со скверно отёсанными ступенями, сплошь в зацепках. Слева, у окна, стоял письменный стол, за которым восседал среднего роста мужчина, не слишком юный, но и не в летах, облачённый во всё коричневое. Черты его были непримечательны: квадратный подбородок, тонкие губы, над ними ниточка усов, прямой нос, глаза с чуть опущенными уголками… Незнакомец носил очки в необычной оправе, очень тонкой, золотистой, и даже дома не снимал шляпу. В правой руке он держал удлинённую флейту из светлого металла – не как музыкальный инструмент, но наподобие кинжала.

«Ганконер? – с недоумением подумал Киллиан. – Что-то не тянет на безупречного красавца, способного очаровывать девушек одним взмахом ресниц».

А вслух спросил:

– Где моя кузина?

– О, уже очнулся? – слегка удивлённо выгнул кривую бровь «ласковый любовник». Отвечать на вопрос он, похоже, не собирался. – Сильная воля. Я думал, что хорошо затуманил его разум…

– Было бы что туманить, – обидно рассмеялся Айвор и обнял компаньона со спины, прижимаясь щекой к щеке. – Ну же, попробуй ещё раз. Будешь удивлён.

– Не боишься потерять своё сокровище? – усмехнулся ганконер. Никакого страха он не испытывал, кажется. И на преступника, застигнутого на месте, совсем не походил. – Той девице твоё колдовство не помогло.

– Причём здесь колдовство, глупый мой, – мурлыкнул Айвор, и в голосе его послышались опасные нотки. – Покорить можно только свободного человека. А его сердце принадлежит мне – во веки веков, пока мир стоит.

Ганконер фыркнул, взвешивая флейту в ладони:

– А ты всё так же самоуверен… – и вдруг осёкся, приглядевшись внимательней. Затем вздохнул и отложил флейту на дальний конец стола. – Так вот что ты имел в виду… И не жалко?

– Нет.

– Выбор сделан, значит? – За его словами стояла настоящая злость.

– Как видишь, – лукаво улыбнулся Айвор и погладил компаньона по голове. А потом продолжил негромко: – Зачем ты устроил такой переполох? Тебе достаточно одной на десять лет. Зачем губить их десятками?

«Ласковый любовник» как-то совсем по-человечески вздохнул и отвернулся к окну, протирая свои чудные тонкие очки рукавом рубашки.

– А если мне не нравится твой выбор? Если я хочу для себя иного? Белая госпожа говорила правду, слова её сбываются. Но ни один из предложенных путей мне не по нраву. Буду спасаться, как могу.

Айвор сомкнул руки плотнее. Киллиан охнул от боли.

«Что здесь происходит? На арест преступника не похоже, уж скорее на семейное объяснение…»

– Значит, как можешь… Что ж, мне до сестры далеко, но вот тебе моё предсказание, – сказал компаньон устало. – Ты переживёшь войну. Только станешь тенью, крысой, пожирающей всё подряд, бездумной и вечно голодной. Как, устроит тебя такой путь?

Собеседник стиснул зубы.

– Его я хотя бы выберу сам.

– Ну, как знаешь, – вздохнул разочарованно Айвор, выпрямляясь. Киллиан украдкой перевёл дыхание. – Впрочем, для таких, как ты, есть ещё один способ… Ступай в свиту к моему безумному кузену.

Ганконера пробила дрожь.

– Эн Ро Гримм? – спросил он, подрагивающими пальцами водружая очки на переносицу. Тёмно-карие глаза отсверкнули колдовской зеленью.

– К нему, – подтвердил компаньон сдержанно. – Не забудь сказать только, что сперва просился ко мне, но я отказал, потому что…

– …стал позорно слаб и растерял почти все святилища, – продолжил за него «ласковый любовник», слабо улыбнувшись. Выглядело это так, словно последняя фраза прежде звучала уже не раз.

Айвор только руками развёл:

– Вот видишь, сам знаешь, что говорить. Дотянешь до ближайших Игр, а там и сам мир уже изменится.

– Посмотрим, – уклончиво ответил ганконер и спросил вдруг, резко обернувшись: – А могу я взять с собою дочь?

На секунду компаньон заледенел, а затем черты его смягчились. Он рассмеялся тихо, выудил из кармана веточку на шнурке и надел Киллиану на шею.

– Вот оно что… Значит, ты копил силу не для себя. Что ж, попробуй. Господин Эн Ро Гримм падок на лесть. Не забудь только поругать меня перед ним хорошенько.

– Непременно, – кисло улыбнулся ганконер. – Скажу, например, что теперь поклоняются тебе только девицы, молодые и глупые.

– Хорошая мысль, – подмигнул Айвор. – Тем более, что так оно и есть… А где наша прелестная девица, кстати?

Ганконер указал на лестницу и махнул рукой:

– Забирайте. Я не тронул её, хотя был соблазн вернуть твоему мальчишке подпорченную игрушку. А какой бы у неё дивный был опыт: возлечь сперва со мною, а затем с тобой…

Киллиан вспыхнул, как от пощёчины. Но Айвор ему и с места двинуться не позволил – мало что перехватил поперёк груди, так ещё и рот ладонью зажал.

– Раз ты удержался, дорогой названный брат, то явно заразился от нашей девицы благоразумием. Что тебе прежде было несвойственно. А ты очнись, Флаэрти, – добавил он едко. – Тебя дразнят, а ты сразу открыться готов? Жизнь со мной тебя ничему не научила?

– Шмырению, – невнятно ответил Киллиан, пытаясь уклониться от чужой ладони, тёплой и сильной. – И шерпению.

Фейри переглянулись, на диво одинаково – и расхохотались в унисон.

Небольшое приключение прошло для Фэй без вреда. Она действительно обнаружилась наверху, в небольшой комнатке, где пол был земляной и сплошь поросший цветами. Рядом с нею сидела рыжая девица лет шестнадцати, и обе плели венки из фиалок. Завидев кузена, Фэй слегка покраснела и торопливо одёрнула юбки. 

– Я не хотела, – сказала она с раскаяньем в голосе. – Правда, не собиралась с нею идти. Но она поцеловала меня в лоб, и я всё сразу забыла… 

Айвор утешающее погладил её по голове:

– Тут есть доля и моей вины. Стоило предупредить, что надо опасаться не только мужских поцелуев, но и девичьих. Впрочем, можешь порадоваться: женщины больше пропадать не будут. С названным братцем я договорился… К слову, как тебе на вкус сладкий дурман ганконера?

Фэй задумалась.

– Не знаю, – честно призналась она. – Сперва, конечно, было забытье. Но никакого сладкого дурмана не припомню. Просто я была там – и вдруг оказалась здесь.

Рыжая девчонка, глядя на неё, хихикнула в кулачок и снова уткнулась в свой венок. А Айвор презабавно вздёрнул брови и оглянулся на компаньона с самым что ни есть трагическим выражением лица:

– Вынужден тебя огорчить. Раз на твою дорогую кузину не подействовало колдовство братца, то объяснение может быть только одно. Она в кого-то влюблена до полного умопомрачения.

– Влюблена? – растерянно переспросил Киллиан, искоса взглянул на Фэй – и начал заливаться краской ни с того ни с сего. У кузины тоже щёки запылали.

Словом, всем стало страшно неловко – кроме виновника происшествия, разумеется.

Больше других спасению Фэй обрадовался профессор Фоксгловз. Благодаря травкам, поднесённых заботливой Нив, он несколько воспрянул духом. И после небольшого праздничного застолья в честь удачного завершения дела произнёс зажигательную речь об опасностях, кои подстерегают красивых девиц, о храбрости и великодушии фейри и о том, что истинная любовь преодолеет все преграды.

Даже возраст, да, да.

При этом он многозначительно посматривал на келпи-полукровку и изредка потряхивал своею седой гривой. Но так как к тому времени котелок с глинтвейном почти опустел, никто его намёков, кажется, не заметил. Кроме Киллиана, который побоялся озвучивать свои выводы вслух.

Всё же у Нив удар сильный, характер строгий, а копыто тяжёлое. Не каждый выдержит – даже во имя любви.