Глава двадцать первая

Словно в каком-то дурном сне, София сходила в кадровую службу, получила документы об увольнении с прекрасными характеристиками, а после долго собирала вещи, хотя собирать-то было почти нечего – вещей у нее набралось немного. Но руки с трудом поднимались, ноги с трудом ходили, а глаза кололо и резало, и голова кружилась так, что София постоянно садилась на постель, тяжело дыша и пытаясь справиться с собой. Наверное, было бы легче заплакать, но глаза оставались сухими – слезы собирались где-то в горле, распирая грудь и вырываясь наружу тяжелым, сиплым дыханием.

Но когда огонь в камине ярко вспыхнул, взволнованно заискрившись, София вскочила с постели, неизвестно откуда взяв силы, и бросилась навстречу императору.

– Арен! – выдохнула она, прижавшись к нему. Сердце колотилось, как после долгого изнурительного бега. Неужели передумал?..

Она взглянула ему в лицо и охнула. Почерневшие, ничего не выражавшие глаза, поджатые до тонкой линии губы, резко очерченные скулы – восковая посмертная маска, а не лицо.

– Что-то случилось?.. Арен?

Он запустил ладони ей в волосы, распуская косу и молча вглядываясь в глаза.

– Нет, – ответил безжизненно, и София сразу поняла – врет. – Просто хотел проститься. Пока ты здесь, еще можно. Но как только уйдешь…

– Я могу не уходить.

– Нет, – повторил он, качнув головой, и, наклонившись, прижался лбом к ключице девушки. – Тебе лучше держаться от меня подальше.

– Да не лучше это! – воскликнула София, начиная целовать его, и вдруг замерла. – Арен… а почему я тебя не чувствую? Ты?..

– Закрылся.

Она понимала почему, но все равно было обидно.

– Я не смогу без тебя, – прошептала она с отчаянием. – Неужели ты не понимаешь…

– Софи, – Арен обхватил ладонями ее лицо и посмотрел в глаза, – ты сможешь все. Без меня, но ради меня. Я делаю это для того, чтобы ты жила, и прошу тебя продолжать жить. Только это, и больше ничего. Живи, мое счастье, и мне будет достаточно.

– Арен…

Он поцеловал ее, прервав новую попытку отговорить, с обреченной безысходностью лаская губы, в последний раз провел руками по спине, сжав талию, и отпустил.

Секунду он еще смотрел на нее жадно и отчаянно, а потом развернулся и запрыгнул в камин. София метнулась следом, не представляя, что собирается предпринять, но наткнулась на непроходимую стену.

Перенос был заблокирован.

Она покинула дворец поздно вечером. Охрана молча довезла ее до дома, где ждали предупрежденные Синтия и Вано, но София, даже не взглянув на них и не сказав ни слова, сразу поднялась наверх, в свою комнату, где рухнула на постель и застыла, глядя в потолок.

Она пролежала так всю ночь – не думая, не плача и почти ничего не чувствуя. И если бы не открытые глаза, наполненные жизнью, и неслышное дыхание, можно было бы подумать, что она мертва.

Но она была жива. И знала, что будет жить дальше. Потому что он попросил.

К Виктории Арен не пошел, провел ночь в спальне детей, понимая, что только Агата и Александр смогут помочь ему. Только они способны удержать его рассудок, не дать сойти с ума и потерять Венец. Сейчас ему нужно было сосредоточиться на этом, потому что император ощущал, как сдавливает виски и болит голова.

Он вглядывался в родные лица детей, стараясь ни о чем не думать. Все потом. Потом он продолжит слушать отчеты Гектора о расследовании и вести остальные государственные дела, потом решит, что будет говорить Анастасии о матери, потом разберется и с законом о передаче титулов, и с родовой магией. Все потом. А пока нужно отдыхать и пытаться справиться с отчаянием и чувством вины.

Следующий день напоминал кошмарный сон, несмотря на то что Арен принял решение отправиться всей семьей на море. Агата и Александр капризничали, не хотели ни купаться, ни строить песочный замок, мальчик то и дело срывался на рыдания, требуя вернуть Софию, и к вечеру Арен ужасно устал. Он давно не уставал так, находясь с детьми, без совещаний, но в это воскресенье почувствовал себя перемолотым в щепки старым деревом. Немного разрядило обстановку возвращение Арчибальда, но ненадолго. Как только Агата и Александр пожаловались ему, что лишились аньян, у того удивленно вытянулось лицо, и дети вновь начали капризничать, поняв, что могут склонить на свою сторону одного взрослого.

– Ты же пливез уши-и-и? – плакал Алекс, и Арен нахмурился, не понимая, о каких ушах речь. – Как же мы будем без Софи-и-и!!! Ы-ы-ы-ы-а-а-а!!!

Арчибальду пришлось срочно ретироваться, оправдав это тем, что он очень устал – впрочем, это было правдой. Брат только и успел, что принять душ и поспать пару часов, а затем сразу пришел повидать близких. Вопросительно посмотрел на Арена, но император покачал головой:

– Завтра отчитаешься.

О главном он уже был в курсе – демоны истреблены, погибших охранителей двое, среди мирного населения – пять человек, а про ход операции и остальное можно послушать и завтра.

– Что за уши, Алекс? – спросил Арен, пытаясь отвлечь сына вопросом, но мальчик только сильнее захныкал.

– Мы хотели поставить спектакль, – вздохнула Агата и жалобно всхлипнула. – Софи должна была играть лисичку, а Алекс – ежика…

– Мы его обязательно поставим, – сказала Виктория, в который раз за день обняв детей. – Обязательно-обязательно!

– Без Софи будет не то, – печально покачала головой Агата.

Арен промолчал, потому что сказать ему было нечего. Он понимал: в конце концов дети привыкнут к отсутствию Софии, но до этого успеют потрепать нервы всем. Причем сейчас ситуация оказалась гораздо хуже, чем после увольнения Вирджинии. Тогда наследникам было грустно, но истерики они начали устраивать позже, когда у них появилась новая аньян, которая их не устраивала. Теперь же о новой аньян не могло быть и речи – пока не утихнет горе, Агата и Александр не примут нового человека.

Впрочем, один плюс в их слезах и капризах все же был, хоть и сомнительный. Из-за того что пришлось весь день утешать детей, Виктория к вечеру так замучилась, что на фразу Арена: «Я пойду к себе», – отреагировала лишь кивком и широким зевком.

О ее попытке пообщаться с Ванессой они так и не поговорили.

Утром в воскресенье София все же встала с кровати, умылась и решила спуститься вниз. Делать ничего не хотелось, но она знала, что это необходимо. Арен отпустил ее, чтобы она жила, этим София и собиралась заниматься. Пусть сложно и в груди болит так, словно внутренности огнем сожгло, а от сердца один пепел остался – надо двигаться. Если с ней случится что-то плохое, Арен не выдержит, значит, она должна постараться.

С кухни доносились голоса, и София, прислушавшись, поняла, что разговаривают мама и Вано. Странно, всего-то восемь утра, неужели Вагариус ночевал здесь?

– Послушай, Син, – говорил Вано слегка рассерженно. – Я ведь ничего неприличного не предлагаю, просто хочу, чтобы ты и девочки жили в комфорте. У меня хороший дом, он недалеко отсюда.

– Нам и здесь отлично, – буркнула Синтия. – Я не собираюсь становиться содержанкой.

– Ну почему содержанкой? Ты можешь продолжать держать цветочную лавку.

– Спасибо за разрешение.

– Перестань. Я хочу как лучше.

– Да что ты знаешь о том, что лучше для нас?! – возмутилась мама Софии. – Ты вообще ничего не знаешь! Месяц назад вдруг появился и решил, что можешь командовать!

– Я не командую. Я пытаюсь уговорить тебя. В конце концов, ты же ничего не потеряешь, если…

– Я потеряю самоуважение!

В другой день София улыбнулась бы, но не теперь. Сегодня она просто стояла, застыв возле кухонной двери и не имея сил вмешаться в диалог.

– Перестань, – повторил Вано и, кажется, встал с табуретки. – При чем здесь самоуважение?

– При том, – ответила мама обиженно. – Мы с девочками не имеем отношения к твоему дому.

– Это мой дом, и мне решать, кто имеет к нему отношение, а кто нет, – сказал Вагариус твердо. – Я считаю тебя, Софию, Элизу и Рози своей семьей и стараюсь сделать так, чтобы и вы меня считали родным человеком. Это разве плохо?

– Нет, но…

– Не надо «но». Давай я хотя бы покажу тебе свой дом? Хочешь, сходим туда сегодня?

– Защитница! – прошипела Синтия. – Ну что ты мне такое предлагаешь? Не может незамужняя женщина жить в одном доме с неженатым мужчиной, если они не родственники!

– Син…

На кухне резко воцарилась тишина, и София забеспокоилась. Осторожно выглянула из-за дверного косяка – Вано и мама стояли вплотную, глядя друг на друга, и рука Вагариуса лежала у Синтии на талии.

– Нет, – произнесла женщина тихо, отворачиваясь. – Мне не нужны подобные предложения.

– Если ты считаешь, что я делаю это только из-за долга перед тобой, из-за поступка Атора, то это не так.

Синтия слегка покраснела:

– Пусти.

– Я не держу тебя. И никогда не буду ни к чему принуждать. – Голос Вано был спокойным и уверенным, и София с внезапной болью подумала, что эта сцена напоминает ей момент из собственной жизни, когда она уговаривала Арена на отношения. – Обещаю.

– Не надо обещать. – Синтия грустно усмехнулась. – Все равно не получится. У вас, мужчин, это в крови. Эйнар, знаешь ли, тоже много чего мне обещал. И не пить, и по девкам не гулять, и не…

– Не суди обо мне по своему мужу.

– А по твоему сыну?

Это было жестоко, и София поморщилась, заметив, как напрягся Вано.

– Если ты думаешь, что я похож на него, скажи это, глядя мне в глаза.

Несколько секунд Синтия молчала, а затем, вздохнув, все же посмотрела на Вагариуса.

– Только внешне. Как София. – Вано чуть наклонился, будто желая поцеловать ее, но был остановлен быстро поднятой рукой. – Не надо. Хорошо, давай попробуем посмотреть твой дом, вдруг девочкам понравится. Но остальное не надо.

Мужчина усмехнулся, а затем все же склонился и поцеловал – не губы, а распахнутую ладонь.

– Я сделаю все, чтобы ты согласилась.

Синтия вздрогнула и отдернула руку, испуганно делая шаг назад, и София решила помочь маме, которой никогда не нравилось настойчивое мужское внимание. Вернулась к лестнице, громко затопала по полу и крикнула:

– Мам, есть у нас сегодняшний «Золотой орел»?

Когда София вошла на кухню, Синтия и Вано уже не стояли, а сидели на табуретках далеко друг от друга, и во взглядах обоих застыла напряженность, явно относящаяся к Софии.

– Родная, ты как? – спросила Синтия встревоженно, вскакивая с места, подошла и обняла дочь. – Я так переживаю…

– Все в порядке, – ответила София тусклым голосом. – Так что насчет «Золотого орла»?

– Да, есть. А… зачем?

– Хочу найти работу.

Кажется, маме и Вано это понравилось. Она понимала их и изо всех сил старалась быть поживее, чтобы родные меньше волновались. Удавалось все, кроме улыбок, и даже проснувшиеся сестры, пока уверенные в том, что у Софии всего лишь выходной, не смогли помочь.

Последние дни были так насыщены событиями, причем настолько ошеломляющими, что Виктории казалось, она находится посреди бушующего моря – и то ли оно выбросит на берег ее тонущий корабль, то ли потопит его.

Терять нерожденного ребенка было больно, но не настолько, как терять Агату, и к боли от этой потери примешивалась радость спасения. Главное, что ее золотая девочка жива и здорова, и в этом есть заслуга не только Арена, Софии или кого-то другого, но и ее, Виктории. Она наконец не только мешала и устраивала истерики, а смогла сделать что-то полезное. И немного гордилась собой за то, что выдержала.

София… ее стремительное удаление из дворца повергло Викторию в шок. Первое время она толком не могла об этом думать – все мысли были о потерянном малыше, – но после, когда София уже уехала, Агата и Александр страшно истерили, а Арен стал похож на покойника – вот тогда Виктория задумалась.

София ведь ничего плохого не сделала, ее уволили не за проступок, иначе отношение к ней мужа стало бы иным. Выглядело это так, будто Арен просто убирает из дворца дорогого для себя человека, потому что боится за него.

«Может, они будут видеться вне этих стен?» – подумала Виктория, но, взглянув на мрачного супруга, отбросила в сторону эту мысль. Счастливого влюбленного, который решил проблему встреч с любовницей, Арен не напоминал. Он напоминал мужчину, вынужденного расстаться с любимой, и Викторию мутило от этого предположения. Но чем еще мог быть вызван такой внезапный отъезд Софии из дворца? Притом что ни Виктория, ни дети, ни Арен – никто не хотел, чтобы София уезжала.

«Я так решил», – единственное, что сказал муж об этой ситуации. А больше – ни слова. Будто это нормально – увольнять без повода любимую аньян, которая к тому же спасла Агате жизнь. Виктория знала, что Арен никогда не стал бы огорчать детей без веской причины – значит, сейчас причина все же была, и она была существенной. И какой же?

Как императрица ни старалась, ей в голову не приходило ничего, кроме самого болезненного. Арен отпустил Софию, удалил ее от себя, и сделал он это после третьего покушения на Агату и смерти их нерожденного ребенка, потому что испугался. Испугался, что следующее покушение может вновь коснуться Софии, и на этот раз спасти ее у него не получится. Ведь это именно Арен спас Софию тогда, после портальной ловушки.

Виктория морщилась и кусала губы, не представляя, верно ли рассуждает или ошибается, поскольку до сих пор отравлена ревностью. Хотя сейчас она не ощущала никакой ревности. Ей просто было горько и хотелось знать правду.

Чтобы как-то отвлечь себя, Виктория в который раз села за задание Силвана. Долго смотрела на белый лист бумаги, а потом взяла и раскрасила его целиком ярко-алой краской, похожей на поток хлещущей из раны крови.

Насчет работы София решила быстро – вновь устраиваться аньян она не хотела, не желая сейчас работать с другими детьми, а не с Агатой и Александром, поэтому связалась с ближайшим детским садом, куда срочно требовался воспитатель в одну из групп. С рекомендациями из дворца, которые София послала директору по почтомагу, ее приняли тут же, без собеседования и лишних вопросов. Поинтересовались только, действительно ли она готова работать за их скромную зарплату, на что София коротко ответила: «Конечно».

По правде говоря, на банковском счете у нее было столько денег, что она могла бы не работать несколько лет, но не работать – значит, погрузиться в пучину собственного отчаяния, и поэтому София собиралась начать выполнять обязанности воспитателя как можно скорее, а именно – с завтрашнего дня.

После завтрака Вано отвел их в свой дом, от которого Элиза и Рози пришли в такой восторг, что Синтия окончательно сдалась и согласилась переехать туда в течение недели. Двухэтажный особняк на границе Новой и Старой Грааги был очень красивым – белые стены, красная черепица со свисающим с нее плющом, маленькие балкончики с витыми решетками на втором этаже и уютные резные ставни на окнах, – кроме того, особняк оказался расположен недалеко и от их нынешнего дома, и от школы Элизы и детского сада Рози, и от новой работы Софии. И внутри дом Вагариуса не был пустым, там имелась вся необходимая мебель, а уж от огромной библиотеки Лиз пищала, как сотни мышей, и радостно подпрыгивала, до боли напоминая Софии Агату с Александром.

София выдержала первый день без Арена только благодаря своей семье: громким и счастливым голосам сестер, мягкой маминой улыбке, серьезному голосу Вано и их обеспокоенным взглядам, направленным на нее. Никто ничего не спрашивал, даже Элиза и Рози – видимо, мама с ними хорошенько поговорила перед возвращением дочери – и ей не нужно было придумывать легенды и что-либо сочинять. Близкие щадили ее чувства, и ради них София старалась держать лицо и изображать хоть немного энтузиазма.

Но вечером, как только они поужинали, Вано попросил ее подняться наверх, чтобы поговорить, и София напряглась, опасаясь, что Вагариус хочет провести с ней профилактическую беседу и объяснить, насколько правильно и благородно поступил император. Слушать подобное она совсем не желала, но сил спорить не было, и София пригласила Вано в свою комнату.

– Его величество сказал, у тебя получилось создать кровный щит нашего рода, – произнес Вагариус, как только они вошли внутрь и сели – София на кровать, а Вано на стул возле письменного стола. – Покажешь?

Она кивнула, не представляя, сможет ли сотворить щит сейчас – тогда-то она просто испугалась за Викторию, и все вышло само собой. Но теперь угрозы нет. Хотя и вчера она была сомнительной, но все же…

София медленно подняла руку, пытаясь вспомнить, что ощущала в ту секунду, когда ее высочество Ванесса швырнула свою молнию, и замерла, почувствовав вкус железа во рту. Кровь в венах и артериях в тот же миг будто стала горячее, вскипела, и София раскрыла ладонь, выпуская из себя то, что стремилось на волю, и любуясь прозрачной, чуть волнующейся, как море, стеной родового щита Вагариусов.

– Прекрасно, – выдохнул Вано, улыбнувшись. – Я очень рад, Софи. Ты… такая умница. – Он вдруг встал и, подойдя к ней, опустился на колени. – Я горжусь тобой. – Он обнял ее, и в глазах защипало, запульсировало, и все вокруг поплыло, словно София внезапно попала в воду.

– Не надо, – прошептала она, закрывая глаза, чтобы не заплакать. – Не говори ничего.

– Не буду, родная. – Вано в последний раз провел ладонью по ее волосам, а затем отошел и сел на прежнее место. – Ты ведь слышала мой утренний разговор с Синтией? – спросил он будто бы непринужденно, но София все равно услышала в голосе напряжение.

– Слышала, – не стала отрицать она.

– И… что ты думаешь?

– Тебе понадобится несколько лет, чтобы уговорить мою маму выйти за тебя замуж, – ответила София честно. – Но, если ты правда этого хочешь…

– Хочу, Софи.

– Тогда оставь ее в покое. – Посмотрев в удивленные глаза Вано, она пояснила: – Чем сильнее ты будешь настаивать, тем больше мама будет сопротивляться. Я ее знаю. Просто живи, ухаживай, проявляй заботу, но не напоминай ей о сегодняшнем предложении. Она должна созреть.

– Хорошо. Я так и сделаю.

Понедельник для Арена оказался не менее ужасным, чем воскресенье, только работа отвлекала от мыслей о Софии. Хотя не вся работа. Избегающий взгляда императора Вано Вагариус, наоборот, добавлял отчаяния.

Арен ничего не спрашивал у Вано, он все знал и так – во-первых, за Софией следили (хотя больше не прослушивали), а во-вторых, Вагариус должен был отчитываться ему письменно, и он эту обязанность исправно выполнял. Поэтому император был в курсе, что София устроилась на работу воспитателем в детский сад – пятидневная неделя, график с восьми утра до шести вечера. Он не знал, радует его или печалит тот факт, что она послушалась и старалась жить дальше, вместо того чтобы рыдать у себя в комнате и отказываться от еды и питья. Арен понимал, что та София, которую он полюбил, будет вести себя именно так, но все же при мысли о том, что она может существовать и без него, было эгоистически обидно. Хотя он и сам делал то же самое: дышал, ходил и работал.

Агата и Александр истерики днем не устраивали, но это временно. Император осознавал: дети понимают, что добиваться своего нужно в присутствии папы, маму мучить бесполезно, вот и ждали вечера, и отыгрались по полной – капризничали, дулись, не слушались и отказывались отвечать на вопросы. Его маленькие ангелы превратились в маленьких демонов и терзали души родителей как могли, не желая ни успокаиваться, ни укладываться спать. Уснули они ближе к полуночи, когда Арен уже был готов усыпить всех, в том числе самого себя, насильно, но это все же не понадобилось – наследники, утомившись от собственных капризов, слез и криков, отключились посреди ковра в детской в окружении игрушек и книг, которые им весь вечер подсовывали утомившиеся родители.

Виктория выглядела бледной, поэтому Арен, оказавшись в комнате жены, произнес, изучая супругу в магическом спектре:

– Завтра попрошу Анну провести день вместе с вами. Пусть приведет и Адель, и свою аньян. Надеюсь, это хоть немного их отвлечет.

Энергетический контур был в полном порядке – значит, Виктория просто устала.

– Да, это хорошая идея, – вздохнула жена и, подняв руку, коснулась кончиками пальцев его груди. – Ты… останешься?

Очень хотелось уйти, но Арен понимал – рано или поздно придется остаться. Так зачем откладывать?

Император кивнул, и она просияла, как ребенок, увидевший подарок под елкой на Праздник перемены года.

– Только я сам разденусь, Вик. Так будет быстрее.

– Да-да, конечно…

Он отвернулся и принялся снимать с себя одежду, по привычке аккуратно складывая ее, и как только остался в одном нижнем белье, жена вдруг прижалась к нему сзади, обняв обеими руками и уткнувшись лицом между лопаток.

Арен чувствовал, что она совершенно голая, и желание отодвинуться от этого было еще острее.

– Вик, ты не забыла, что Тадеуш нам запретил? – спросил он спокойно, застыв на месте. – Месяц никакой близости. Тебе нельзя.

– Но тебе-то можно, – шепнула она с неуверенностью в голосе. – Арен, пожалуйста. Я…

– Я устал, Вик. Давай лучше просто поспим. – Не дожидаясь, пока супруга приступит к более решительным действиям, Арен развернулся, подхватил ее на руки и понес к кровати. Он прекрасно знал, что Виктория, несмотря на восьмилетний брак с ним, в вопросе соблазнения мужчины не слишком опытна. В постели она всегда исполняла пассивную роль, и сейчас это его полностью устраивало – Арен понимал, что настаивать жена не решится.

Так и получилось. Как только Виктория оказалась под одеялом, она прильнула к нему, обнимая, и замерла, нерешительно заглядывая в глаза.

– Спи, – сказал он, погладив ее по плечу, и усмехнулся с горечью: – Успеешь еще меня потрогать. Вся жизнь впереди.

В первый рабочий день в детском саду София устала так, что вечером отправилась спать сразу после ужина. Ничего особенного не случилось, но смена обстановки и количество детей – пятнадцать вместо двоих – подействовали на нее буквально силовыжимательным образом. Но была в такой усталости и обратная, положительная сторона: Софии оказалось почти некогда думать об Арене. Конечно, она все равно думала о нем, особенно утром и перед сном, но днем, полностью загруженная работой, не успевала.

– Чуть не забыла. Тебе пришло письмо, – сказала Синтия, как только София встала из-за стола и сообщила, что пойдет к себе. – Днем почтомаг запищал, я вытащила. Судя по штемпелю, оно из дворца.

Вагариус, в этот момент увлеченный ужином, немедленно положил вилку и с тревогой посмотрел на Софию, чье сердце вдруг забилось, как шальное, подпрыгнув к самому горлу.

Она взяла конверт из рук Синтии, вгляделась в надпись – строчки расплывались перед глазами, растекаясь, как акварельные краски по бумаге, но она все же смогла различить буквы и выдохнула, не понимая, чего в ней сейчас больше – радости или разочарования.

– Это от Агаты с Александром, – произнесла София тихо, погладив ладонью корявенькие буковки в собственном имени. – Спасибо, мама. Я пойду.

– Софи… – начал Вано, кажется, намереваясь встать из-за стола, но она качнула головой, и Вагариус остался на месте.

– Не надо. Все хорошо.

У себя в комнате София дрожащими руками открыла конверт и, увидев внутри рисунки Агаты и Александра, не выдержала – беззвучно разрыдалась, зажмурившись и закрыв лицо руками.

Она сидела так несколько минут, пытаясь успокоиться, и, когда наконец поток слез иссяк и дыхание немного выровнялось, стала смотреть рисунки. И тут же вновь заплакала, улыбаясь одновременно от боли и умиления.

Агата нарисовала Александра, а Александр – Агату, и, несмотря на то что рисунки получились совсем простыми, особенно у мальчика, София смогла узнать их обоих. Она улыбалась, разглядывая знакомые и любимые черты, и всхлипывала, обводя пальцем линии и представляя, как могла бы учить их сейчас…

Третьим листком оказалось письмо, написанное Агатой.

«Софи!

Мы очень скучаем! Пытаемся уговорить папу вернуть тебя! Но он вредничает!

У меня сегодня была математика и история. Алекс весь день провел с мамой. Без тебя скучно! Пожалуйста, напиши нам!

Агата и Алекс».

София рассматривала каждую букву, представляя, как девочка писала это письмо, пыхтя от усердия, и вновь плакала и улыбалась. Защитница, неужели настанет день, когда они забудут ее, перестанут писать и скучать?

Она знала, что настанет. И хорошо бы он настал поскорее, чтобы они больше не мучились, не страдали. Пусть живут дальше, пусть радуются и растут счастливыми.

Взяв листок бумаги и ручку, София села за ответное письмо.

«Дорогие и любимые мои дети!..»

В ночь с понедельника на вторник Виктория почти не спала. Сон никак не шел, и она все смотрела на мужа, который лежал рядом, распластавшись на постели лицом вниз, словно убитый, и думала, вспоминая. Как Арен день за днем, раз за разом в последнее время отталкивал ее, пресекая попытки приласкать себя, как замирал, когда она его обнимала, – будто в камень превращался. Он не хотел ее, Виктория это видела и чувствовала. И выкидыш здесь ни при чем. Арен и до него был холоден, и даже в ту ночь, когда она сказала, что любит его, он не слишком разогрелся. Теперь Виктория была уверена, что муж ее тогда вообще усыпил. Не могла же она упасть в обморок от его прикосновений? Она помнила, как он ласково трогал живот и грудь, но на этом моменте все заканчивалось, дальше образовался провал. Значит, Арен ее усыпил. Зачем?

Захотелось немедленно разбудить его и спросить прямо. Но Виктория не стала этого делать, понимая, что насчет усталости муж точно не врал. Если уж разговаривать о таком, то по крайней мере не ночью, но в любом случае Виктория была не готова к подобным разговорам. Она даже не знала, как следует сформулировать вопрос. Да и… разве Арен скажет правду? Она бы на его месте тоже не стала признаваться, что любит другого человека. А в том, что это так, Виктория уже почти не сомневалась.

Потому что иначе София не вернулась бы обратно в свое тело, став абсолютным щитом. Потому что иначе Арен не стал бы увольнять ее, причиняя боль детям. Потому что иначе он не выглядел бы вставшим из гроба покойником после ее отъезда.

Да, Арен любит Софию. А София любит его. Все очень просто.

Вот только что Виктории теперь делать с этой своей догадкой?

Очередной сеанс с психотерапевтом был назначен на полдень, как обычно, и Виктория все утро ждала его. С тех пор как она виделась со своим врачом в последний раз, столько всего случилось, что ей казалось, они теперь век будут это обсуждать. Кроме того, ей хотелось посоветоваться.

Дети немного повеселели, получив письмо от Софии, и Виктория спокойно оставила Александра с Анной, Аделью и их аньян – хотя еще накануне не представляла, как будет это делать, если он начнет капризничать. Однако письмо Софии, все разрисованное цветочками, солнышками, птичками и бабочками, вызвало такой восторг, что наследники временно забыли о своих истериках. Агата спокойно ушла заниматься с учителем, а Александр уселся играть с Аделью.

Силван уже ждал Викторию в салоне и улыбнулся, как только она вошла в комнату.

– Доброе утро, ваше величество. – Он встал и поклонился, внимательно глядя на нее, и Виктория вспомнила, что ему должно быть известно о выкидыше – Арен попросил сообщить об этом Тадеуша. – Как вы себя чувствуете?

Врач сел, и она, опустившись рядом, ответила:

– Физически сносно, морально… даже не знаю. Нальете нам чаю?

– Да, конечно. – Силван потянулся за заварочным чайником, а Виктория – за конфетой, грустно усмехаясь при мысли о том, что теперь больше не нужно стараться есть поменьше сладкого и побольше фруктов. Конфета из-за таких мыслей показалась на редкость горькой. – А как поживает наше домашнее задание?

– Мне кажется, я справилась. Вот, посмотрите. – Виктория протянула врачу два листка бумаги, которые она захватила с собой перед тем, как идти в салон. – Это – до, а вот это – после.

– Интересно. – Силван положил листки перед собой, переводя взгляд с одного на другой. – А почему вы сделали именно так? Сможете объяснить?

– Попробую. Насчет изображения моего состояния до терапии – когда я вспоминаю прошлое, у меня идет ассоциация с открытой раной. Больно, и кровь течет. Поэтому я и зарисовала весь лист алой краской. Алый для меня – цвет боли.

– Что ж, ясно. А второй листок?

– Я оставила его чистым оттого, что кажусь самой себе таким листком. Чистым. И на нем сейчас что угодно можно написать или нарисовать, остается только выбрать, что именно.

– Выбрать? – переспросил Силван с интересом. – А кто будет выбирать?

– Я, разумеется. Это же мой листок. Листок судьбы, можно сказать. – Виктория улыбнулась, глотнув чаю с ярким вкусом мяты. – Я сама вольна решать, что буду рисовать на нем.

– Тогда позже мы еще вернемся к этому заданию, – произнес врач, улыбнувшись в ответ. – Когда вы сами захотите что-нибудь нарисовать на этом листке.

– Вот об этом я и думала с вами поговорить, – вздохнула Виктория, нерешительно теребя фантик от конфеты. – Точнее, не совсем об этом…

– Я вас внимательно слушаю.

Было безумно сложно сформулировать то, что она хотела сказать. И если бы не острое желание получить хоть какой-то совет, Виктория вряд ли решилась бы на такое. Но за прошедшую пару дней она настолько запуталась в собственных мыслях и ощущениях, что уже не могла это выносить.

– Скажите, айл Нест… Что бы вы стали делать, если бы узнали, что ваша жена любит другого человека?

Врач ни капли не удивился, будто ждал подобного вопроса. Отставил в сторону чашку с чаем, так и не сделав глотка, и спокойно проговорил:

– Я не могу ответить на этот вопрос, ваше величество. Вы, задавая мне его, хотите получить не столько совет, сколько правильное решение. Но я не должен решать за вас, и не только я – любой другой человек. Вы только что сказали: «Я сама вольна решать, что буду рисовать на нем». И если я отвечу, то получится, что я нарисую за вас.

Виктория беспомощно всхлипнула, чувствуя себя запертым в клетке животным.

– Но что же мне делать? Я запуталась.

– Давайте попробуем порассуждать, – предложил Силван. – Как мы обычно с вами рассуждаем. Только немного переформулируем вопрос, чтобы он был адресован не мне, а вам. Что вы хотите сделать, узнав…

– Я поняла, – перебила его Виктория, не желая слушать из уст врача то, что она сама недавно сказала. – Вот только… – Она нервно рассмеялась. – Я боюсь это озвучивать.

– Понимаю. Но озвучить нужно, если вы хотите попробовать разобраться с проблемой.

– Да. – Она закусила губу, решаясь. – Есть два варианта. Я могу сделать вид, что ничего не заметила. Могу притвориться, что все в порядке, я ничего не знаю, и продолжать жить дальше. Арен никогда не оставит меня, не бросит, не только ради детей, но и потому что он – человек долга. И если я сделаю вид, что не в курсе, то все останется по-прежнему. И второй вариант… Я могу не делать вид, что не знаю. Могу попытаться поговорить, узнать правду и постараться принять совместное решение. Я могу… – Виктория запнулась, ощущая, как сжалось сердце в груди. – Могу попробовать отпустить его. Не держать возле себя силой и притворством.

Она замолчала, и врач тоже молчал несколько мгновений, внимательно глядя на нее.

– И к какому варианту вы склоняетесь? – спросил он мягко. – Какой больше нравится?

– Я бы очень хотела сказать, что второй, – грустно усмехнулась Виктория. – Потому что он честный и, наверное, все-таки правильный. А первый малодушен. Но при втором варианте я стану более несчастной, тогда как при первом… Арен останется со мной. Он продолжит заботиться обо мне, будет рядом. Да, он не полюбит меня никогда, но при этом он будет моим. – Виктория почувствовала жадность в собственном голосе и поморщилась. – Да, я понимаю, что это плохо – так рассуждать, но… вы ведь просили говорить правду. Я очень хочу, чтобы муж оставался моим.

– Как человек или как вещь, ваше величество?

Силван спросил это спокойно и тихо, но Виктории показалось, что он ее ударил своими словами.

– Что?..

– Вы хотите, чтобы муж был вашим. Я спросил – вашим как человек или как вещь?

– Конечно, как человек, – пробормотала она, почему-то ощущая себя гадко. – Конечно…

– У людей, в отличие от вещей, есть мысли и желания, – продолжал Силван невозмутимо. – Вы сказали только что: «Я хочу, чтобы муж оставался моим». А чего хочет император? Вы знаете? Вы говорили с ним об этом?

– Нет, – шепнула Виктория, вдруг вспомнив, как Арен сказал однажды: «Ты понятия не имеешь, что мне нужно». – Я действительно ничего не знаю. Я даже не знаю, права ли насчет мужа и… другой женщины.

– Тогда это станет моим домашним заданием. Попробуйте подумать, что нужно вашему супругу. В следующий раз я приду через неделю, и мы обсудим с вами все, что надумаете.

Виктория кивнула, понимая, что это задание самое сложное из тех, что давал ей Силван.

Во вторник, как только Арен вечером шагнул в детскую, Агата и Александр бросились навстречу, размахивая каким-то листком бумаги и галдя:

– Папа, папа, папа! Папа, папа!

Он сел на корточки, удивляясь их оживлению, но через секунду удивление пропало.

– Нам Софи письмо написала! – сказала Агата с гордостью, протягивая ему листок. – Вот. Смотри!

Письмо…

Арен медленно опустил голову.

«Дорогие и любимые мои дети!..»

Грудь словно ледяным кинжалом пронзило. Он помнил, что Агата и Александр просили разрешения писать Софии и он дал это разрешение, толком ничего не соображая от боли и даже не подумав, что дети станут использовать письма любимой аньян для шантажа любимого отца. Но он все равно не сможет запретить им переписываться, это уж совсем бесчеловечно.

«У меня все хорошо. Я начала работать воспитательницей в детском саду. В моей группе пятнадцать малышей. Ну-ка, посчитайте, на сколько это больше, чем вас?

Не грустите, мои милые, и не пытайтесь отговорить вашего папу. Он не поменяет решение, только расстроится. Давайте не будем его расстраивать! Лучше покажите ему, какие вы замечательные и послушные дети…»

Арен не удержался и прочел письмо, в каждой строчке которого София уговаривала Агату с Александром не капризничать. Она была веселой, шутила и подтрунивала, она разрисовала почти весь листок разными маленькими птичками, насекомыми и цветами – так, что письмо стало похоже на праздничную открытку. И Арен не мог не улыбаться, чувствуя невыносимую гордость за Софию. За то, как светло и благородно она вела себя в этой ситуации. Он сам никогда не смог бы так.

– Папа, папа, ну пожалуйста-а-а! – выли рядом Агата и Александр. – Ну папа-а-а… пожалуйста-а-а… Мы очень хотим, чтобы София вернулась!

«Я тоже», – подумал Арен с мучительной ясностью, но сказал лишь:

– Пойдемте ужинать. – И отдал Агате письмо. Девочка надулась, поджала губы и обиженно выпалила:

– Раз так! Мы больше не будем с тобой разговаривать!

– Да! – повторил Александр, взяв за руку сестру. – Не будем!

– Не разговаривайте, – пожал плечами император, подумав: «Главное, чтобы от еды не отказывались». Пока Агата не объявляла голодовку, но Арен не сомневался, что это еще впереди.

Дети сдержали слово и за ужином не проронили ни слова, хотя взрослые их активно провоцировали. Но наследники, невероятно похожие друг на друга, лишь сильнее надувались и хмуро смотрели исподлобья. Причем игнорировали они не только Арена, но и Викторию, отчего она тоже расстраивалась и едва ли не плакала.

– Вик, побудь в детской, – попросил император после ужина. – А я пока поговорю с этими врединами в спальне.

– Хорошо, – протянула она удивленно. Он подхватил Агату и Александра на руки, засунув обоих под мышки, и понес в соседнюю комнату. В другой раз дети хохотали бы и веселились, но сегодня лишь пыхтели и пытались вывернуться, чтобы убежать.

В спальне Арен усадил наследников на кровать Агаты и, строго посмотрев на недовольные мордашки, сказал:

– Я понимаю, что вам плохо, но если вы думаете, что мне хорошо, то вы ошибаетесь. И вы своим безобразным поведением делаете мне хуже. И маме. Если вам не жалко меня, пожалели бы хоть маму.

Александр неуверенно посмотрел на Агату, которая пыхтела, как маленький рассерженный дракончик, но в конце концов не выдержала:

– Мы просто скучаем по Софи, папа!

– Я тоже скучаю по ней.

– Тогда давай она вернется! – воскликнула дочь, и он покачал головой:

– Люди – не вещи, Агата.

– Но Софи хочет вернуться! И мы хотим! И ты, папа, я знаю, тоже хочешь! Ты любишь ее! – Девочка вскочила с кровати и обняла Арена. Алекс тут же повторил за ней, и императору пришлось садиться на корточки, чтобы видеть лица своих детей. – Я знаю, любишь!

– Конечно, люблю, – ответил он, погладив наследников по головам. – И хочу, чтобы она вернулась. Но в жизни, мои прекрасные, не всегда получается делать то, что хочешь. И сейчас как раз такой случай.

– Но почему? – прошептала Агата с отчаянием. – Если все любим и хотим. ПОЧЕМУ?!

Что он мог сказать, чтобы дочь поняла и перестала капризничать? Конечно, Агата очень умная девочка, но то, что происходило сейчас, было для нее все же слишком взрослым.

– Потому что любовь – это прежде всего свобода, – ответил он, сжав ладошки своих малышей. – Она несовместима с клетками, даже если они золотые. Люди счастливы, только если свободны. Здесь, во дворце, Софи никогда не будет свободна, а значит, не будет и счастлива. Я желаю ей счастья.

– Мы тоже желаем, – вздохнула Агата. – Но…

– Ты поймешь. Чуть позже, моя радость. Когда немного подрастешь. И ты, Алекс, тоже.

Дети молчали, расстроенно глядя на него.

– Значит… Софи не вернется? – Агата всхлипнула и потерла глаза свободной рукой.

– Не вернется. Но она будет свободна и счастлива.

– Папа…

Дети все-таки расплакались, и он обнял обоих, утешая.

– Ну перестаньте. Не рвите мне сердце. Да, мы будем скучать, но мы справимся. – Произнеся фразу Софии, Арен на секунду замер, не в силах сделать вдох. – Все будет хорошо, – закончил он глухо, ощущая себя бессовестным мерзавцем.

Остаток вечера прошел сносно – дети, хоть и оставались грустными, вели себя нормально, начали разговаривать и перестали капризничать. Уныло пособирали мозаику, потом послушали сказку и, печально вздыхая, отправились спать.

Виктория все это время тоже молчала, и Арен иногда ловил на себе ее задумчивые взгляды. В них не было ревности или злости, только жалобная обида, и император с усталым равнодушием подумал – наверное, жена подслушала его разговор с детьми. Какие выводы она сделала из его ответа: «Конечно, люблю», – догадаться нетрудно. И упрекнуть не в чем, потому что выводы-то правильные. Но говорить на эту тему с Викторией Арен не собирался. Только настроение ей портить, да и себе заодно.

Но жена заговорила сама, когда они вышли из камина в ее покоях.

– Детям плохо без Софии, – сказала Виктория нерешительно. – Ты же видишь, они мучаются. И она была не рада отъезду. Может, все-таки…

Защитник, еще не хватает сейчас обсуждать то же самое с женой!

– Нет, Вик, – отрезал Арен, поставив ее на пол рядом с собой. – Не волнуйся, все будет в порядке. Я поговорил с детьми, они постараются больше не трепать тебе нервы.

– Дело не в моих нервах, – пробормотала жена, опуская глаза. – Я просто не понимаю, зачем…

– Не думай об этом. Агата и Александр скоро успокоятся, тогда найдем им новую аньян. Не переживай. – Арен взял ее руку и поцеловал чуть дрожащие пальцы. – В воскресенье опять перенесемся на море, это их немного отвлечет.

– Я… – шепнула Виктория, но он перебил ее:

– Сегодня я к себе, Вик. Не думай о плохом. – Он отпустил ладонь жены. – Все образуется. Доброй ночи.

Арену показалось, Виктория вновь хотела заговорить, но он отвернулся и шагнул в пламя, оставшись наконец в желанном одиночестве.