ГЛАВА 20

Федор

Дина смотрит на меня, не мигая. Без единой эмоции на лице. Может быть, ее удивила такая формулировка. Я и сам не знаю, какого хрена напустил всей этой дешевой театральщины, озвучивая свою просьбу. Допускаю, все дело в том, что я лишь сейчас до конца понял, насколько велика разделяющая нас с ней пропасть. Не то чтоб это совсем не доходило до меня раньше… Просто когда у меня был к ней свободный доступ, когда я запросто мог зайти в ее дом, открыть ее холодильник, да и любую другую дверь, ситуация воспринималась совершенно иначе. Создавалось ошибочное ощущение того, что это норма, а потому так будет всегда. Как дело обстоит на самом деле, я понял лишь после аварии. Когда попытался хоть что-то о ней узнать и наткнулся на абсолютно глухую стену. Доступ к телу Дины охранялся как вход в особо важный режимный объект. Да что там к телу? К любой о ней информации. О чем говорить, если даже имея знакомых буквально в каждой больнице нашего города, мне потребовались почти сутки, чтобы просто узнать, куда ее отвезли? Ну а то, что я, в конечном счете, все-таки до нее добрался, вообще какое-то чудо. Отделение отца – не место для пострадавших в аварии. По крайней мере, если у тех есть шанс остаться в живых. Сюда везут лишь потенциальных доноров. Вот почему я так испугался, когда мне все ж удалось выяснить, где искать концы. Я даже успел Дину мысленно похоронить, прежде чем мне объяснили, что с ней ничего непоправимого не случилось.

– Эм… Что ты вкладываешь в понятие «комнатной собачки»? – голос Дины звучит отстраненно и слабо. Это меня пугает. В смысле… Что, если я переоценил ее интерес к собственной персоне? Ей вообще сейчас не до меня! Я вскидываю голову. Сглатываю…

– Все, что хочешь, – лижу пересохшие губы, смотреть на нее тяжело. То, что я предлагаю – стыдно. По сравнению с этим интимный массаж – просто детский лепет. Но у меня нет другого выхода. – Я… в смысле… я же понимаю, что ты меня хочешь, и… я буду с тобой… только ты суд поторопи, ладно? Понимаешь, дело в том, что я усыновляю Данила с Ником. Это мои дети, я их воспитывал, считай, с рождения. У них не было другого отца, но по документам я им не являюсь… А тут объявляется вроде как их биологический родитель… И создается ситуация, при которой я могу потерять детей. Потерять из-за ерунды. Просто потому что заболела судья, и суд перенесли…

Мой голос то и дело срывается. Вряд ли мне удается сформулировать свою просьбу внятно и последовательно, как хотелось. Выходит какое-то жалкое блеяние. Я в остервенении тру лицо. Когда я спал в последний раз нормально? Не помню. Может, из-за этого так туго соображается?

– Значит, ты предлагаешь взять тебя… кхм… под крылышко?

– Да, – я все-таки соскальзываю взглядом к полу. Надеюсь, так ей будет не видно, как вздулись желваки на моих щеках. – Именно это я и предлагаю. – Дина молчит, мои кулаки сжимаются крепче. – Что скажешь? У меня, правда, очень туго со временем. Если этот мудак подаст ходатайство… или как-то вступит в процесс, все максимально усложнится.

– Хм… Ну, не знаю. Ты же понимаешь, что тебе придется оставить свою работу? Моему мужчине по статусу не положено заниматься…

– Хорошо, – может быть, я много на себя беру, не давая ей высказаться, но… Черт. Я же специально подчеркнул, что согласен буквально на все! Взвинтил до предела ставки… Так какого же черта, Дина? Ну, какого черта? – Назначишь мне содержание, – улыбаюсь криво. – Плевать…

– А дальше что? Ты будешь сидеть у меня на диване весь такой из себя красивый?

– Да! Буду. Я ведь сказал…

– Что сказал?

Успокаиваю разогнавшееся дыхание. Страх, что она просто меня пошлет, усугубляется тем, что у меня нет никакого другого плана. Значит, что мне остается? Попытаться ее убедить. Презирая себя, ее и все то, что мне приходится делать, я подаюсь к ней и шепчу, в надежде, что надсадный хрип загнанного в угол животного, отчетливо проскальзывающий в моем голосе, можно принять за что-то чувственное и сексуальное:

– Что я буду очень… очень послушным мальчиком.

Просто меня убейте…

– Ты вернешься в институт, – огорошивает меня Дина и, поморщившись, то ли раскусив мою игру, то ли действительно мучаясь от боли, отодвигается к стене.

– В институт?

Это, наверное, означает ее согласие? То есть… она не просто поможет мне усыновить пацанов. Она закроет и другие вопросы, что мешали мне доучиться? Меня будто ошпаривает кипятком. Казалось, что ничего хуже, ничего горше того коктейля чувств, что во мне плещутся, быть не может. И тут будто бы из ниоткуда появляется сладостная, забытая давным-давно надежда. Вот где яд… Чистый яд. Смертельный. Су-у-ука.

– Ладно. Хорошо… Я… ты… не пожалеешь. Клянусь.

Давая ей свое обещание, я честен. И перед ней, и перед собой.

– Надеюсь. А теперь уходи, пожалуйста. Мне нужно отдохнуть.

– Да, конечно. Так ты распорядишься насчет…

– Я же согласилась, так? Жди. С тобой свяжутся.

Как все просто. Как просто… Мамочки! От облегчения меня начинает раскачивать туда-сюда, как мачту в шторм. Я знал, что напряжен, но не осознавал насколько. Телом разливается чистый эфир. Как это сладко осознавать, что все… Ты все, что мог, сделал! Теперь от тебя ничего не зависит. Камень с души. Дыши…

Пока новый не навалился.

– Постой, но нам же надо обсудить детали. А впрочем, потом, да? Когда станет полегче…

– Да.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Угу, я в курсе. У нее помощников и без меня хватает. Да и возможности у них, поди, намного больше моих, но… Она так сильно меня выручила, я ей стольким обязан, что просто не могу не спросить. Не предложить взамен хоть что-то… Пусть даже свое внимание.

– Позови Бориса, если он тут.

Киваю, хотя, конечно, я не это имел в виду. Добавить мне больше нечего. Хочется поскорее на воздух. А потом, надышавшись допьяна, к сыновьям. Обнять. Объяснить, что все… Нас никто не разлучит больше. Даже если они удивятся, а что, мол, кто-то мог? Я же, чтоб не пугать, ни черта им не рассказывал.

– Ах ты ж стервец, проник, – увидев меня выходящим из палаты, Борис грозно сощуривается и шагает ко мне, забыв о готовящемся в автомате кофе.

– Привет, Борь, – усмехаюсь я. – Тебя Дина хочет видеть.

– Я думал, вы с отцом в контрах.

– Ты верно думал. Он не знает, что я здесь. Меня баба Маня впустила.

– Умеешь ты бабам заморочить голову, да?

– Завидовать нехорошо.

– Иди уж. Пока я тебе ноги не переломал.

С главой Дининой СБ у нас складываются странные, но довольно неплохие отношения. Впрочем, я не обманываюсь на этот счет. Если ветер вдруг переменится, понятно, на чьей стороне он будет. Я усмехаюсь. Машу рукой над головой и плетусь в подсобку переодеться. По дороге встречаю пару знакомых лиц, здороваюсь. Те смеются, что я к ним зачастил. И если и удивляются, что я в робе, виду не подают. Может, вспоминают былые деньки, когда я подрабатывал в отделении медбратом.

– Баб Мань, а ты не в курсе, почему Дину привезли к отцу?

– Какую еще Дину?

– Довгань. – Я быстро натягиваю свитер, застегиваю ремень и, осознав, что ни имя, ни фамилия Дины, ни о чем бабе Мане не говорят, добавляю еще и титул: – Нашу титановую королеву, ну?!

– А, эту… Так небось перестраховались. Удар-то серьезный. Тут на уши всех поставили. Не только твоего папку.

Это понятно. Но все равно странно. Какого фига ее приволокли в отделение трансплантологии? Может, больше нигде не оказалось свободных палат? Ну не оформлять же ее в общую, ей богу! Дину в общей палате даже представить сложно.

– Ну, пойду я.

– А ты вообще чего прибегал? – запоздало интересуется баба Маня, тарахтя ведрами.

– Было дело. Я ж в институте восстанавливаюсь.

– Да ты что?! Ну, слава тебе господи! Услышал! Я ж три дня кряду ревела, когда тебя отчислили. Восстановился. Галина Юрьевна! Наш Федор Лексеич все ж кончит институт!

Я смеюсь. Да… Кончу. Господи…

– Не орите вы так. Всех пациентов переполошите.

– Ничего! Счастье-то какое. Галина Юрьевна…

Я спешно ретируюсь, позволяя санитарке и медсестре обсудить без меня эту грандиозную новость. По-хорошему, мне не следовало поднимать эту тему, тем более что ничего еще непонятно толком. Так, только слова. Но мне до того не терпелось! Уж и не помню, когда я в последний раз что-то с такой звенящей внутри радостью предвкушал.

– Ну, как ты?! Поговорил? Чего молчишь-то?! Я ж волнуюсь! – звонит мне Саня, стоит выйти из отделения.

– Поговорил, – киваю я.

– И что?

– Что-что? Продался я, братан, с потрохами.

Самое удивительное, что мой голос звучит почти нормально. В тот момент я сам еще до конца не осознаю, во что вляпался. Точней, не так… Пока всё другое перекрывает мысль о том, что все мои беды, все тревоги и страхи остались далеко позади. Вопрос, какой ценой, пока не поднимается. Или его напрочь глушит охватившая меня эйфория.

Санек молчит. Потом хмыкает:

– Ну, хоть не задёшево?

– Да какая разница? И, Сань, – свожу обеспокоенно брови, – этот разговор чисто между нами, ага?

– Говно вопрос. Мог бы не спрашивать, – обижается.

– Ну, прости. Я не за себя переживаю.

– А за кого?

– Не хочу, чтобы имя Дины в грязи измазали. Ты знаешь, как наши могут. Она этого не заслужила.

Прижимая трубку к уху, начинаю спускаться вниз по лестнице, когда сзади меня окликают.

– Федор Алексеевич…

Оборачиваюсь. На пару ступеней выше стоит Борис. На самом деле, несмотря на возраст, я привык к обращению по имени-отчеству. Но то, что так ко мне обращается эсбэшник Дины, становится полной неожиданностью. И даже кажется, что он это в шутку. Ну, вроде как в продолжение нашего диалога, закончившегося его: «Иди уж. Пока я тебе ноги не переломал».

– Да?

– Вас отвезет Кирилл. К нему же вы можете обращаться и с любыми другими просьбами.

Вот как? Лицо Бориса абсолютно непроницаемо, и я не могу судить, что он думает по этому поводу. Но, честно признаюсь, меня шокируют перемены в нашем общении. Я будто становлюсь сразу выше на две головы. Опасное чувство, к которому, я точно знаю, мне привыкать не стоит.

– Спасибо. Я обойдусь.

– Так велела Дина Владимировна. Для удобства.

Ах вот как? Значит, личный водитель? Ну, это я, пожалуй, переживу. Отрывисто киваю. Спускаюсь вниз, где, как и было сказано, уже стоит припаркованный к самому входу Лексус. Собачий холод, сковавший улицы, освежает кипящую голову. Я с наслаждением зажмуриваюсь и поднимаю к небу глаза. Между вышками электропередач тянутся вены проводов и клубятся почерневшие от холода тучи… Пахнет надвигающейся зимой.

Домой доезжаем за каких-то двадцать минут. За время дороги Кирилл не произносит ни слова. Лишь здоровается, перед тем как открыть дверь. Поэтому я удивляюсь, когда он обращается ко мне, остановившись у дома.

– Ваш график на завтра будет выслан на почту.

«Чего? – проносится в голове. – Мой, что, блядь? График? – И следом: – Интересно, а за кого они меня принимают? Понимают ли, на чем строятся наши отношения с Диной?»

Все случилось так быстро, что у меня не было времени осмыслить, как это все дерьмо будет выглядеть в глазах посторонних. Обслуги. Водителей. Той же охраны. Как на меня будет влиять их видение. Станет ли заботить их мнение? В конце концов, они не дураки и все понимают правильно. Я – комнатная собачонка богатой тетки. Может, вначале это и прозвучало излишне театрально, но если разобраться, что я не так сказал? Все так… Все так, чего уж? Я сглатываю поднявшуюся кверху муть.

– Отлично.

Откуда они взяли адрес моей почты – я понятия не имею. Вообще, конечно, не такая уж это тайна, просто… А что еще они захотят узнать? Останется ли у меня после этого хоть что-то личное? Что-то сокровенное? То, куда Дина не станет лезть? А если нет… что останется от меня самого?

Господи, мне же придется с ней спать. А если у меня не встанет? А если она попросит меня забацать что-нибудь эдакое? Мало ли, какие у нее предпочтения. Почему я только сейчас задался этим вопросом? С другой стороны, а что бы это изменило?

Ни-че-го.

– Папа! Данька, папа пришел.

Я захожу в квартиру, стаскиваю ботинки. Пацаны, как всегда, встречают меня трескотней:

– Звонил Петрович. Ругался. Сказал…

– …что если мы пропустим еще одну тренировку, он не выпустит нас на лед в матче с синими!

– Вы больше ничего не пропустите. Обещаю. – Я лохмачу давно не стриженые головы мальчишек, а они жмутся, как новорожденные котята, к моим ногам и глядят доверчиво. За одно только это я… Сглатываю собравшийся в горле ком… Я себя разменяю и по частям отдам.