ГЛАВА 17

Дина

Фед ничего мне не отвечает. Впрочем, я этого и не жду. Ни один вменяемый человек не признается, что он хотел бы сдохнуть, потому что признать такое – все равно что вывесить белый флаг. А Федор не такой, я это знаю точно. Фед из той редкой нынче породы мужчин, которые никогда не сдаются и во всем идут до конца. Именно эта отчаянная решимость меня в нем и пугает так сильно. Я не могу избавиться от страха, что загнанный в угол, он может выкинуть такую глупость, которую даже мне не под силу будет исправить… Какого-то черта он вбил себе в голову, что если ничего эдакого не предпримет, непременно потеряет сыновей, и я даже думать не хочу, на что он готов пойти, чтобы этого не допустить, чем пожертвовать и насколько все усложнить. Честно говоря, я вообще не понимаю, почему он относится к происходящему, как к какой-то битве. Может, потому что в этой жизни ему ничего не давалось легко? Кстати, это так же объясняет и то, почему для него настолько важно победить врага в одиночку. И может, как раз в это мне и не стоит лезть. Особенно потому, что пока все указывает на то, что спасать надо вовсе не мальчиков, а Федора от него самого. Другой вопрос, зачем мне это надо?

Массаж этот опять же…

Он заработать хочет, а я… Как та самая приблудившаяся псина, которой мне так не хотелось стать, выходит, готова согласиться, чтобы он хоть за деньги меня погладил? Ну, не смешно ли? Я, та, кто может купить себе все на свете… В конечном счете покупаю то единственное, что ни за какие деньги купить нельзя. Где мои мозги, гос-по-ди? Почему отказывает здравый смысл? Я стою на холодном ветру, обливаясь ледяным потом, с трудом подавляя в себе желание обнять этого глупого поломанного мальчика и зареветь вместе с ним в голос.

– Я лучше пойду, – в конце концов, говорю я, разворачиваясь к дому.

– Постой. Ты что, передумала?

– Насчет чего?

– Насчет массажа.

– Ну почему же? – губы кривятся. – Приходи, когда уложишь сыновей спать. Кстати, о какой сумме речь?

Он говорит, сколько стоит процедура в салоне. Говорит деловито, как ни в чем не бывало. Ну, а почему бы и нет? Это мне неприятно, это я, как идиотка, мучаюсь ревностью, а ему нормально. Все правильно. Все так, как и должно быть. Впрочем, во мне еще теплится слабая надежда, что всему виной недотрах. Что я кончу, и наваждение схлынет. Я цепляюсь за эту мысль, как последний желтый лист за уже абсолютно голую ветку. Распрямляю плечи и плетусь в дом.

Помнится, Федор спрашивал, как это – жить без проблем, а я ему отвечала, что проблемы у меня есть, но другие. Смешно. В этой ситуации я чувствую себя… Не знаю. Наверное, самой обычной среднестатистической женщиной, у которой на фоне любви отшибло мозги. То есть, как ни крути, а все проблемы к одному сводятся… А ведь я думала, что умнее и рассудительнее, что со мной такое помешательство не может случиться в принципе. Просто потому что я – это я. Дина Довгань.

Наверное, чтобы не сломаться, мне нужно об этом помнить. Поэтому, когда Фед с мальчиками возвращается с улицы, я не берусь накрывать им ужин, а просто подсказываю, где что взять, и удаляюсь. Не надо мне еще больше погружаться в их быт. Я же понимаю, что держать дистанцию становится все труднее. Все труднее не представлять себя на месте… Лизы. Мне каждый раз приходится себе напоминать, что эта жизнь ее – не моя. И смерть.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем в доме затихают чужие голоса… И как долго еще Федор собирается с силами, чтобы постучать в мою дверь. Напрасно. Я уже все решила…

– Готова? Лучше бы ты сразу надела халат.

Я равнодушно разглядываю свою хлопковую пижаму – брюки и рубашку до середины бедра. Может… Если бы я собиралась вписаться в это. Но нет. С меня достаточно. Я и так слишком долго валяла дурака. Отворачиваюсь. Иду к тумбочке, где своего часа дожидаются свернутые в трубочку и перетянутые резинкой банкноты.

– Вот. Возьми.

– В конце расплатишься.

– Боишься, что я останусь недовольна услугой и потребую деньги назад? – за улыбкой прячется боль.

– Обижаешь. Свое дело я знаю. Еще никто не жаловался.

Фед недобро сощуривается. Сует руки в карманы застиранных треников, отчего футболка натягивается на груди и вздувшихся бицепсах. Я сглатываю сухость во рту. Натягиваю рукава на пальцы. Руки нужно занять. Потому что невыносимо хочется накрыть его губы ладонью, чтобы не слушать про тех… других, что остались довольными.

– Видно, придется поверить тебе на слово. Да ты бери… – опять сую деньги.

– Ну и что это означает?

– Я передумала делать массаж.

– Тогда и платить мне не за что, – цедит Фед, разозлившись.

– Я же передумала в последний момент. Если бы дело было в салоне, с меня бы все равно списали оплату, так?

– Мы не в салоне. А твои подачки мне не нужны, сколько раз мне еще нужно это повторить?!

Он поворачивается к двери и так быстро пересекает комнату, что лишь в последний момент я успеваю крикнуть:

– Стой! – я задыхаюсь, как если бы не дышала целый месяц.

– Ты сама не знаешь, чего хочешь! Устраиваешь гребаный детский сад!

Он прав. И не прав одновременно. Я точно знаю, что не хочу начинать все так. Если для Феда это в порядке вещей, то я никак не могу избавиться от чувства неправильности того, что должно случиться. Хотя и жажду этого… всем своим изголодавшимся телом жажду, господи, и это лишь усиливает чувство вины за то, что я будто что-то ломаю. В себе ломаю и… в нем.

И все равно, как видно, не могу от этого отказаться.

– Ладно, – прочищаю горло. – Раз ты так принципиален.

Господи-боже-мой-что-я-делаю?!

– Можешь отвернуться?

Я думала, моя глупая просьба заставит его рассмеяться. Ну, ведь это глупо – просить на меня не смотреть, учитывая то, что за этой просьбой последует. Но Федор лишь кивает и действительно поворачивается ко мне спиной. От его тактичности меня начинает слегка тошнить.

– У меня нет с собой массажного масла, но у малых в комнате я случайно нашел детское. Думаю, оно вполне подойдет.

– Ладно. Эм… процедуру можно провести в ванной. У меня там есть массажный стол.

Господи, каким отстранённым и по сути формальным выходит наш разговор… Я и впрямь будто на приеме у доктора, что, впрочем, не мешает моим трусикам намокать, чем дальше, тем сильнее. Я торможу, не зная, что будет лучше – снять их и показать этим свое нетерпение, или все оставить, как есть. А может, стоит вообще сменить их, надев сухие?

– Собственный массажный стол? Круто.

– Угу. Подожду тебя там.

Захожу в ванную, забираюсь на стол, не желая, чтобы Фед увидел мои шрамы. Неподвижно замираю. Вслушиваюсь в каждый звук. Тело до того напряжено, что я, кажется, взорвусь, стоит только меня коснуться. Каждый шорох ударяет по нервам, а уж когда открывается дверь… Я вздрагиваю, подскакивая едва ли не до люстры, спускающейся с потолка.

– Это я. У вас случайно здесь нет колонки?

– Колонки? – удивленно моргаю.

– Будет лучше, если мы включим какую-нибудь расслабляющую музыку.

Может, я себя накручиваю. А может, Федор и впрямь уже включился в работу, добавив в голос хриплых чувственных ноток. К тому же это его «мы»… несуществующее, в общем-то, «мы» отдает в груди странным. Таким сладким, нездорово-желанным и в то же время ужасно стыдным.

– Да, вообще-то есть.

Некоторое время Фед возится, подключая звук. Я верчусь, мне не по себе. Хочется выбраться из-под полотенца, которым Федор меня прикрыл, как из старой ороговевшей кожи... Но я терплю, понимая, что голой мне будет гораздо хуже.

– У вас есть пожелания по репертуару? – он опять употребляет это отстраненное «вы», наверняка осознанно возвращаясь к формату «массажист-пациент», и не больше. Такая нарочитая формализация происходящего меня очень злит. Я же умная женщина, хотя, может, так и не скажешь. Мне не требуется лишний раз указывать на место. Чуть грубее, чем следовало, я отрезаю:

– Нет. Можешь включать свое… обычное в таких случаях.

Он выбирает расслабляющую музыку для медитации и бесшумно подходит справа.

– Готовы? Так хорошо? Или можно сильней?

– Так хорошо, – выдыхаю. Фед действительно хорош в массаже, это я еще в первый раз отметила. Но теперь я жду главного действа и, скорее всего, поэтому не могу насладиться процессом. А Федор как будто и не спешит. Мнет мне все косточки, разминает одну за другой окаменевшие мышцы. Поначалу кажется, что это напрасный труд. Я в таком напряжении, что расслабиться будто бы невозможно вовсе. Я горю, выжигая наполняющий комнату кислород. Каждый следующий вдох дается мне все труднее. Минуя ягодицы, Федор переходит к массажу ног. Меня простреливает болезненным удовольствием, и, не в силах удержать его в себе, я то ли всхлипываю, то ли вздыхаю, рефлекторно разводя ноги дальше к краю. Подталкивая к краю себя… Наверное, сообразив, что я созрела, Федор неспешно перемещается выше, осторожно поглаживая, постепенно проникает пальцами в образовавшуюся щель… Даже если бы я сменила трусики тогда, вначале, это ничего бы не изменило. К этому моменту они все равно оказались бы мокрыми насквозь.

– Сейчас будет лучше, если вы перевернетесь.

В текущих обстоятельствах его «вы» звучит довольно дико, но даже эту дичь перебивает что-то… в его голосе. Вообще это слуховая галлюцинация, однако я пойму это чуть позже. К счастью, или к сожалению, только тогда. А пока… пока я переворачиваюсь, не забыв прихватить простынку, надежно прикрывающую мой живот.

– Да, вот так… Вот так.

Кожа на руках Феда мягкая от масла, с которым ему регулярно приходится иметь дело. А пальцы чуткие донельзя. Он как будто точно знает, что и как делать. Меня охватывает сумасшествие. Мне хочется выть и бить пятками – так это хорошо. Я даже сама не смогла бы лучше. Низом живота проходится очередь яростных спазмов. Может быть, он на меня смотрит, а я не хочу, чтобы кто-то видел меня настолько беззащитной. Я этого всегда стеснялась. Не открывая глаз, я отворачиваюсь. Щека касается постеленной под спину простынки, а зубы впиваются в наброшенное на меня полотенце. Есть миллионы причин, почему мне не стоит этого делать. Но прямо сейчас ни одна из них не важна. Я взлетаю так высоко, что уже ничего не важно. Только его касания, подбрасывающие меня еще и еще выше. И нашептывающий что-то красивое голос…

Я упускаю момент, когда начинаю верить, что нахожусь не одна в этом эфире. Может поэтому реальность настолько меня шокирует. А происходит все так: я кончаю, выгибаясь в спине до хруста. Я лечу… Лечу. И мне кажется, чтобы это продлить, не упав, мне нужно просто за что-нибудь ухватиться. Я и хватаюсь. За Феда. Но он так стоит, что по факту я хватаю его за пах. А там… ну, ничего, понимаете? Ноль реакции. Что на контрасте со штормом, который швыряет меня из стороны в сторону, до того нереально… до того дико, что…

– Выйди, пожалуйста.

Я не смогу объяснить свою просьбу. Но от меня этого и не требуется. Фед бесшумно удаляется. В голове лениво прокатывается мысль, что, возможно, он только и ждал этой моей тихой просьбы? Я же не знаю, как у него заведено. Вероятно, он рад поскорей от меня отделаться. Не знаю. Да и какая разница, ну, правда? Хуже мне уже вряд ли будет. Я всхлипываю. Переворачиваюсь на бок, подтягиваю к груди дрожащие непослушные ноги, будто желая собственными острыми коленками заткнуть образовавшуюся в ней брешь, и сильней стискиваю зубы на полотенце.

Ничего-ничего. Я справлюсь. Это всего лишь… массаж. Да, эффект не такой, как я рассчитывала, но… Что уж? Сама виновата. Теперь остается надеяться, что сработает «клин клином», или нет, уж лучше «с глаз долой – из сердца вон». Завтра они уедут, и со временем все забудется, как страшный сон. Но прежде…

Я встаю, быстро моюсь, одеваюсь в халат и, вызвав к себе Бориса, уединяюсь в кабинете.

– Звали, Дина Владимировна?

– Угу. Борь, у нас есть люди в военкомате? Если нет – найди.

– Объяснить, что из Вакуленко так себе призывник?

– Все ты знаешь. Сделай так, чтоб от него отстали.

И плевать мне, что он не хотел моей помощи. Я это делаю не для него даже, а для себя. Не хочу гадать, как у них все сложилось. Ведь зная, что хорошо, забыть все случившееся будет гораздо легче.