Эпилог

Что-то было не так.

Ксандер чувствовал это кожей, кровью, каждой жилой. Все эти дни он упорно игнорировал зов Аделины, хотя это было почти невозможно сделать. С каждым разом ее зов становился все настойчивее, отчаяннее, будто она тонула и хваталась за последнюю соломинку. Он ощущал эхо ее эмоций: мольбу, надежду, боль, слезы, и каждый раз это било прямо в сердце.

Вся его суть требовала откликнуться, открыть портал, шагнуть сквозь пространство и оказаться рядом с ней. Иногда Ксандер даже делал шаг вперед, но останавливался в последний момент, сжимая кулаки до боли.

«Она должна жить».

Эти три слова держали крепче любых цепей.

Несколько раз Ксандер срывался и переходил во вторую ипостась, не выдерживая напряжения и бушевавшей в груди бессильной ярости. А потом с трудом выдерживал расспросы взволнованной матери, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться еще и на это.

Разумеется, Ксандер не мог скрыть свое состояние и от отца, причем тот понимал всю серьезность постоянных срывов сына куда лучше.

– Я вижу, что у тебя серьезные проблемы, – сказал он однажды прямо. – И вижу, что сам ты решить их не в состоянии. Расскажи, в чем дело, и мы найдем решение вместе.

Однако Ксандер и тогда предпочел отмолчаться. Ибо что он мог сказать? Признаться в том, что, ради сохранения жизни Аделины, сам лишил себя возможности ее даже видеть? Что дал слово быть от нее вдали?

Бессмысленно.

Ксандер понимал: если ему суждено уйти за грань, он сделает это молча, без лишних слов и обвинений. Так, чтобы потом не началась война.

Он выбрал одиночество.

Выбрал боль, которая выжигала душу каждый день, который звучал ее зов.

– Прости, – шептал в пустоту. – Прости меня, Лина.

Он знал: если откликнется хоть раз – сорвется навсегда. А тогда Аделина погибнет. Только последние два дня стало чуть легче, но…

В эту ночь ее эмоции словно застыли. Замерли. Заледенели. В них не чувствовалось ни боли, ни отчаяния – лишь пустота. И эта пустота напугала архивампира сильнее ее слез. Не выдержав, наплевав на разум и любые последствия, Ксандер все-таки открыл портал и шагнул в знакомую спальню.

Погруженная в ночной полумрак комната встретила его тишиной. Не чувствовалось ни запаха, ни тепла Аделины. Ее вообще в спальне не было. Было только слабое мерцание у окна, увидев источник которого, Ксандер на миг забыл, как дышать.

Артефакт Мар-шаэсс.

Созданный образ Аделины, почти живой, почти настоящей, которая сидела в кресле и смотрела в пустоту, как смотрела бы живая Лина в минуты отчаяния.

– Нет… – прошептал Ксандер. – Нет-нет-нет…

Сорвавшись с места, он принялся обыскивать покои, тщетно пытаясь ощутить хотя бы малейший след девушки. Даже выбежал в коридор, полностью наплевав на безопасность! Аделины не было. Нигде.

Вернувшись в спальню, Ксандер снова посмотрел на ее образ, чувствуя, как в душе поднимается холодная, липкая паника.

– Что ты наделала? – хрипло выдохнул он, а затем заметил на столике тонкую тетрадь.

Подойдя, Ксандер перелистнул первую страницу.

Даты.

Короткие записи, одна под другой.

«Он не пришел».

«Он не пришел».

«Он не пришел».

Страница за страницей – одни и те же слова, острые, как удары ножа прямо в сердце. И лишь в конце этого кошмара наяву для Ксандера – смазанное, обреченное:

«Он не придет».

Архивампир сжал дневник в руках так, что побелели пальцы. По инерции он перевернул еще одну страницу и ощутил, как из груди рвется что-то дикое, полное отчаянного понимания: несмотря ни на что, Аделина не захотела отступать. А значит, сама подписала себе приговор.

На последней строке твердым, решительным почерком было выведено:

«Я сделаю все сама».