Интерлюдия: Райнер Карсианский. Его выбор

Я не заблудился во тьме.

Я её посеял, взрастил, и

Сам в себе увековечил.

— Я задержался… Потому что столкнулся с ментальной ловушкой монстра в подземелье. Мне пришлось прокусить собственную руку, чтобы сбросить путы мрака.

Райнер сказал лишь это. Бесполезные слова, маскирующие дрянную суть (и не менее дрянной проигрыш). Карсианский знал все грани своей силы. Он давно превратил своё тело в оружие, развил магию до совершенства, но даже так… Райнер всё ещё был уязвим.

Его разум покрылся глубокими трещинами, из которых обильно сочилась гниль. Его разум… Порядком прогнил, хоть это и неприятно признавать.

Райнер знал, что давно заражён чем-то посерьёзнее проклятия Табу. Безумие, укоренившееся в нём, напоминало вредоносную лихорадку: оно медленно прогрессировало с годами. И Карсианский ничего не мог сделать… Кровь демона сыграла с ним злую шутку.

«Силён духом, но слаб рассудком… Что за дьявольская ирония» — мрачно усмехнулся Райнер.

Он исследовал тёмные подземелья Некроса, сразил бесчисленное множество тварей, но именно ментальные атаки оставляли самые глубокие раны. В этот раз Карсианский оказался в лабиринте искажённого прошлого. То место, в котором отражены наихудшие исходы реальности… Самые жалкие, самые постыдные, самые бессильные фрагменты памяти.

В такие моменты Райнер стремительно терял рассудок, вновь оказываясь у края голодной Бездны. Он не мог оторваться от своего омерзительного прошлого, не мог остановиться (даже зная, что всё это – не более чем ловушка жалкой сущности).

Тогда Карсианский обнажил клыки и вцепился в собственную руку, раздирая её до крови. Боль отрезвляла, боль утягивала его обратно (подальше от опасной грани). Райнер вернулся из подземелья, но он не чувствовал себя победителем.

Даже окунув руки в чужую кровь (что ему с этой крови?) тиран не чувствовал удовольствия. Он будто сам стал зияющей Пустотой с онемевшими (изорванными в клочья) нервами.

… Триш вмешалась в его Пустоту. Эта женщина (да, он запомнил её имя) была хитрой, вдумчивой и вездесущей. Эту женщину, по-хорошему, следовало убить, но Райнер всё медлил. Он пригрел её, как иные греют змею на груди. Её присутствие… Расползалось притоком колкого тепла под кожей.

Он чувствовал зуд, чувствовал раздражение – и этих ощущений становилось всё больше. В тот день, вернувшись из проклятого лабиринта, Райнер стоял на перепутье. Он либо прикончит Триш, эту дьявольскую фурию с беззащитным личиком, либо… Она останется с ним навсегда.

Обычно Райнер не позволял другим выбирать. Не позволял прикасаться к его метке, целовать и кусать кожу, закидывать длинные, стройные ноги на бёдра… Но Триш перепрыгнула через все запреты и сделала (правильный) выбор.

Её горячие стоны распалили его кровь, вырывая из рассудка губительные мысли. Это было странно. Почти невозможно… Ведь Райнер Карсианский презирал человеческие страсти. Но, как оказалось, порой чертовски приятно погрузиться в этот соблазнительный омут с головой. На самое дно, вслед за рыжим лисьим хвостом.

— Райнер Карсианский, олицетворение магии и власти, смелости и безжалостности! Твоя сила покорила эти земли, и твоя воля — закон. Отныне ты берёшь ответственность не только за свою судьбу, но и за судьбу своей невесты.

— Патрисия, сегодня ты выбираешь путь, который ведёт в ледяные просторы, где правит твой муж. Отныне ты станешь его правой рукой, его тенью и его светом в самые мрачные времена.

— Клянусь.

— И я тоже… Клянусь быть верной женой.

Он взял ответственность за её судьбу и за её жизнь. Метка дракона на груди шевельнулась, свиваясь клубком пониже сердца.

… В его родном мире есть поверье о том, что разум демонических тварей слаб, покуда слабо их сердце. Бездушники не приучены к живому теплу, а потому вечно будут блуждать во мраке.

Но Райнер, по счастью, полукровка. И если его метка ожила, значит… Там, под коркой вечной мерзлоты, притаилось нечто жаждущее и живое. То, что не даёт ему отпустить рыжую лису.

Райнер готов ослабить воздействие чёрного вина (дабы оно не стало ядом в её теле) и готов отгонять паразитов от своей хрупкой жены.

…В его Пустоте вспыхнул огонь неизведанной одержимости. И Карсианский не даст ему погаснуть, даже если это пламя однажды пожрёт весь мир.