ГЛАВА 14

Федор

Наверное, на стеснение у меня просто не остается сил. По крайней мере, в моем голосе нет и тени неловкости, когда я уточняю:

– Где?

Очевидно, решив, что мне проще показать, чем объяснить, Дина плавно поднимается из своего кресла. Тишину кухни наполняют шорох ее одежды и приближающиеся шлепки босых ног. Я стою, измочаленный, опираясь одной рукой о распахнутую дверцу холодильника, и не могу заставить себя подвинуться, даже когда она подходит ко мне впритык, задевая бедром мою ногу.

– Прости, – зеваю, наконец, собираясь с силами и делая шаг назад.

– Пустяки. Вот… в керамической кастрюльке. Впрочем, брось… Я сделаю все сама.

А я и не брал ничего… Не успел. Руки едва шевелятся, а сам я здорово торможу.

– Садись за стол. Ты на ногах не стоишь, – командует Дина, перекрикивая мерзкий звук, которым холодильник напоминает о том, что его нельзя держать так долго открытым. Морщусь. Шаркая ногами, дохожу до барной стойки и, как подкошенный, падаю на стул. Дина быстро выкладывает рагу на тарелку. Я устраиваю голову поверх сложенных на каменной столешнице рук и в отчаянии закрываю глаза. Ощущение – что стул подо мной качается, не проходит. Сейчас мне только заболеть не хватало, ага…

– Хлеб?

– Хлеб… – тупо соглашаюсь я.

– И мясо? Домашняя буженина.

– Просто сыпь всего побольше.

Микроволновка гудит, дзынькает. По кухне распространяется вкуснейший аромат домашней еды. Со стуком на стойку опускается тарелка. Рядом ложатся приборы. Последним передо мной возникает наполненный бокал. Смотрю на это все, и внутри будто что-то начинает ворочаться. Поднимается из живота, вверх по легким, к горлу… Я судорожно сглатываю, опасаясь выблевать собственное нутро на глазах у абсолютно чужой мне женщины, которая, сама того не желая, своей заботой пробудила во мне слишком много болезненных воспоминаний. Знал бы, что будет так адски больно, лучше бы с голоду сдох.

– Что-то не так?

Все не так! Все… До этого момента так за мной ухаживала только одна женщина. Та, которой со мной больше нет… Ощущение сладкого дежавю кружит голову, колет нос, саднит горло… Я сжимаю в руках приборы, чтобы скрыть, как они дрожат. Перед глазами, будто в слоу-мо, прокручиваются кадры из прошлой жизни. И ведь нет ничего нового в том, что воспоминания могут застать меня вот как сейчас, врасплох. Беспокоит меня абсолютно другое… Я уже не в первый раз отмечаю, что чем больше проходит времени, тем меньше деталей я могу выудить в принципе... И тогда я принимаюсь одержимо прокручивать в голове пленку памяти. Но чем больше я прилагаю усилий, чтобы упомнить все на свете, тем хуже у меня это получается. В первый наш вечер Лиза была в платье или в джинсах? Кажется, в платье… Оно было зеленым или белым в горошек? Еще вчера я был уверен, что оно было бледно-зеленым, а сегодня уже сомневаюсь. А ведь всего год прошел! О том, что будет дальше, я даже думать не хочу. Я, как дурак, повторяю про себя снова и снова: «Пожалуйста, Лиза… Не уходи. Останься со мной, хоть так… Останься со мной хоть в гребаной памяти. Что тебе стоит, Лиза? Прийти в мои сны хоть раз… Почему ты не хочешь мне подсказать, что делать? Ты же видишь, Лиз, что я ни черта не справляюсь! Лиза…»

Я чувствую, что если не сделаю хоть что-нибудь, заору в голос. Я с остервенением накалываю на вилку еду, запихиваю в рот, яростно пережевываю. А в носу один черт колет, и в глазах до того печет, что мысль утопить печаль на дне предложенного Диной бокала перестает казаться плохой.

– Убери это, пожалуйста.

– У тебя зависимость?

– Нет.

– Тогда немного коньяка тебе не помешает. Коньяк – отличное лекарство от бессонницы.

– Почему же ты сама не спишь?

– Я ночная птица.

Вскидываю взгляд. Не знаю… Должно быть, со стороны я выгляжу совсем дико. А она как будто и не пугается даже. Под ее испытывающим взглядом хватаю бокал и махом до дна осушаю. Вкуса не чувствую. Лишь искусанные в кровь губы жжет.

– Спасибо. Я пойду.

– Федор… Я… Постой. Может, я все же могу тебе как-то помочь? Я же вижу, как ты страдаешь. Я знаю, как это… Послушай…

Ее жалость костью поперек горла.

– Я же вижу… Я же знаю… – издевательски повторяю я. – Какого черта ты так решила, Дина? Мы друг другу никто. Думаешь, ты все про меня за пару случайных… или неслучайных встреч поняла? Да хрен там. Вот скажи, что ты видишь, глядя на меня?

– Я вижу хорошего парня и любящего отца.

– Зомби. Ты видишь зомби. Труп человека, который давно сдох и разложился. – Я обмякаю, вспышка ярости медленно сходит на нет, тогда как Дина, напротив, заводится:

– О, да прекрати! Не ты один терял… – она хватает меня за локоть. Я перехватываю ее руку. Хочу оттолкнуть. Но даже в таком невменяемом состоянии боюсь причинить ей боль. Поэтому, напротив, дергаю на себя и шиплю ей куда-то в волосы:

– Что из уже сказанного мною тебе неясно? Ты помогла – спасибо. Дальше я сам. Уяснила?

– Более чем. Непонятно только, почему? Может, ты из тех, кто испытывает кайф, страдая?

– Это все бредовые версии на сегодня? Или будут еще?

– Может быть… Может быть, ты себя так наказываешь, – шепчет мне прямо в сердце.

– О, ты решила поиграть в горе-психолога?

– За то, что остался жив, а она умерла… Ты винишь себя?

Нет! Да… Это неважно. Я же понимаю, что это неправильно, и никакой моей вины в случившемся нет. Исходя из самого названия – несчастный случай. Я не мог знать, что все так получится. И не мог предотвратить. Не мог призвать кого-то свыше и сказать ему: «Эй, чувак, ну раз тебе нужны жертвы, возьми меня». Потому что это, мать его, так не работает!

Во рту появляется металлический привкус крови. Тошнота возвращается… В груди горит, а на висках, напротив, выступает холодная испарина. Пот собирается в ложбинке позвоночника и медленно стекает в трусы. Я отступаю, чувствуя себя с каждой секундой все хуже. Перед тем, как выйти, коротким взглядом даю понять Дине, что она зашла за те линии, за которые заходить не стоило. И может быть, где-то даже дав слабину, без слов умоляю ее больше не делать так.

К удивлению, несмотря на раздрай в душе, я действительно засыпаю очень крепко. Виной тому коньяк, или кристально-чистый воздух, что проникает в распахнутое настежь окно – не знаю. Но утром я чувствую себя ощутимо бодрей. В комнате, которую Дина выделила для пацанов, имеется своя отдельная ванная. Я моюсь, переодеваюсь в чистое. Кое-что из вещей я, несмотря на спешку, все же успел сложить в потрепанную жизнью сумку.

Мой план на сегодня довольно-таки прост. Сперва я хочу согласовать свои дальнейшие действия с адвокатом, а потом, вероятно, встретиться с работодателем и попросить небольшой отпуск. В идеале – оплачиваемый. Я нахожусь на хорошем счету. И в том, что мне пойдут навстречу, не сомневаюсь. А дальше… Не знаю. В зависимости от обстоятельств. Может, и правда придется идти на поклон к отцу. Это уж точно будет лучше, чем обращаться к незнакомому человеку. В свое время батя любил повторять, что я могу к ним с мамой прийти с любой, даже самой страшной проблемой. Что они всегда на моей стороне, и прочее дерьмо. Правда, потом практика доказала обратное, но… Если выхода нет, чем черт не шутит?

– Подъем, ребят. Ну и горазды ж вы дрыхнуть.

Пацаны нехотя одеваются, но оживляются, вспомнив о здешнем чуде – веревочном парке.

– А мы можем поиграть там еще хоть разок, пап?

– Может быть, как-нибудь потом. Сейчас у нас много дел…

– Ты можешь оставить детей здесь. Я все равно сегодня планировала взять выходной, – говорит Дина, возникая у лестницы будто из ниоткуда. И я весь напрягаюсь, потому как я же её русским языком просил! Ну, зачем она еще детей впутывает… в игру, правил которой, возможно, сама не знает.

– Папа! – заходится в восторге Данька. – Мы же можем остаться? Мы уже большие, с нами ничего не случится. Ну правда, папулечка…

– Я не уверен, что мы останемся еще на одну ночь. Точнее, гораздо более вероятно обратное, поэтому…

– Они просто поиграют здесь, пока ты все решишь. Не думаю, что для мальчиков будет лучше ходить за тобой хвостиком.

Хочется сказать, что тебя вообще никто не просил на этот счет думать! Не интересовался твоим мнением, и так далее… Но пацаны смотрят на меня с такой надеждой! А у них Лизины глаза.

– Их привезут, куда скажешь, когда ты освободишься, – искушает Дина.

– А что вы будете есть?

– Я что-нибудь приготовлю.

– Ты? – срывается с губ невольно.

– Ты же вчера не отравился. Я умею готовить.

Возможно. Я был в таком состоянии, что не помню вкуса того, что ел. Одного не пойму – зачем ей готовить. Не то чтобы это так уж меня волновало.

– Хорошо. Ну, я тогда пойду…

– Не торопись. Позавтракай, выпей кофе.

Хрень какая-то. Мы тут, что, снимаем рекламу майонеза?

– Я спешу. Такси сюда будет ехать тысячу лет, - отмазка так себе, но мне бы не пришлось выдумывать предлогов вовсе, не припри она меня к стенке своим предложением. Совместных трапез мне за глаза хватило вчера.

– Тебя отвезет водитель.

– Я не хочу никого утруждать.

– Если у тебя есть права, можешь сесть за руль сам.

Права у меня есть. Я первым делом их получил, когда мне восемнадцать стукнуло. А батину машину на грунтовках, со всех сторон опоясывающих дачи, я научился водить, когда мне не было и четырнадцати. Но разве в этом дело?

– Мне надо погонять одну красотку, чтобы аккумулятор не сел. К тому же так в случае чего будет легче улепетывать от военкома.

Лишь сидя за рулем Дининой бэхи, на полпути в город я понял, что она помаленьку тихой сапой в то утро все выкрутила по-своему. Я и кофе выпил, и съел гребаный бутерброд, и взял ее тачку, затолкав куда подальше собственную гордость. Потому что так действительно гораздо удобнее и быстрее. Быстрей решу дела – быстрей навсегда с ней попрощаюсь.

Правда, быстро порешать не выходит. Адвокатша вообще переносит встречу, сославшись на срочный вызов в суд, и в SPA тоже все идет через жопу. Обычно адекватный хозяин на этот раз говняется, как последний мудак. Нудит, что я руки ему выкручиваю, что запись у меня слишком плотная, что ее не перекинуть на других массажистов. И вообще, чего это я, такой-сякой, не спешу отдать дань родине. Тут я вспомнил, что Григорьевич на закате совка отслужил в ВДВ и очень по этому поводу собой гордился. Сцепив зубы, я напомнил ему о двоих шестилетках, которых в одно рыло тяну. Григорьевич поцокал языком. В отпуск отпустил, но за свой счет. А в фитнесе я и вовсе работаю на процент и без оформления. Так что денег, похоже, в ближайшее время мне не видать. Ну и как жить, спрашивается? Таиться по углам, как беглый каторжник? И детей за собой таскать? Такая у нас перспектива? Как вообще им это все объяснить? А судье, если та про мое уклонение от армейки узнает?

Сам не понимаю, как машина Дины меня привозит к воротам ОЦКБ. Здесь уже двадцать пять лет кряду работает мой отец. Шансов застать его на работе намного больше, чем дома. А может, я просто хочу поговорить без свидетелей. Мама… она все очень близко принимает к сердцу, не хотел бы я, чтобы она волновалась, если батя опять начнет гнуть пальцы.

В отделении меня знают все. Здесь практически нет текучки, поэтому меня встречают как родного. Или еще одного потенциального члена команды, которым я хотел бы, да так и не стал… А теперь уж и мечтать не стоит, наверное. И осознавать это особенно горько в месте, где все только тебя и ждут.

– О, неужто это мой сын… Ты по делу или как? – интересуется отец, когда я, переобнявшись с половиной отделения, все же дохожу до его кабинета.

– Я с просьбой, папа. Выходит, по делу.

– Ах вот как. Пять лет ты к нам носа не сунул, а как пришел, так сразу с просьбами? Ну, молодежь… Тебя-то военком нашел?

– А ты откуда знаешь, что он меня искал?

– Так ведь и ко мне приходили, Федя. Спрашивал, где тебя можно найти.

– Только не говори, что ты им сказал.

– А что, мне надо было врать? Это преступление.

– Ты мог бы ничего не говорить, отец. И это не было бы преступлением. По конституции.

Я встаю, едва опустившись на кресло. Кажется, что все понятно, и больше не о чем нам говорить. Но я все равно сиплю зачем-то:

– Ты же можешь все решить.

– И решу. Ты знаешь мое условие.

Условия я знаю. Проблема в том, что я не могу на них пойти.

– Знаешь, что самое смешное? Ты всегда утверждал, что Лиза погубит мою жизнь.

– Разве я был не прав?

– Нет. Мою жизнь, наши жизни губишь ты, папа. В этот самый момент. Я всегда могу к тебе обратиться? – хмыкаю. – Да как бы ни так.