***

Настя Каменская не любила рано вставать, она была типичной совой, с удовольствием читала или работала до поздней ночи, и подъем в семь утра по будильнику всегда был для нее мучительной пыткой. Она с трудом сползала с постели, чувствуя себя вялой и какой-то отупевшей, руки и ноги плохо слушались, мозги не шевелились, и ей пришлось в свое время разработать целую программу, чтобы приводить себя в пригодное состояние к началу сперва учебного, а потом рабочего процесса.

Сегодня воскресенье, и организм никак не желал смириться с тем, что предстоит рабочий день. В принципе усиленный режим несения службы распространяется только на тех, кто носит погоны, и Насте как сотруднику, еще не получившему первое офицерское звание, было не обязательно выходить на службу в выходные дни, но ей даже в голову не пришло проманкировать. Она будет работать наравне со всеми аттестованными коллегами. Во время «усиления» полагалось находиться на рабочих местах с девяти утра до девяти вечера, но начальник сделал послабление для женщин, разрешил им уходить в шесть часов, как обычно. Разумеется, на начальников подразделений это не распространялось: будь ты женщина или мужчина, а сидеть будешь все двенадцать часов каждый день до отмены.

Накануне отчим и его гость, толстячок по фамилии Гордеев, ушли незадолго до полуночи, после этого Настя еще часа полтора посидела над переводом, а утром, стоя под душем и переключая воду с очень горячей на ледяную и обратно, пыталась для тренировки памяти мысленно воспроизвести вчерашнюю таблицу, которую составила в голове по материалам незаконно прочитанных ориентировок. Может, напрасно она полезла со своими скороспелыми выводами? Сколько здесь вариантов? Основных — два: либо последние подростки, Смелянский и Муляр, не входят в серию, либо входят. В пользу первого варианта говорит отсутствие видимых дефицитных предметов одежды, в пользу второго — наличие такой вещи на мальчике Смелянском, но под курткой. А девочка, Алла Муляр? Ее куда пристегнуть? Ну, допустим, она просто была вместе со своим другом, ее прихватили заодно, чтобы не отпускать свидетеля. Ладно. А как можно объединить в серию все девять эпизодов с учетом последнего, московского? Только личным знакомством преступника с семьями потерпевших. Он входил либо в круг контактов родителей, либо в круг общения самих подростков. И кто же это может быть, если принимать во внимание огромный географический разброс? Ответ находится на поверхности: командированный. Например, шофер-дальнобойщик. Или снабженец. Или еще кто-то, кто по работе выезжает в разные города и республики. Этот ответ настолько очевиден, что глупо предполагать, будто отчим и его коллеги не проработали такую версию. Командированными они наверняка занялись в самую первую очередь. И ни к чему не пришли. Значит, что-то другое. Но что? «Летун», меняющий места работы каждые четыре-пять месяцев? Возможно. Но как его вычислить? Никак. Если только случайно попадется.

Запиликал пластмассовый кухонный таймер, который Настя приносила в ванную и выставляла на 15 минут: ровно столько в ее утреннем графике отводилось на контрастный душ, ни минутой больше. Все рассчитано, чтобы являться на работу вовремя и ни в коем случае не опаздывать.

Она закуталась в старенький, местами изрядно облысевший махровый халат, выползла из ванной и стала с тоской обозревать пустые полки холодильника. О том, что «еды нет, совсем никакой», она хорошо помнила, но, как и многие молодые люди, все равно надеялась на чудо. А вдруг она что-то проглядела, не заметила? Нет, увы, память не подвела и на этот раз: на решетчатых полочках не нашлось ничего, кроме полузасохшего ошметка «российского» сыра и одной сморщенной сосиски. А, еще масло и полбанки томатной пасты, но это уж совсем ни к чему… Или к чему? Голь на выдумки хитра. Настя достала из деревянной хлебницы остатки белого батона за 18 копеек, кусочек сыра потерла на мелкой стороне терки, бросила грустную сосиску в кипяток, чтобы немного взбодрить ее увядшее тельце. Сосиску режем на кружочки, прикидываем на глазок соотношение этих кружочков с площадью нарезанного батона. Сковороду на газ, кладем масло, ждем, пока растопится, потом раскладываем дольки батона, слегка обжариваем с одной стороны, переворачиваем, смазываем тонким слоем томатной пасты, кладем сосисочные кружочки, сверху присыпаем тертым сыром, накрываем крышкой, убавляем огонь до минимального. Пока доходит, можно сбегать в комнату одеться. Взгляд на часы: пока все по плану, она успевает. Зато теперь в холодильнике уж точно ничего съестного нет. Разве что изобрести какое-то блюдо, состоящее исключительно из сливочного масла и томатной пасты. «Придется после работы таскаться по магазинам», — уныло думала Настя, натягивая джинсы. Ходить по магазинам в поисках продуктов она не любила. Хорошо, что у нее есть Лешка Чистяков, иначе помереть бы ей с голоду по причине собственной лени. Кто он ей? Школьный друг, периодический любовник, вечный жених? Всего понемножку, но главное — он есть. И не имеет никакого значения, каким словом его называть. Вот папа, например, зовет Лешку рыжим гением, и в этом нет ничего обидного, потому что он действительно гений и действительно рыжий.

***

На работе все шло своим чередом, обычная рутина, если не считать того, что со вчерашнего дня можно было то и дело услышать, как сотрудники разных подразделений шепотом обсуждают перспективы кадровых перестановок. Ну, ясное дело, вся власть в стране теперь сосредоточилась в руках человека, ненавидящего нынешнего министра внутренних дел Щелокова, и вопрос только в том, сколько времени понадобится, чтобы эта ненависть материализовалась в конкретные шаги. Смена министра неизменно влечет за собой смену всей ­команды, но начинают всегда сверху, и пока дойдет до низовых подразделений — или эмир умрет, или ишак сдохнет. Так что на местах, в принципе, волноваться вообще не о чем, но, однако ж, всех почему-то волнует этот вопрос. Особенно мужчин. Насте Каменской как женщине, работающей в самом низу иерархической пирамиды, все это было не особо интересно. Как бы ни менялась кадровая политика, сотрудники учетной группы — не те фигуры, о которых следовало беспокоиться. Они не принимают никаких решений, и от них ничего не зависит. Главная задача для Насти Каменской на текущий период — освоить знания, умения и навыки, слушать и наблюдать, чтобы четко понимать, как устроена система получения и прохождения информации, откуда берутся показатели, что на них влияет и как можно их изменять в сторону увеличения или уменьшения. В общем, «учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин и как учит Коммунистическая партия». И вторая задача — не накосячить так, что выгонят даже раньше, чем прилетят первые погоны с двумя маленькими лейтенантскими звездочками.

Ближе к середине дня ее попросили сходить за какими-то документами к заместителю по следственной работе Сабурову. Дверь в нужный кабинет оказалась заперта, неподалеку подпирал стенку незнакомый мужчина в форме с капитанскими погонами.

— Я тоже его жду, — сказал капитан, увидев, как Настя безрезультатно сначала стучит в дверь, потом дергает за ручку. — Он вышел, сказал, вернется через десять минут, а уж полчаса прошло.

Настя посмотрела на часы: пятнадцать минут второго. Этот зам по следствию вряд ли вернется раньше, чем через час. Все в управлении знали, что он всегда обедает строго вовремя и почему-то очень долго. То есть начинает трапезу в час, а вот заканчивает далеко не в два часа.

— Обед, — вздохнула она, сочувственно глядя на капитана. — Придется набраться терпения.

— А где у вас столовая? — оживился незнакомец.

— Только буфет. Но в основном мы — как все люди, приносим с собой бутерброды, едим прямо на рабочем месте. Вы, наверное, в министерстве работаете?

— Как вы догадались? — удивился он.

Настя пожала плечами.

— Про столовую спросили. В министерстве есть, это точно. А нам не положено. Кстати, я как раз туда иду. Если хотите поесть — пойдемте, но Сабурова вы там все равно не найдете, начальники с простым народом не питаются.

Капитан понимающе улыбнулся и кивнул.

— Спасибо, пойдемте. И вправду есть хочется.

Они прошли коридор и начали спускаться по лестнице.

— А вы, значит, бутерброды с собой не приносите? — спросил он весело.

— Когда как. Сегодня не принесла, не из чего, дома ничего нет.

— Что ж так-то? До зарплаты не дотягиваете?

Настя рассмеялась.

— До магазина я не дотягиваю, а не до зарплаты.

Капитан, представившийся Константином, работал в Штабе МВД, в том подразделении, сотрудники которого выезжали в разные города страны для проведения инспекторских проверок. Он оказался приятным собеседником, и Настя с удовольствием болтала с ним, пока они стояли в очереди и потом пили невкусный кофе с молоком и жевали политые чем-то сладким плюшки, носившие гордое имя «марципан». С собственно инспекторских проверок разговор плавно перешел на планирование этих самых проверок.

— Про план я поняла, — сказала Настя задумчиво. — А внеплановые бывают?

— Конечно. Когда есть серьезные сигналы с мест, то проверяем, даже если в плане не стоит.

— А сами вы можете инициировать внеплановую проверку? Ну вот когда нет никаких сигналов с мест, ничего такого, а вы все-таки проверяете?

Капитан пожал плечами.

— Можем. Но зачем? Есть план, по нему и работаем. Нет сигналов — нет и оснований для внеплановой. Вы поймите, Анастасия, выезд комиссии — это большие командировочные расходы, они ведь тоже планируются, план командировок составляется заранее, существуют бюджетные ограничения. Никто не позволит…

— Это я тоже поняла. Мне другое интересно: бывает ли у вас такое, чтобы вы по каким-то признакам, но без всяких сигналов с мест, приходили к выводу, что вот это конкретное подразделение нужно проверить. Не «пора проверить», потому что срок подошел, а именно «нужно», потому что там явно что-то не так, что-то смущает.

Капитан призадумался.

— Хороший вопрос, — ответил он наконец. — На моей памяти такого не случалось, хотя я не так давно в Штабе, чуть больше года. Какие признаки вы имеете в виду? Раскрываемость, что ли? Или рост числа зарегистрированных?

Настя замолчала. Ей вдруг стало не по себе. Ну куда она лезет? Девчонка, соплячка, всего четыре месяца прошло после выпуска из университета, а перед ней стоит целый капитан, то есть человек, который служит не меньше семи лет. Он и без ее дурацких идей прекрасно знает, как делать свою работу. Вот сейчас высмеет ее… С другой стороны, пусть высмеет, она потерпит, зато потом он объяснит, почему ее идеи глупые и никуда не годятся. Она обдумает то, что он скажет, найдет ошибку в своих рассуждениях, чему-то научится, узнает что-то новое. Почему не попробовать? Страшно, конечно, она ведь совсем не знает этого Константина. А вдруг он начнет рассказывать в своем Штабе, на какую дуру нарвался в Бабушкинском РУВД, и эта самонадеянная девица еще пыталась учить чему-то многоопытного штабиста, при этом несла такую чушь, что уши вяли, и правильно, что баб на службу стараются не брать, у них совсем мозгов нет… Потом до папы дойдет, ему будет неприятно. Мало того, что она вчера сунула нос, куда не просили, так еще и сейчас собирается влезть не в свое дело.

— Я… я имею в виду отчетность по форме три, — выпалила она дрожащим от страха голосом. — О следственной работе. О движении уголовных дел.

Капитан выглядел озадаченным. Даже жевать перестал на несколько секунд. Потом все-таки проглотил кусок марципановой булочки и сделал глоток почти остывшего кофе.

— Поконкретней, пожалуйста, — очень серьезно потребовал он.

Кажется, Константин и не собирается смеяться над ней. Но это пока. Он еще думает, что Настя скажет что-нибудь умное. Он же не знает, что она совсем неопытная, новичок в своем деле. Ой, что сейчас будет… И зачем она начала этот разговор?!

Настя набрала в грудь побольше воздуха, чтобы унять дрожь. «Нельзя быть такой трусихой, — сердито сказала она себе. — Нельзя вечно всех бояться».

— Можно, например, посмотреть соотношение показателей по пятой и сто девяносто пятой статьям УПК и соотнести их с показателями из формы один о количестве зарегистрированных преступлений и с цифрами из формы три о количестве дел, законченных расследованием. Сами по себе все эти цифры ни о чем не говорят, но в динамике может получиться любопытно.

— Например?

— Например, растет число возбужденных уголовных дел, это рассматривается как прямое подтверждение того, что выросло и количество преступлений, и обычно сразу начинают говорить, что растет преступность, ухудшается криминальная обстановка. Только ее почему-то все называют криминогенной. — Настя усмехнулась. — Хотя «криминогенный» — это способствующий появлению и развитию криминального. Ну, как патогенный микроб, который инициирует развитие заболевания, вызывает его. Так вот, если увеличивается количество дел и параллельно растет число зарегистрированных преступлений, то делается вывод об ухудшении обстановки, а если число дел растет, а число преступлений — нет? То есть растут на самом деле оба показателя, рост идет на протяжении многих лет в среднем примерно на два процента в год, это статистическая норма, но вдруг в какой-то момент один показатель увеличивается намного заметнее, чем другой? Тогда говорят об увеличении нагрузки на одного следователя и больше ни о чем. И никто не смотрит на количество уголовных дел, прекращенных по пять-один или пять-два, то есть либо за отсутствием события преступления, либо за отсутствием состава, что выясняется не в момент регистрации или выявления, а уже в ходе следствия. Понимаете? Криминальная ситуация может оставаться прежней или даже улучшаться, просто руководство в регионе из каких-то соображений решило перестать укрывать заявления и сообщения о преступлениях от регистрации, дало команду регистрировать все и возбуждать дела по всем фактам, а после тщательной проверки принимать процессуальные решения. Ведь может такое быть, как вы думаете?

Настя излагала свою мысль путано, и сама это осознавала, но надеялась, что Константин поймет. В университетском курсе им не объясняли, в чем разница между заявлением в милицию и зарегистрированным преступлением, и у студентов складывалось твердое, но совершенно ложное убеждение, что это одно и то же и что количество одного должно равняться количеству другого. А уж о таком явлении, как укрытие правонарушений и преступлений от учета, не только в университете, но даже и на службе упоминать было нельзя. Заявил человек, что его обокрали, — значит, учитывается как кража, заявил, что его побил незнакомый человек, — значит, в статистику попадает хулиганство. И только придя на работу в РУВД, Настя начала видеть, какой путь проходит информация, как она уточняется, проверяется и преображается. Пришел человек с заявлением о краже, допустим, и это заявление регистрируется в специальной Книге учета происшествий. Задержали сотрудники патрульно-постовой службы двух драчунов в общественном месте — информация об этом заносится в ту же книгу как хулиганство. А потом начинается проверка, и выясняется, что никакой кражи не было, а заявитель просто страдает рассеянностью или забывчивостью. И драка в общественном месте может оказаться вовсе даже не хулиганством, а совсем другим составом, например, побоями или вообще неудавшейся попыткой ограбления, если потенциальный потерпевший не растерялся и решил дать отпор. Всякое бывает. В первом случае никакого уголовного дела возбуждаться не будет, во втором его могут возбудить сначала по статье 206 «Хулиганство», а закончить уже со статьями 15 и 145 как покушение на грабеж. Карточка первичного учета по форме один «На зарегистрированное преступление» выставляется только тогда, когда уже точно понятно, было ли совершено преступное деяние на самом деле и какое именно. Поэтому «заявления и сообщения о преступлениях» это совсем не то же самое, что «зарегистрированное преступление». И по сути, и по цифрам. С недавнего времени Настя Каменская стала водить дружбу с парнями, выезжающими на «бытовуху», дотошно выспрашивала, что там было, кто на кого жаловался и почему. Эти выезды тоже заносились в Книгу учета, поскольку вызов милиции считался жалобой или заявлением, да только заканчивалось все, как правило, полным пшиком. Пьяный муж бьет жену, орет, носится за ней с ножом по квартире. «Ну что, женщина, забираем? Будем оформлять? Пусть посидит, подумает о своей жизни?» — «Ой, нет, не надо, не сажайте его, вы только попугайте как следует». — «Так что, не будете писать заяву о побоях?» — «Не буду, не буду, вы его заберите, пока не протрезвеет, утром выпустите, а сажать не надо». Вот и все. Побои относятся к преступлениям частного обвинения, то есть дело возбуждается только по жалобе потерпевшего, государство самовольно вмешиваться не может. Если потерпевший писать заявление не хочет, никакого дела не будет.

Таких нюансов было великое множество. И все их нужно знать, чтобы более или менее отчетливо представлять, как реальная живая жизнь преобразуется в огромные статистические таблицы с десятками строк и граф. Чем больше Настя вникала, тем больше разных странных идей приходило в ее неопытную голову, но поговорить об этом было не с кем. У папы Лени свои проблемы, он от статистики очень далек и вообще боится больших чисел, а среди коллег пока не нашлось ни одного, кому эти мысли оказались бы интересными или хотя бы достойными обсуждения. Теперь же, когда так неожиданно подвернулся сотрудник Штаба, Настя не смогла удержаться и поделилась с ним одним из ее открытий. Всего одним. И даже его не сумела изложить внятно, четко и коротко. Сидела перед ним, как школьница на экзамене, и с ужасом ждала ответа: может ли быть так, как она придумала, или она несет полный бред? Может ли какой-нибудь милицейский начальник ни с того ни с сего дать команду регистрировать все жалобы и заявления и возбуждать дела, если доследственная проверка дает к этому хотя бы малейшее основание?

— Теоретически — может, но самоубийц-то нет. Какой начальник будет подставлять свою голову под топор и показывать рост количества уголовных дел, даже если роста преступности на самом деле нет? За это можно и должности лишиться, ведь разбираться в показателях никто не станет. Растет количество возбужденных дел — значит, все ухудшается, а уж в какое количество зарегистрированных преступлений это потом выливается, считать не будут. То есть будут, конечно: посмотрят, увидят, что динамика количества преступлений в пределах нормы, и успокоятся, а с другими показателями сравнивать уже не станут. Хотя… — Константин пожевал губами и тщательно вытер пальцы салфеткой. — Если ваша идея сработает, то таким манером можно вычленить регион, где руководство органов внутренних дел надумало идти не в ногу и пытается быть слишком самостоятельным. — Он понизил голос. — У вас есть еще идеи по выявлению диссидентов в среде правоохранителей?

Его глаза смеялись, а лицо приняло делано-заговорщическое выражение.

— Я говорю глупости, да? — затравленно спросила Настя. — Просто я совсем недавно работаю и мало знаю.

— Да я понял, что вы недавно работаете, иначе вы бы не заводили такие разговоры с незнакомым человеком. Анастасия, вы говорите правильные вещи, но не нужно их обсуждать со всеми подряд. Поверьте, это для вашего же блага. Но! — Он поднял палец в назидательном жесте. — Как говорил папаша Мюллер, помните? «Верить нельзя никому. Мне — можно». Вашу мысль я учту. Еще идеи есть?

— Есть еще по сто девяносто пятой, — неуверенно пробормотала она. — Часть первая, вернее, динамика цифр по части первой — это показатели работы подразделений розыска. То есть на самом деле у розыска есть своя отчетность, но ее обязательно нужно соотносить с количеством уголовных дел, приостановленных по части первой сто девяносто пятой статьи, то есть когда обвиняемый скрылся от следствия или суда или когда по иным причинам не установлено его местопребывание. А вот цифры по части третьей этой статьи, то есть когда не установлено лицо, подлежащее привлечению к ответственности, имеет смысл соотносить с показателями раскрываемости. Если сто девяносто пять-три растет, а раскрываемость при этом не снижается, то тоже возникают вопросы.

Константин слушал ее внимательно, и Настя постепенно успокаивалась.

— Вторую часть сто девяносто пятой можно использовать как лакмусовую бумажку уровня коррупции. Если в этом показателе есть положительная динамика, имеет смысл присмотреться внима­тельнее.

— В нашей стране нет коррупции, — заметил штабист, и снова в его глазах мелькнуло лукавство. — Она есть только в капстранах.

Настя прикусила язык. Опять она ляпнула что-то не то. Перевела за последние годы такое количество зарубежных материалов по проблемам преступности, что поневоле пропиталась терминологией, принятой в США и Западной Европе. Могла бы и сообразить вовремя, что коррупция — это такой дефект государственного управления, которого в советской стране не может быть по определению. Советское государство безупречно, дефектов в нем нет. А взяточничество — это так, мелочь, отдельное проявление пережитков прошлого в поведении отдельно взятых людей. Неприятно, конечно, и подлежит наказанию, но систему в целом не порочит.

— Но взяточничество же есть?

— Это да, есть, — кивнул он и добавил: — В отдельно взятых случаях.

Часть вторая статьи сто девяносто пятой уголовно-процессуального кодекса позволяла приостанавливать предварительное следствие «в случае психического или иного тяжкого заболевания обвиняемого, удостоверенного врачом, работающим в медицинском учреждении». Договорился с доктором, принес конвертик или подарок или пообещал покровительство в карьерном продвижении, или в постановке на очередь на улучшение жилищных условий, или, может, помощь в приобретении мебельного гарнитура — и пожалуйста, получите нужный диагноз. Часть обвиняемых действительно болеет, это непреложный факт, но их доля в общем числе лиц, привлекаемых к уголовной ответственности, должна, по статистике, быть примерно одинаковой из года в год. А вот если эта доля увеличивается ни с того ни с сего, то появляются основания для неприятных мыслей.

— Интересно у вас мозги устроены, Анастасия, — сказал Константин, когда они уже выходили из буфета. — Такое впечатление, что вы за каждой цифрой, за каждым показателем пытаетесь увидеть обман. Вы и по жизни такая недоверчивая? Никому и ничему не верите? Во всем ищете подвох?

Насте послышались в его голосе неодобрение и упрек. Сердце снова предательски подскочило и забилось тяжело и глухо. Похоже, она распустила язык совсем не с тем человеком и наговорила то, чего говорить не надо было. Кажется, она поставила на своей службе в милиции большой крест. Обидно. Даже первые погоны получить не успела.

***

Старший лейтенант Коля Разин в очередной раз чертыхнулся и сморщился от боли. День не задался. Мама решила сделать сыну подарок ко Дню милиции. Чешские ботинки, черные, которые можно и с формой носить, и с гражданской одеждой. Форму оперативники надевают далеко не каждый день, и к ней на складе выдают ботинки установленного образца, если есть нужный размер. А если размера нет, то придется либо покупать самому за свой счет в обычном магазине, либо приезжать на этот склад еще раз, и еще, и еще… Но поскольку обувь не обязательно должна быть форменной, достаточно, если она будет просто черной, то никто особо и не заморачивался. Так что когда десятого ноября с утра мама Коли Разина торжественно вручила сыну обувную коробку и сообщила, что подарок куплен месяц назад и ждал торжественной минуты, Коля обрадовался. Нога у него была нестандартная, ступня слишком маленькая для взрослого мужчины, тридцать девятого размера, такой обуви на вещевой склад ГУВД не завозили, так что черные чешские ботинки пришлись как нельзя кстати. И вот сегодня Коля надел обновку в первый раз. Лучше бы не надевал.

Накануне вечером они допоздна слонялись по микрорайону, отлавливая тех, кто гуляет с собаками. Самые ранние обычно появлялись часов в восемь, самые поздние выходили около одиннадцати. Оперативники подходили к ним, разговаривали, задавали вопросы о вечере среды, показывали фотографии Сергея Смелянского и Аллы Муляр. Ничего. Но оставалась надежда на утренний обход, потому что в некоторых семьях с питомцами гуляют одни и те же владельцы, а в некоторых — разные. У кого есть время — тот и выходит.

Надев с утра пораньше новые ботинки, Николай с шести часов топтал территорию в радиусе километра от дома Смелянских. Уже к началу восьмого он почувствовал, что ботинки немилосердно натирают одновременно и пятки, и костяшки пальцев. Нужно было срочно раздобыть пластырь и заклеить ступни, но аптеки сегодня закрыты, а дежурной аптеки в микрорайоне нет… Хромая и чертыхаясь, несчастный старший лейтенант принялся высматривать телефонную будку. Спасительный выход он видел в том, чтобы попросить о помощи участкового, которого выделили ему в помощь и который должен был присоединиться и к восьми утра подойти на опорный пункт, чтобы встретиться с Разиным. Коля достал из кармана пальто мелочь, выкопал двухкопеечную монетку и позвонил.

— Юрок, у тебя дома пластырь есть? — жалобным голосом спросил он.

— Пластырь? — не понял участковый по имени Юрий. — Какой?

— Да обычный, мозоли заклеивать. Я ноги стер, а аптеки сегодня не работают.

— А-а… Понял. Сейчас спрошу. Люся! — крикнул он в сторону. — У нас пластырь есть?

Пластырь, к счастью, нашелся. Правда, до оговоренного времени оставалось еще больше получаса, но Юрий проникся сочувствием, сказал, что выйдет из дома через пять минут, а через десять уже будет в опорном пункте. Разин с облегчением вздохнул: опорный пункт милиции находится совсем рядом, буквально в двух сотнях метров. Можно потихонечку дойти и подождать. Заклеить боевые раны, перевести дух и продолжать обход вдвоем. Хорошо все-таки, что участковым обычно выделяют жилплощадь рядом с районом обслуживания! Если бы Юра, как и сам Николай, жил на другом конце Москвы, фиг бы удалось застать его дома: участковый давно уже был бы в дороге.

Он медленно ковылял по улице, когда увидел идущих навстречу мужчину с собакой на поводке и девочку лет десяти в спортивной одежде. Коля остановил их, представился, начал задавать воп­росы.

— В среду вечером? — озадаченно переспросил мужчина. — Не помню… Я Дика по утрам выгуливаю, мы вместе с дочкой ходим в парк, она там тренируется, бегает. По вечерам обычно жена ходит с псом, хотя и я иногда, это уж как получается. А в среду…

— Ну пап! — нетерпеливо воскликнула спортивная девочка. — Мы же с тобой в среду в кино ходили! Помнишь?

— Точно! — обрадованно воскликнул мужчина. — В «Пионер», на мультики. А жена с Диком нас встречала после сеанса, и мы все втроем еще потом погуляли. А в чем дело, собственно?

Разин достал фотографии.

— Вам не попадались вот эти ребята? Девочка повыше мальчика, одета в пальто в черно-желтую клетку, мальчик ростом пониже, в серой куртке.

Мужчина открыл было рот, чтобы ответить, но дочка его опередила:

— Я их видела. Помнишь, я еще маме сказала, что они смешные.

— Почему смешные? — быстро спросил Николай, не веря своей удаче.

Неужели нашлись свидетели? Вот повезло!

— Ну, она же выше его, а это неправильно, — с непогрешимой уверенностью заявила девочка. — Женщина должна быть маленькой и хрупкой, а мужчина большим и высоким. Они впереди нас шли.

— Это точно были они? Если вы шли сзади, то как же ты смогла разглядеть их лица? — недоверчиво спросил Разин.

Он уже начал разочаровываться: девочка не видела подростков в лицо. Хотя насчет роста она все сказала точно. Похоже, это и в самом деле были пропавшие Сергей и Алла. Юная спортсменка посмотрела на старшего лейтенанта удивленно и чуть высокомерно.

— Она была в пальто в клетку, а он в куртке. Вы же сами так сказали. Я запомнила. А когда они остановились, мы их обогнали, и я видела лица.

— Остановились? Где? Они кого-то встретили и остановились, чтобы поговорить?

— Ну да. Там машина стояла и два дядьки…

— Юля! — строго одернул девочку ее отец. — Нельзя так говорить. Не «два дядьки», а двое мужчин. И вообще, не выдумывай, пожалуйста. Я ничего такого не помню.

— Так ты с мамой в это время разговаривал. Ничего я не выдумываю, — возмутилась девочка Юля. — Дик напи2сал какой-то машине на колесо, ты рассердился, что мама его не одернула, вы начали ссориться.

Мужчина смутился.

— Да, было такое… Машина стояла возле магазина «Электротовары»…

— Ну и вот! И в это время как раз эти смешные остановились и стали с дядьками разговаривать. Я и повернулась специально, чтобы их рассмотреть. А вы с мамой вообще на меня внимания не обращали, шли и ссорились, — с обидой проговорила Юля.

— В котором часу это было? — спросил Разин.

Мужчина призадумался.

— Где-то около восьми, наверное. Или в начале девятого. Наш сеанс начался в девятнадцать десять, следующий был в двадцать ноль-ноль, это я помню, потому что с женой договаривался о времени встречи. Значит, из кино мы вышли примерно без десяти восемь, пошли в сторону Большой Грузинской, прогулялись немного и повернули назад. Кажется, «Электротовары» мы проходили минут через пятнадцать-двадцать.

Николай перевел взгляд на Юлю.

— А то место, где ребята остановились, было далеко от магазина?

Девочка выразительно пожала плечами.

— Не знаю… Мы прошли булочную, которая на углу, потом «Ткани», потом еще дома были…

— Но ты можешь припомнить хотя бы примерно то место, после которого ты этих ребят уже не видела? — допытывался Коля. — Вот смотри: ты идешь мимо «Электротоваров». Видишь их впереди?

— Вижу.

— Вот угловая булочная. Там, кстати, очень вкусные рогалики продают, только их нужно ловить, пока свежие. Видишь ребят?

— Да.

— Вот магазин «Ткани». Ты их еще видишь?

— Ну да, я же сказала! — Голос Юли становился сердитым.

— А вот химчистка и рядом ремонт обуви. Все еще видишь?

Николай мысленно похвалил себя за то, что так хорошо изучил свой район.

— Нет… Мы когда химчистку проходили, папа как раз перестал на маму ругаться, потому что они стали говорить про папин костюм, который нужно не забыть сдать в химчистку до того, как будет папин день рождения. А когда я видела, как ребята остановились, папа с мамой еще ссорились. Я остановилась на чуть-чуть, чтобы посмотреть на мальчика, мне было интересно, почему та девочка с ним ходит, если он такой маленький. Ну и вот, я остановилась, а папа с мамой даже не заметили, что я отстала.

В голосе Юли снова зазвучала горькая обида. Видно, привыкла быть центром вселенной для своих родителей и подобное невнимание восприняла как оскорбление.

— Ты очень наблюдательная, Юленька, — с искренним уважением сказал старший лейтенант. — Значит, на обочине стояла машина и рядом с ней двое мужчин? Правильно?

— Нет, неправильно. — Девочка буквально светилась от гордости, ведь она помогает настоящему взрослому милиционеру, а вот папа стоит столбом и выглядит совершенно беспомощным. — Они стояли в подворотне.

О как! Любопытно.

— Ты не слышала, о чем они разговаривали?

Юля презрительно сморщила носик.

— Про отделение какое-то и про техникум.

Ну совсем интересно! Допустим, двое мужчин заблудились в незнакомом районе, им нужно найти отделение какого-то техникума. Что они станут делать? Притормозят у тротуара, выйдут и начнут расспрашивать прохожих. Это логично. А вот ставить при таком раскладе машину в подворотне совсем нелогично. И задавать вопросы школьникам, которые по виду явно младше тех, кто учится в техникуме, нелогично вдвойне.

Удача, сверкнувшая Коле Разину белозубой улыбкой, решила, кажется, что старлею на сегодня хватит радостей: ни машину, ни тех двоих мужчин внимательная остроглазая Юленька не рассмотрела. В подворотне было темно.

Девочка с живым любопытством взглянула на Разина.

— А что эти ребята сделали? Украли что-нибудь, да?

— Надеюсь, что нет, — улыбнулся в ответ Коля.

— А зачем вы их ищете?

— Нам обязательно нужно их найти, вот и все. Мы точно знаем, что в среду вечером они гуляли где-то в этом районе, поэтому спрашиваем всех, не видел ли их кто-нибудь. Ты можешь точно вспомнить, в каком именно месте они остановились?

— Нет, — растерялась девочка. — Я могу показать, только это далеко отсюда, а мне еще позаниматься нужно и потом на хореографию.

— А вы, — обратился Разин к ее отцу, — помните, хотя бы приблизительно, где ваша собака пометила колесо?

— Я уже говорил: возле «Электротоваров» на Большой Грузинской. Это машина моего бывшего одноклассника. Он всегда там ставит машину.

— Может, вы все-таки заметили, в каком месте подростки остановились?

Мужчина покачал головой.

— Не обратил внимания. С женой разговаривал, по сторонам не смотрел. Я и подростков-то этих не помню. Но Юля действительно говорила своей маме что-то насчет того, что смешно… Я не вникал, о чем речь, думал про свои проблемы на работе. Простите, — он с озабоченным видом взглянул на часы, — у вас еще есть вопросы? А то мы не успе­ваем.

— Последний вопрос, — заторопился Разин. — Мне нужно записать вашу фамилию, адрес и телефон, мы обязательно еще раз с вами побеседуем.

— Пишите, — со вздохом сказал Юлин отец.

Он радости Коля даже боли почти не чувствовал, пока преодолевал последние метры до опорного пункта, где его уже ждал добросердечный участковый Юра с пластырем и воткнутым в банку кипятильником.

— Пожрать не успел дома, — пояснил он, с шуршанием вскрывая красную обертку пачки печенья «Юбилейное». — Торопился тебя спасать, работал «скорой помощью». Чай будешь?

Разин отрицательно помотал головой.

— Не до чаю, Юрок. Ты пей, пока я с ногами разберусь, и побежим. Кажется, есть зацепка.

— Да ну? Правда, что ли?

— Ага. Ножницы дай.

Коля уселся на стул, расшнуровал ботинки и начал осторожно стягивать их со ступней. Боль стала такой жгучей, что старший лейтенант чуть не взвизгнул. Аж слезы на глазах выступили. На коричневых носках темнели подозрительные пятна.

«Опять в кровь стер. И всего за неполных два часа. Вот же дал бог кожу на ногах! Тонкая, нежная. Девки за такую кожу на лице убились бы насмерть. Так нет же, природа иначе распорядилась, у какой-то девицы отняла и мне на ноги присобачила», — с досадой подумал Разин. До крови оказались стерты не только пятки, но и костяшки пальцев.

Он аккуратно отрезал от рулончика полоски и квадратики пластыря, наклеивал их в три слоя, зная по печальному опыту, что один слой почти не спасет, и, покряхтывая, пересказывал участковому только что полученную информацию.

Услышав о машине, колесо которой невоспитанный пес по кличке Дик использовал в качестве сортира, Юрий оживился.

— Кофейная «шестерка»?

— Вроде да, — ответил Николай, заклеивая очередной палец. — А что? Знакомая тачка?

— Не тачка, а хозяин. У него в крови повышенный уровень брезгливости. Приходил ко мне как-то, жаловался, что собаки ссут на колеса, спрашивал, можно ли принять меры административного воздействия. Он как раз в том доме живет, где «Электротовары», я запомнил.

— А ты чего?

— Ну а чего я-то? Объяснил вежливо, куда идти, чтобы найти тот адрес, где принимают меры к домашним животным. Кажется, он обиделся. Во всяком случае, больше не приходил.

Он хрустнул последним печеньем, скатал обертку в комок и бросил в корзину для мусора.

— Ну что, в ноги раненный боец? Готов? — бодро спросил участковый. — Пошли. У меня в районе «Электротоваров» есть пара бабулек, мимо которых муха не пролетит. Между прочим, я и теще своей всегда говорю: «Вместо того чтобы книжки читать целыми днями, лучше бы на лавочке у подъезда сидели, государству пользы от вас было бы в сто раз больше».

***

Одна из Юриных бабулек вставала поздно, и утром в начале девятого найти ее не удалось. Зато вторая, на которую участковый надеялся особенно, оказалась ранней пташкой, поднималась чуть свет и к восьми утра уже стояла на вахте, совершая обход сначала ближних, а потом и дальних магазинов. Ей очень хотелось быть полезной своей семье, в которой все или работали, или учились, уходили рано и возвращались уставшие, поэтому Валентина Семеновна взяла на себя роль старательной добытчицы: ходила, смотрела, «что дают» и «что выбросили», терпеливо стояла в очередях, порой и не по одному разу, если какой-то товар продавали с ограничениями. «По две штуки в одни руки», а этого нужно больше — значит, очередь приходилось занимать во второй раз. Была Валентина Семеновна дамой крепкой и выносливой, несмотря на солидный возраст, в магазинах самообслуживания отчаянно дралась за куски сыра или колбасы, вывезенные в торговый зал на тележках, не давала спуску тем, кто пытался пролезть без очереди, и имела хорошо отработанный навык наблюдать за прохожими, вернее, за их сумками, пакетами и сетками; заметив что-нибудь интересное или нужное, без всякого стеснения подходила и спрашивала: «Где брали? Очередь большая?» — и, получив ответ, немедленно бежала в нужном направлении. Благодаря такой привычке Валентина Семеновна получала порой поистине бесценную для сыщиков информацию, потому что никогда не забывала, кого из знакомых или соседей видела на улице, кто и когда стоял с ней в очереди, кто бегал за водкой, а кто — за сигаретами.

Валентину Семеновну участковый заметил издалека: немолодая подтянутая женщина в ярко-голубом вязаном берете и уродливых очках выходила из магазина «Овощи-фрукты» с авоськой, из которой выглядывала сетка с морковью и зеленел грязноватый драный бочок кочанной капусты.

— В среду вечером? — протянула она, когда Юра задал свой первый вопрос. — Ну ты бы еще про прошлый год спросил! Про вчера я бы тебе все доложила, в памяти пока держится, а уж в среду…

— Валентина Семеновна, ну как забыть-то такой день, а? — хитро улыбнулся участковый. — По телевизору траурная музыка с самого утра, концерт ко Дню милиции отменили, а вы ведь ждали его, как и вся страна. Вот вы утречком встали и пошли сперва в молочку, потом в булочную, потом в овощной, прикидывали, что на вечер приготовить, чтобы всей семьей с удовольствием концерт посмотреть. Любимые артисты да под чаек с кулебякой — это же мечта! Вы ведь и подумать не могли, что его отменят, правда? Ждали, небось, до последнего, до семи часов. Надеялись. Ну? Так было?

Валентина Семеновна задумчиво покивала.

— Умный ты, Юра, тебе министром надо быть, а не участковым. Правильно говоришь. Вспомнила теперь. Все точно. Когда концерт в семь часов не начался, я ведь что подумала? Что люди точно так же, как и мы, постарались уже домой вернуться, и в магазинах сейчас очередей нет. А вдруг что-нибудь выбросили перед самым закрытием для плана? Конечно, в начале месяца такого обычно не бывает, но ведь день-то не обычный, так что все могло случиться. И до восьми, пока лабазы не закроются, можно успеть хотя бы ближние обежать. Ну и побежала, само собой.

— Далеко ли? — поинтересовался Разин.

— Да уж куда успела на своих старых ногах, — дерзко ответила пожилая дама. — В булочную зашла, думала, может, карамельками любимыми разживусь, но не судьба. В других магазинах тоже ничего, что было хорошее — я все днем успела ухватить, а к вечеру все прилавки пустые, как всегда. Зря только ходила. А вот Катерине из второго подъезда повезло больше. Она в гастрономе на Садовом пять баночек майонеза оторвала и венгерский горошек. Я с ней как раз столкнулась, когда домой шла. Бежит такая довольная, счастливая, банки в сумке звякают. «Что купила?» — спрашиваю, а она сумку открывает, показывает, хвастается, значит. Сказала, что на Садовом, в том большом гастрономе, и народу мало. Я на часы посмотрела — без чего-то восемь, не то без двух минут, не то без трех, в общем, даже на метле не долететь. Ну, огорчилась, конечно, что греха таить, майонез вещь полезная, его и в салаты, и рыбу запекать, и мясо, иначе совсем безвкусно получается.

Разин и Юрий переглянулись. Дорога от Садового кольца до дома, где проживала Валентина Семеновна, пролегала именно там, где прогуливались Юля и ее родители. Катерина «из второго подъезда» непременно должна была пройти мимо того места, где обидчивая школьница видела в последний раз Сережу Смелянского и Аллу Муляр.

— Валентина Семеновна, вы — волшебница! — широко улыбаясь, сказал участковый. — А как нам эту Катерину найти?

— Второй подъезд, третий этаж, дверь слева, — без запинки отчеканила женщина. — Вчера она в первую смену работала, значит, сегодня во вторую, так что застанете ее дома, если повезет.

— Вы и про смену в курсе? — не удержался от ­изумленного вопроса Коля Разин.

— Катерина в парикмахерской работает, маникюршей, здесь неподалеку. Вчера я, когда по магазинам ходила, пробегала мимо, заглянула в окошко — она сидела работала. И было это до обеда. Так что все просто, молодые люди. — Валентина Семеновна улыбнулась слегка покровительственно. — Ну что, помогла вам хоть немножко?

— Пока не знаем. Но если окажется, что помогли, — с меня карамельки. Помню, какие вы любите.

— Ох, хитрец, — засмеялась Валентина Семеновна. — Раз про Катерину спросил, значит, она тебе нужна. Стало быть, не напрасно я тут с тобой языком-то чесала. Смотри, карамельки не зажми!

Она отправилась дальше, а Николай и Юра пошли в сторону дома, где жили и Валентина Семеновна, и удачливая Катерина, которой в среду повезло купить и майонез, и консервированный зеленый горошек.

— Не бабка, а настоящий Штирлиц, — восхищенно протянул Коля Разин, когда Валентина Семеновна отошла на приличное расстояние и уже не могла их слышать.

— Так она и есть Штирлиц, — невозмутимо ответил участковый. — Она у нас в Средней школе милиции криминалистику преподавала. Я в шестьдесят девятом окончил, а она в том же году в отставку вышла. Наш выпуск был ее последним.

— То есть она пенсионер МВД?

— Ну да.

— Везет же некоторым, — завистливо вздохнул Николай. — Мне бы такой источник…

— Места знать надо, — усмехнулся в ответ Юрий.

***

Валентина Семеновна не ошиблась: маникюрша Катерина была дома. Из глубины квартиры доносился требовательный детский плач и энергичные веселые выкрики ребенка постарше. Сердитый женский голос уговаривал малыша успокоиться и съесть еще ложечку, а того, который постарше, — утихомириться.

Катерина, однако же, выглядела совершенно безмятежной. Казалось, громкие голоса и плач ее ничуть не беспокоят. То ли привыкла, то ли нервная система иначе устроена. Увидев милицейские удостоверения, она громко крикнула:

— Мама, ко мне пришли, я покурю на лестнице!

Открыла стоящую на столике в прихожей сумку, достала пачку «Столичных» и спички, закрыла за собой дверь и спустилась на один пролет вниз, к окошку, где на подоконнике стояла жестяная банка из-под лосося «в собственном соку». Катерина первым делом закурила, глубоко вдохнула дым, медленно выпустила и только потом спро-сила:

— Валерка опять что-то натворил? Сил моих больше нет, выгоню к чертям собачьим!

— Валерка это кто? — с невинным видом спросил Разин. — Муж?

— Ага, объелся груш, — фыркнула Катерина. — Так, живет тут со мной, замуж зовет, да только я же понимаю, что ему прописка нужна, а не я с двумя довесками. Ну так что? Не Валерка, выходит?

— Нет, не Валерка. Мы по другому вопросу, — ответил Юрий.

— А что ж тогда?

— Нас интересует среда, десятое ноября, вечер. Около восьми часов вы возвращались домой с покупками, верно?

— Ну да, возвращалась. А вы откуда знаете?

Катерина прищурилась, лицо ее стало недоверчивым и злым.

— Так вы человек в округе известный, — добродушно рассмеялся Разин. — У вас весь микрорайон маникюр делает. Одна из ваших клиенток вас заметила на улице. Да вы не беспокойтесь, нас интересует машина, которую вы, может быть, ви-дели.

Женщина заметно расслабилась, ей стало интересно.

— Насколько мы поняли, вы шли со стороны Садового по Большой Грузинской мимо магазина «Электротовары». Это так?

— Ну да. А что?

— Там между «Тканями» и химчисткой есть две подворотни. И в одной из них стоял легковой автомобиль.

От Разина не укрылось, что при словах о подворотне что-то дрогнуло в лице Катерины. Она отвернулась и принялась нервно и чрезмерно старательно тушить сигарету в полной окурков консервной банке. Так, кажется, все более или менее понятно. Конечно, парни из ОБХСС сказали бы поточнее, но и Коля Разин не лыком шит, соображает кое-что. Возле Планетария на Садовом постоянно толкутся «жучки» — спекулянты, у которых можно купить много чего очень нужного, но крайне дефицитного. В этой толпе происходит только устный обмен информацией: «Есть? — Найдем. — Почем? — Договоримся». Собственно товарный обмен осуществляется обычно в других местах: общественных туалетах, ежели таковые имеются поблизости, в подъездах или подворотнях. Вероятно, подворотню на Большой Грузинской облюбовали спекулянты, у которых Катерина периодически что-то приобретает. И сейчас женщина боится, что ее заставят сдать своих постоянных поставщиков, которых собираются привлекать за спекуляцию.

— Екатерина, мы не ловим спекулянтов, мы ищем пропавших детей, — негромко заговорил Николай. — У нас есть свидетели, которые видели, как эти дети разговаривали с двумя взрослыми мужчинами в той подворотне. И там стояла какая-то машина. Постарайтесь припомнить. Пожалуйста.

— Детей не видела, — быстро, даже слишком быстро ответила женщина и вытащила из пачки еще одну сигарету.

— А машину? — настойчиво спросил Разин. — Машину видели?

Катерина помолчала, видимо, прикидывая, рассказывать или нет и если рассказывать, то что именно. Потом нехотя заговорила.

— Была машина. Я знаю, что в той подворотне иногда продают… Я у них не покупала никогда, мне это не надо, но видела, что продают. То колготки импортные, то косметику, то компакт-кассеты.

«Ну конечно, ты не покупала, — подумал Коля. — Зачем тебе колготки и косметика? Ты и с голыми ногами, и без макияжа отлично выглядишь. И вообще ты приличная советская женщина и со спекулянтами дела не имеешь, да и денег лишних у тебя нет, чтобы им переплачивать за товар. Ты же работаешь за зарплату, чаевые у клиентов не берешь, дефицитные лаки им не перепродаешь. Рассказывай спокойно, дорогая, тебе ничего не угро-жает».

— Если я мимо прохожу, — продолжала Катерина, — то иногда заглядываю туда, просто из любопытства.

— Я понимаю, — кивнул Разин. — И в среду вы тоже заглянули?

— Да. Было уже темно, но все равно видно. Машина стояла. И два мужика рядом, разговаривали о чем-то.

— А дети? Мальчик и девочка, на вид около тринадцати лет.

— Нет, — твердо проговорила Катерина. — Детей точно не было.

Ну да, их и не могло быть, дети шли мимо этого места одновременно с семьей юной спортсменки Юли, и было это совершенно точно позже, чем там проходила Катерина. Пусть всего минут на пять-десять, но позже. Приблизительно без пяти-без трех минут восемь мастер по маникюру уже почти дошла до своего дома и хвасталась удачными покупками перед Валентиной Семеновной, значит, «Электротовары» она прошла несколькими минутами раньше. А Юля видела пропавших подростков в начале девятого.

— Машину можете описать? Марка, модель, цвет?

— «Москвич» вроде… — неуверенно произнесла Катерина. — Да нет, не вроде. Точно «Москвич».

— Четыреста двенадцатый? Или старая модель?

— Ну, такая, на какой все ездят. Красненькая.

— Ясно. Значит, красный «Москвич» «четыреста двенадцать». Номер не помните?

— Да я и не смотрела, — пожала плечами Катерина. — Зачем мне номер? Машина стоит, никто ничего не продает, ну и все. Я дальше пошла.

— А мужчины, которые там стояли? Их рассмотрели?

— Темно же было! Но я… — Она снова сделала паузу, соображая, как вывернуться, чтобы и самой не подставиться, и милиции помочь. Все-таки пропавшие дети — дело серьезное, она сама мать, она понимает. Без сомнения, Катерина внимательно посмотрела на тех мужчин: не знакомые ли это «жучки», у которых можно прикупить что-нибудь полезное либо для собственной жизни, либо для маленького подпольного бизнеса. Но нужно ведь как-то объяснять этим двум милиционерам, почему она вообще рассматривала незнакомых мужиков в темной подворотне!

Разин ее не торопил. Пусть подумает, прикинет, что к чему. Лишь бы в конце концов сказала что-то полезное. Молчала Катерина слишком долго, и Николай, теряя терпение, решил ей немного помочь.

— Вот вы так уверенно сказали, что никто ничего не продает. А разве эти двое мужчин не могли быть продавцом и покупателем? Товар громоздкий, лежит в багажнике машины. Магнитофон, например, или импортный телевизор, в общем, габаритная техника. Не похоже было?

— Нет, — уверенно ответила Катерина и в очередной раз выдохнула дым.

— Почему?

— Когда продают-покупают, всегда стоят лицом друг к другу. Смотрят товар, обсуждают, торгуются. А эти стояли рядом и тихонько разговаривали, смотрели на улицу, как будто ждали кого-то. Они что, этих детей ждали, что ли? — вдруг забеспокоилась она.

— Если они стояли рядом и смотрели на улицу, значит, вы видели их в лицо, так? Что-нибудь бросилось в глаза?

— Усы! У одного были усы.

— А волосы какие? Понятно, что темно, но форму головы видно. Вспоминайте, Катерина. Вы же в парикмахерской работаете, и даже если сами не стрижете, все равно наверняка разбираетесь и сразу оцениваете профессиональным взглядом.

Разин пытался польстить, но ничего не вышло.

— Не обратила внимания. Но оба, кажется, были в головных уборах.

— Меховые шапки? — быстро подсказал участ­ковый.

— Да какие шапки, вы что! — презрительно протянула Катерина. — До зимы еще далеко, сейчас дожди сплошные, кто будет мех портить? Скорее, кепки, модные такие, с ушами и пуговицами.

— Что еще из одежды вспомните? Во что они были одеты? Пальто, куртки?

— Или полупальто, или длинные куртки. В общем, что-то короткое, до середины бедра примерно.

— А возраст?

— Где-то от тридцати до сорока. Ну, мне так показалось по одежде. Если бы лицо при дневном свете показали, я бы по состоянию кожи сказала точно, плюс-минут пара лет. А так… Один вроде покрепче, плотный такой, другой более худой.

— Усы у кого из них? У крепкого или у худого?

Катерина задумалась, словно вызывала в памяти картинку.

— У худого, — наконец ответила она. — Я еще тогда подумала, что тощие субтильные мужички чаще отращивают усы, чем крепкие здоровяки. Наверное, пытаются хоть таким способом придать своему виду мужественность.

Ну что ж, утро прошло не впустую. Старший лейтенант Разин отпустил участкового и помчался в родное РУВД. Дальше нужно подключать коллег из ОБХСС. В принципе, Николай и сам справился бы, но времени потратит куда больше.

***

Расчет Николая Разина оказался верным, ребята, специализирующиеся на борьбе со спекуляцией, в ситуацию вникли и помогли, нашли нужных людей, задали им правильные вопросы, и к обеду у Разина уже был результат: некий «жучок» по имени Жека Батарейка давно облюбовал ту самую подворотню для своих мелких торговых сделок; вечером в среду он радостно притопал туда вместе с покупателем. Клиент хотел приобрести солидную партию, но был весьма осторожен и возжелал своими глазами рассмотреть каждый экземпляр во избежание мошенничества и туфты. Даже фонарик с собой принес. Видно, обжегся однажды. Только приступили — засветились фары: в подворотню задним ходом заезжал автомобиль. Дельцы рванули в глубь двора, Жека быстренько попрятал товарчик, рассовал по нашитым на подкладку пальто карманам, покупатель разворчался, занервничал. В принципе, ничего страшного-то не произошло, ну не в подворотне произвести осмотр и обмен, а в другом месте, где-нибудь поблизости — это же не критично, правда? Но покупатель отчего-то ужасно перепугался, заявил, что если это милицейская облава, то ему таких приключений не надо, и вообще ему ничего уже не надо, он передумал, спасибо, до свидания. Жека не волновался ни одной минуты: богатый жизненный опыт подсказывал, что в случае облавы менты сразу выскочили бы из машины и кинулись догонять тех, кого пытались отловить. Кроме того, они всегда заезжают передним ходом, да еще и с визгом. Если в течение пяти секунд дверцы не хлопают и никто не бежит, значит, тревога ложная. Он попытался объяснить это боязливому клиенту, но тот не захотел ничего слушать и смотался. Жека огорчился, ведь представилась шикарная возможность скинуть всю партию одним махом и спокойно идти развлекаться. Попытался заглушить огорчение сигареткой, постоял, покурил, потом зашел в один из выходящих во двор подъездов справить малую нужду. Двор не проходной, не сквозной, выйти из него можно только на Грузинскую, а для этого придется пройти мимо машины. Огорчение растаяло, как Жека и надеялся, но накатила внезапная злость. Пока шли от планетария, он уже всю программу на вечер вымечтал: кому позвонит, куда пойдет, с кем выпьет-закусит, с кем ночь проведет… И тут ка­кие-то козлы поломали ему всю малину!

В состоянии злости Жека Батарейка нередко совершал глупости. Ну, если совсем по-честному, то не нередко, а всегда. Словно вертлявый бес вселялся в его голову и начинал разбойничать. Направляясь к выходу на улицу и проходя мимо «Москвича», Жека со всей пролетарской ненавистью пнул ботинком по колесу. Стекло со стороны переднего пассажирского сиденья опустилось, и на Жеку уставились мрачные холодные глаза. Обладатель этих глаз ничего не сказал, ни одного слова, но Батарейке вдруг стало так страшно, как не было никогда в жизни.

— Из-звини, командир, — пролепетал он, запинаясь. — Качнуло… Не удержался на ногах…

Стекло поднялось, и Жека постарался поскорее унести ноги. Через пару минут пришел в себя, отдышался, подумал, что ему померещилось. Ну какие уж такие особенные глаза он мог увидеть в темноте-то? «Нервы сдают, — недовольно подумал он. — Надо срочно выпить».

***

Татьяна Муляр сидела в уголке и слушала, как ее муж отвечает на вопросы оперативников. Сегодня их было трое: тот лысый крепыш, который приходил накануне, и с ним еще двое других, незнакомых. Она уже все рассказала, стараясь как можно точнее припомнить все свои передвижения и действия начиная с первого ноября. Куда ходила, кого видела, с кем разговаривала, не заметила ли случайно какого-нибудь человека, который попадался ей на глаза больше одного раза. Оперативники объяснили, что если дети не сбежали, то их, вероятнее всего, похитили, и преступники должны были заранее выяснить весь уклад жизни семьи, ее, так сказать, график. О том, для чего нужно похищать двенадцатилетнюю девочку, Татьяне даже думать было страшно, но она сразу поверила. Сколько раз в детстве и юности она в переполненном транспорте чувствовала, как чья-то рука заползает ей под юбку, а однажды, когда Таня стояла в магазине у прилавка, опустив руки, ей в ладонь ткнулось что-то непонятное, но противное. Она обернулась и успела увидеть мужчину, который запахнул плащ и быстро выбрался из толпы покупателей, нервно толкающихся в ожидании, когда продавец выпишет чек. Так что о существовании психопатов-педофилов Татьяна знала отнюдь не понаслышке. Родителям рассказывать стеснялась, но когда обсуждала это с подружками, то выяснялось, что подобное хотя бы раз происходило почти с каждой из них.

Конечно, она понимала, что вряд ли вспомнила все точно, ведь очень многое люди делают привычно, автоматически, и такие действия не всегда оставляют след в памяти. Например, закончила глажку — выдернула шнур от утюга из розетки, пошла на кухню готовить еду и вдруг начинаешь беспокоиться: а выключила ли электроприбор? Как ни силишься — вспомнить не можешь, идешь в комнату, убеждаешься, что да, оказывается, выключила, а сознание не зафиксировало. Разве можно вспомнить в мельчайших деталях, какие именно продукты и в каких магазинах покупала пять-десять дней назад? Магазины-то одни и те же, и полки те же, и продукты, все делаешь на автомате, при этом думаешь о чем-то своем, насущном, и не замечаешь окружающих людей. Но Татьяна понимала всю важность вопросов и ответов и старалась как могла. Теперь настала очередь Олега, и мать пропавшей девочки напряженно вслушивалась в каждое слово мужа: а вдруг в описании людей, которые были рядом с ним, окажется кто-то, кто и ей попадался на глаза?

Активнее всего задавал вопросы вчерашний толстячок. Как его фамилия? Он же представился и имя называл… Гордеев, кажется. Да, точно, Гордеев. Второй, элегантный такой, в хорошем костюме, Телегин. А третий даже фамилию не сказал, только кивнул и улыбнулся, сидит, молчит.

— Значит, у станции метро «Ленинский проспект» вы позвонили из телефона-автомата жене и сказали, что направляетесь домой? — уточнил Гордеев, что-то записывая в блокнот.

— Совершенно верно. Позвонил, спустился в метро и поехал.

— Как долго ехали?

Олег пожал плечами.

— Ну, как обычно, около сорока минут, наверное.

Это было неправдой. Олег совершенно забыл, что в тот день он встречался с Валентином. Да, он действительно позвонил домой около десяти вечера и сказал, что едет. Но Татьяна отчетливо помнила, что он сказал тогда: «Я уже у метро «Полежаевская», через час буду». Она не могла перепутать, потому что встречи с Валентином всегда проходили где-то на Проспекте Мира, и после них Олег садился в метро именно на «Полежаевской». Татьяна открыла было рот, чтобы подсказать мужу правильный ответ, но в этот момент зазвонил телефон, и она рванулась в прихожую. А вдруг это насчет Аленки? Вдруг она нашлась?

Но, к сожалению, звонили родители Олега, спрашивали, нет ли новостей. Татьяна быстро свернула разговор и снова уселась в комнате. Вопросы Гордеева касались уже другого дня, и Олег подробно описывал, как они всей лабораторией ездили в Подмосковье на полигон проводить какие-то эксперименты. Одна часть мозга Татьяны слушала, другая никак не могла отключиться от мыслей о дочери. Где она? Что с ней? Жива ли… Ох, нет, об этом думать невозможно. Хорошо ли ищут детей? Стараются ли?

Разговор Олега с оперативником дошел уже до девятого ноября. Татьяна точно помнила, что накануне того рокового вечера муж снова ездил к Валентину. Но по рассказу Олега выходило, что он, как обычно, сильно задержался на работе, откуда направился прямо домой. «Он не мог два раза забыть об одном и том же, — с недоумением подумала Татьяна. — Он не мог дважды ошибиться. Почему он врет милиционерам? Что он скрывает?» И вдруг ее осенило: женщина! У Олега есть другая женщина. И не со старым другом Валькой он встречается, а с ней. Потому и лжет сейчас. Если скажет, что ездил к Валентину, то милиция ведь может спросить у Вали, и все выплывет. И сказать, что был у женщины, Олег тоже не может. Господи, какая глупость! Ведь речь идет об Аленке, об их дочери, которая пропала и которую обязательно нужно найти! Да пусть бы признался хоть в трех любовницах, хоть в десяти, лишь бы делу помогло. Неужели он сам не понимает?

Устраивать семейную сцену в присутствии посторонних — не в характере Татьяны Муляр. Она подождет, когда чужие уйдут, и поговорит с мужем, убедит, что сейчас не время затевать скандалы на почве супружеской неверности, потому что главное — найти и вернуть домой Аленку. Если уж Олег не хочет говорить о чем-то этим оперативникам, пусть скажет ей, наедине, они вместе прикинут, не попались ли им на глаза одни и те же люди. И если обнаружится что-то важное, они вместе придумают, как донести информацию до милиции, чтобы не трясти на глазах у всех грязным семейным бельем. Сейчас такой момент, когда не время для ссор. Они должны быть вместе, рядом, думать одинаково и делать одно и то же. У них с мужем на сегодняшний день только одна цель: снова увидеть дочь живой и здоровой, и как можно скорее. Ради этой цели можно пожертвовать чем угодно.

***

— Ловко ты им про педофилов втер, — одобрительно заметил Носилевич, когда трое оперативников вышли из дома, где проживали супруги Муляр. — Ты же вроде бы у руководства говорил, что эту версию отрабатывают опера с «земли», а вам поручается только месть и личные мотивы. Намерение самому поработать в этом направлении ты не озвучивал.

— Все озвучивать — язык сотрется, — хмуро буркнул Гордеев.

«Похвалил меня, гаденыш, — сердито подумал Виктор. — Думает, я теперь растаю и стану ручным. Как же, сам чекист оценил! Сдохнуть теперь и не воскреснуть от радости».

— Витя, ты что, на полном серьезе думаешь, что сексуальный мотив здесь просматривается? — не унимался Носилевич. — Или просто так сказал, чтобы заставить Муляров отвечать на вопросы? Пуганул, проще говоря?

— Я ничего не исключаю, — сухо ответил Гордеев. — Все версии подлежат отработке в полном ­объеме.

— Да ладно, ты мне учебник-то не цитируй, я его тоже читал. Меня интересует твое личное мнение как профессионала. И знаешь, что я тебе скажу? Среди знакомых этой семейки есть кто-то, на кого они думают. Есть человек, которого эти Муляры сами подозревают в педофилии, но до времени не хотят говорить. Может, их родственник или начальник, сослуживец.

Гордеев моментально забыл о своей злости, которую полагалось испытывать к капитану КГБ.

— С чего ты взял?

— Ты же с мужем разговаривал, жена у тебя за спиной сидела, ты ее не видел, а я смотрел внимательно. В какой-то момент она начала волноваться, и чем дальше — тем сильнее тревожилась. Когда мы уходили, она была уже сама не своя. Если хочешь мой совет — прошерсти как следует их окружение, они явно что-то знают.

Виктор молча кивнул. Он был благодарен Носилевичу за наблюдательность, но сказать «спасибо» или еще что-то соответствующее моменту язык не поворачивался.

Согласно плану на рабочий день, утвержденному утром на планерке, им предстояло встретиться с неким Михаилом Филипповичем Прасоловым, человеком крайне занятым ответственной работой в Министерстве торговли. Вызывать такого человека на Петровку или в Краснопресненский РУВД негоже, к нему следует подъехать, куда он скажет, и в то время, когда ему удобно. Прасолов назначил визит на половину шестого вечера, согласившись принять сотрудников уголовного розыска в своем служебном кабинете. В Минторге офицеров нет, «усиление» им не объявляли, но вся управленческая верхушка, тем не менее, трудилась в эти выходные даже более интенсивно, нежели в обычные будни: смена власти, момент ответственный, нужно быть готовыми к любым проверкам и к выполнению любых, даже самых неожиданных, указаний, исходящих от Политбюро ЦК.

— Поехали, — радостно сказал Гога Телегин, — подскочим туда пораньше, хоть пожрем вкусненького. У них там такой буфет — пальчики оближете.

— Бывал? — спросил Носилевич.

— И не раз. Это же моя сфера интересов. Бутербродики с сырокопченой колбаской, с красной рыбкой, с икоркой, салатик с крабами!

Гога мечтательно причмокнул и выразительно закатил глаза. Гордеев не возражал, есть и вправду хотелось, хорошо, что Наденька с утра обильно накормила, а то бы уже ноги протянул: как ушел из дома — так маковой росинки во рту не было. Носилевич предложение тоже поддержал, причем с энтузиазмом, который показался Виктору даже избыточным. «Ясное дело, капитан чует, что мы с Гогой ему не особо рады, и надеется за совместной трапезой наладить отношения. Застолье сближает, как известно. А если с выпивкой — так тем более. Зуб даю: после встречи с этим минторговским деятелем наш чекист предложит где-нибудь посидеть и принять по сто граммов. Мосты наводить собирается. Ну-ну, бог в помощь».

Буфет в Министерстве торговли оказался действительно роскошным, и Гордеев снова начал злиться на Носилевича, теперь уже за сам факт его присутствия рядом. Не было бы с ними Кирилла — можно было бы взять хоть по паре самых вкусных бутербродов и пирожных с собой, завернуть в бумажку, сунуть в «дипломат», а дома порадовать угощением пацанов. Ничего особенного в таком поступке не было, но при капитане почему-то казалось неприемлемым.

В назначенное время они сидели в приемной Прасолова и терпеливо ждали: Михаил Филиппович задерживался на совещании у министра. Гога, как обычно, не терял времени, очаровывал секретаря — женщину средних лет и строгого вида. Телегин вовсе не был бабником, а стремление заводить подружек всюду, где бы ни ступила его нога, объяснялось давно выработанной профессиональной привычкой, ведь он обслуживал сферу торговли и общепита, где, как известно, работают в основном именно женщины.

— Какой план на завтра? — спросил Кирилл у Гордеева.

— Завтра будет попроще. Семь человек сможем опросить за один день, если срастется. Всех вызвали в РУВД.

— А сегодня что же? Ну, с Прасоловым понятно, его в РУВД не выдернешь, но с родителями-то можно было и быстрее управиться, если собрать их в одном месте. А мы весь день провозились, на дорогу столько времени потратили. Хорошо еще, что Смелянский сам домой пришел, удалось с ним побеседовать, иначе пришлось бы и к нему на работу ехать, потом ждать в приемной, вот как сейчас. Нерационально у вас в милиции рабочие графики составляются.

«Ага, давай, внеси рацпредложение, — пробурчал мысленно Виктор. — Не стал бы прятаться за наши ксивы, заявил бы открыто, что, мол, к товарищу Прасолову из КГБ пришли, так он, глядишь, и визит к министру отложил бы. А то сидим тут, как жалкие просители. Что, слабо? Привыкли таинственность вокруг себя наводить?»

— Родителей нельзя от дома отрывать, — коротко ответил Гордеев. — Они к телефону привязаны. Неужели сам не понимаешь?

Кирилл кивнул.

— Тоже верно. Это я не подумал. Они ведь ждут каждую секунду, что дети позвонят или объявятся. Оторвешь их от дома — никакого разговора не получится, начнут нервничать, врать, недоговаривать, лишь бы их побыстрее отпустили. Так что у нас ­завтра?

— Завтра работаем в двух кабинетах, параллельно. В одном мы с Телегиным, в другом местные опера. Так что если не умеешь раздваиваться, тебе придется выбирать, в каком кабинете сидеть.

— И списочки составили? — прищурился Носилевич.

— А как же.

— По какому принципу делили? Гога же, как я понимаю, тоже раздваиваться не умеет, а у него свой интерес.

— Вот так и поделили. Акулы бизнеса — нам с Телегиным, остальные — местным операм.

— Умно. А мне показалось, что все гости Смелянских и есть акулы, — полувопросительно заметил Кирилл. — Разве нет?

— В принципе — да, — неохотно признал Гордеев. — Но разные по калибру. Вот по калибру мы их и разделили. В один список поместили тех, к кому у ОБХСС есть интерес, в другой — всех прочих.

— Например?

— Да какой еще пример! Вот, смотри, — Виктор раскрыл «дипломат» и достал листок со списком свидетелей, — заведующий базой промтоваров — Гоге, а актриса — местным. Уяснил?

— Ну да, ну да, — покивал капитан. — Актриса — это понятно, она Телегину неинтересна. Слушай, Витя, а эти местные ребята — они как, толковые? Ты с ними уже работал? Можно на них положиться, что они соберут всю информацию, все запишут, ничего не упустят?

— Нормальные они, — проворчал Гордеев. — Не хуже других. Если не доверяешь — садись завтра с ними, сам слушай. На нас-то с Телегиным ты, надеюсь, можешь положиться? Или тоже сомневаешься? Имей в виду, ради тебя мы схему менять не будем, как запланировали работать в две бригады — так и сделаем.

— Да не обижайся ты…

— Я не красна девица, чтобы обижаться. Ты бы лучше придумал, под каким соусом завтра людей опрашивать. Для родителей, у которых похитили детей, мы вопросы составили, чтобы ты свое получил. С Прасоловым тоже есть о чем поговорить хотя бы на первом этапе. А что нам втюхивать гостям Смелянских? С какого перепоя мы будем у них требовать отчета о каждом передвижении и контакте за десять дней? Поручения давать все горазды, как я погляжу, только хорошо бы, чтобы заодно рассказывали, как их исполнять. Ну? Что молчишь? Есть идеи?

— Будут, — пообещал Носилевич. — Я своему начальству доложу, что на завтра нужен второй сотрудник от нашего ведомства, так что если приду не один — не удивляйтесь.

— Товарищи офицеры, — раздался веселый голос Гоги Телегина, — любезнейшая Инна Львовна предлагает нам испить чайку. Возражения есть?

Ай да Гога! Уже и на чай развел строгую секретаршу большого начальника!

Через пару минут на маленьком столике в углу приемной дымился чай в красивых чашках, на тарелочке красовалась горка масляного печенья и конфет. Телегин ухватил свою чашку и продолжал атаковать Инну Львовну, а Гордеев и капитан пересели к столику, рядом с которым уместились два небольших удобных креслица.

— Виктор, если ты всерьез думаешь насчет сексуального мотива, то есть человек, который может помочь, — тихо проговорил Носилевич.

— Что за человек?

— Розенталь из областной прокуратуры. Помнишь тройное убийство в Марьиной Роще?

— Ну, — кивнул Гордеев. — Так это когда было…

— Неважно, когда было. Важно, что пока шум из-за готовящегося письма к съезду партии не поднялся, никто версию о сексуальном мотиве даже не рассматривал. Убита жена осужденного, отбывающего срок, и двое ее малолетних детей, и все расследование строилось на том, что это была месть кого-то, кто сидел вместе с мужем и чего-то там с ним не поделил. Правильно?

— Ну да, — нехотя согласился Гордеев. — И что?

— Дело повисло, преступление не раскрыли. А перед съездом, когда по нашим каналам стало известно, что готовится такое письмо, следствие возобновили, всех на уши поставили, отрабатывали все возможные версии. Генпрокуратура взяла дело под свой контроль, специальную бригаду создали. Вот Розенталь как раз сексуальным мотивом занимался. Гору сведений перелопатил, огромную картотеку составил на педофилов, эксгибиционистов и прочих извращенцев. В общем, никто у нас в стране больше его по этой теме не знает, можешь мне поверить.

Виктор недоверчиво покосился на Носилевича.

— Так уж и никто? Насколько мне известно, про половые преступления многие ученые пишут, целые монографии выпускают. Да только пользы от этих монографий — ноль целых ноль десятых.

— Правильно. Потому что ученые пользуются доступными источниками, открытыми. А кто ж им даст информацию об изнасилованиях малолетних мальчиков? Никто. Смекаешь?

— А Розенталь твой, выходит, даст?

— Если найдешь к нему подход — даст. Витя, кроме шуток: Розенталь действительно знает об этом больше всех, поверь мне. Ведь там, в Марьиной Роще, мать и двое детей были не только убиты, но и изнасилованы. В том числе и мальчик восьми лет. Первоначально следствие именно за это и уцепилось, потому что на зоне изнасилование мужчины мужчинами является не столько сексуальным действием, сколько актом унижения и подчинения. Ну, или мести. В общем, такие изнасилованные мужики называются «опущенными», спят и едят отдельно, в каких-то углах, им даже на алюминиевой посуде дырки прокалывают, чтобы никто, кроме них, этой посудой не пользовался, потому что западло.

— Я в курсе, — усмехнулся Гордеев. — Про уголовников можешь лекции мне не читать, я про них не меньше тебя знаю.

— Ну и следствие пошло именно по этому пути, тройное убийство с изнасилованием рассматривали как месть и работали только по недавно освободившимся из той зоны, где муж сидел. А Розенталь добился, чтобы в работу взяли и версию о чисто сексуальном мотиве. Стали наряду с прочими искать гомосексуалиста-педофила. И нашли, как ты помнишь. Так что Розенталь оказался прав.

Виктор внимательно посмотрел на капитана и все-таки выдавил из себя:

— Ну, спасибо тогда.

Поставил чашку на столик и обернулся к Инне Львовне.

— Можно воспользоваться городским теле­фоном?

— Пожалуйста.

Женщина придвинула к краю стола один из трех аппаратов и вернулась к увлекательной беседе с Телегиным, который объяснял, как отличить поддельную тушь для ресниц от настоящей, фабричной.

Гордеев набрал номер Череменина. Тот взял трубку после второго гудка.

— Штаны просиживаешь, кабинетный работник? — поддел его Виктор вместо приветствия.

— План пишу, — со вздохом ответил Леонид Петрович. — Завтра в командировку лечу, нужно план успеть утвердить.

— Завтра? — огорчился Гордеев. — Вот черт…

— Что-то случилось? Я тебе нужен?

— И ты мне, и я тебе. Что, прямо с утра улетаешь?

— Да нет, рейс поздно вечером.

— Отлично! — Гордеев покосился на Инну Львовну и слегка понизил голос. — Леня, нужно найти человека из ведомства на Пушкинской. Ну… Там. Раньше был в области, где сейчас — не знаю.

На Пушкинской улице находилась Генеральная прокуратура, и Гордеев посчитал, что Инну Львовну не следует посвящать в детали. Опытная секретарша видит всех, кто находится в приемной, и слышит и запоминает каждое произнесенное в этих стенах слово, даже если занята болтовней или усердно печатает на машинке. А неопытной секретарши у такого большого начальника, как Прасолов, не может быть по определению.

— Я понял, понял. Кого именно?

— Розенталь.

— Хорошая фамилия, — усмехнулся в трубку Череменин. — Имя не спрашиваю, с такой фамилией там вряд ли больше одного человека найдется. И что от него нужно?

— Нужно, чтобы он нас с тобой принял завтра прямо с утра, как можно раньше. После одиннадцати я не смогу. В десять у нас планерка, на этот счет я с начальником договорюсь, можно опоздать, а с одиннадцати у меня люди вызваны, освобожусь неизвестно когда. Так что только утром.

— А я-то тебе зачем?

— Это касается того, о чем мы вчера говорили.

В трубке повисла тишина. Потом послышался ровный твердый голос Леонида Петровича:

— Ты у себя?

— Нет.

— Надолго?

— Думаю, да. Часа полтора как минимум, если не больше.

— Я понял. Как освободишься, звони мне домой. Если меня еще не будет, Надежда Ростиславовна тебе все передаст.

— Лады.

Гордеев нажал на рычаг и набрал еще один номер, на этот раз Краснопресненского РУВД. Выслушав сообщение, удовлетворенно хмыкнул: старший лейтенант Разин не зря землю топчет. Значит, красный «Москвич»… Уже что-то. Зацепка есть.

Михаил Филиппович Прасолов наконец появился. Громоздкий, тяжелый, хмурый. Увидев в приемной троих оперативников, на мгновение замер в недовольном недоумении, потом, видимо, вспомнил и коротко кивнул:

— Одну минуту, товарищи. Сейчас я вас приму.

Вынув из папки какой-то документ, весь исчерканный ручкой и с приписками на полях, положил его перед Инной Львовной.

— Перепечатайте.

Только что улыбавшаяся секретарша мгновенно стала собранной и деловитой, достала из стола бумагу и копирку и принялась заправлять в электрическую машинку.

Прасолов распахнул дверь в свой кабинет.

— Прошу.

Не оглядываясь на визитеров, он прошел через весь кабинет, уселся за рабочий стол. Гордеев и Телегин заняли места за длинным приставным столом для совещаний поближе к Прасолову, Носилевич, по обыкновению, стоял, прислонившись к дверному косяку. Верхний свет не включали, горела только настольная лампа, и в сумерках ноябрьского вечера капитана было почти не видно.

Первым, как и договаривались, начал Гордеев:

— Михаил Филиппович, вы приехали к Смелянским в тот момент, когда Сергей Смелянский и Алла Муляр покидали квартиру, верно?

— Верно.

— Значит, из подъезда они вышли примерно через полторы-две минуты после того, как вы в этот подъезд зашли. Так?

— По-видимому, так.

— Что значит «по-видимому»? — быстро спросил Телегин.

— Акселерация. Нынешние подростки рано взрослеют. Я и Танечке об этом говорил, и Володе Смелянскому. В мое время парочки по подъездам отирались лет с восемнадцати, а то и с двадцати, а теперь все ранние. Так что сразу они вышли или не сразу — еще большой вопрос.

«Танечке, — повторил про себя Гордеев. — Татьяне Муляр. Надо взять на заметку. Это может быть полезным».

— Вы подъехали к дому на служебной машине?

— Да, конечно. Не пешком же пришел…

— Возле дома кого-нибудь видели?

Вопрос явно удивил Прасолова.

— Возле дома? А какое это имеет отношение…

— Ответьте, пожалуйста, Михаил Филиппович, — настойчиво проговорил Гордеев.

– Да я и не смотрел по сторонам. Вышел из машины и зашел в подъезд.

— Водителя отпустили?

— Нет, разумеется. Он ждал. Потом возил нас с Таней к кинотеатру, потом ездил с Володей по всему району.

«Вот идиоты мы, — с досадой подумал Виктор. — Про водителя-то совсем забыли. Он же сидел в машине у самого дома. Если кто-то действительно следил за Смелянскими или Мулярами, то…»

— Нам нужно будет с ним побеседовать, — сказал он вслух.

Прасолов пожал могучими плечами.

— Пожалуйста. Только не сегодня.

— Отчего так? — снова встрял Телегин.

— После того, как мы с вами закончим, он повезет меня домой. Ждать я не могу. Если хотите — разговаривайте с ним потом, когда он освободится.

Дальше последовали вопросы о семье Смелянских, об их образе жизни, о том, не мелькали ли в разговорах с ними упоминания о недоброжелателях или врагах, о проблемах, конфликтах, возможно, об угрозах. Гордеев с облегчением передал ведущую роль Гоге, а сам только слушал и делал пометки в блокноте. Ему очень хотелось выйти и позвонить Череменину, но он понимал, что это неправильно. Нельзя во время опроса большого начальника показывать, что у тебя есть какие-то еще более важные дела. То есть можно, конечно, если стоит задача «опустить» собеседника, поставить его на место, обозначить, что его слова не так уж и важны и сам он никому, в общем-то, не нужен. А если задача в том, чтобы человек как можно точнее все вспомнил и ничего не утаил, то поступать так не рекомендуется.

— Вы давно знакомы со Смелянскими? — задал очередной вопрос Телегин, и Гордеев понял, что сейчас начнется самое трудное: работа на капитана Носилевича.

Ну в самом деле, под каким соусом задавать Прасолову вопросы, интересующие Комитет? Как пошлет он их сейчас… И будет прав, между прочим.

— Очень давно. Больше пятнадцати лет.

— Вы так точно помните?

— Я был у них на свадьбе, а в среду, десятого числа, отмечали пятнадцать лет совместной жизни, — ответил Михаил Филиппович. — Как видите, не нужно быть гигантом мысли, чтобы сообразить.

— То есть пятнадцать лет назад вы уже были достаточно близкими друзьями?

— С Леной — нет, мы были знакомы с ней, но не близко. А с Володей мы к тому времени уже года три работали вместе, он был моим подчиненным.

— Понятно. Как развивались ваши отношения за эти годы? Стали ближе, доверительнее? Или остались на том же уровне?

Прасолов снова удивился. Он никак не мог понять, к чему задаются такие странные вопросы, ведь речь идет о пропавших детях, а не о том, как Михаил Филиппович и Смелянские относятся друг к другу.

— Послушайте, — сердито сказал он, — я не могу взять в толк, о чем мы тут с вами разговариваем. О детях, которых нужно искать, или о Володе с ­Леной?

Телегин тяжело вздохнул.

«Ну, Гога, давай! — мысленно подтолкнул товарища майор Гордеев. — Пропадать — так с музыкой. Черт бы взял этого комитетчика, свалился на нашу голову».

— Михаил Филиппович, мы рассматриваем множество разных версий. Одна из них состоит в том, что вы, лично вы, начальник управления товарищ Прасолов, кому-то очень сильно не угодили. Перешли дорогу. Отказали в просьбе. Не выполнили указание. Набор глаголов и существительных я оставляю на ваше усмотрение. Вас хотят заставить сделать то, чего вы не делаете. Или вам хотят отомстить. А поскольку вы уже много лет очень близки со Смелянскими и это не является ни для кого секретом, то детей могли похитить, чтобы вынудить вас к определенным поступкам. Вы давно знаете Владимира Александровича и Елену Андреевну, вы по-человечески привязаны к ним, вы дружите с ними. И если для того, чтобы их сын вернулся домой невредимым, нужно что-то сделать, подписать какую-то бумагу, заплатить деньги или еще что-то, то вы, безусловно, это сделаете ради своих друзей. Ведь сделаете?

— Я…

Прасолов задохнулся от возмущения, лицо его стало темным, почти черным, но с учетом того, что горела только настольная лампа и освещение не было ярким, Гордеев сделал вывод, что Михаил Филиппович сделался, скорее, просто багровым, а никак не черным.

— Что вы такое говорите? Вы что себе позволяете?! Вы хоть понимаете, какую должность я занимаю? Кто меня может заставить? Надо мной стоят только сам министр и его заместители. Выше уже правительство и ЦК КПСС. Вы что же, хотите сказать, что меня пытаются шантажировать высшие должностные лица государства? Вы в своем уме?

Так, отметил Гордеев, первая волна пошла. Ничего, сейчас уляжется. Прасолов — мужик умный, это очевидно. Соображает быстро. Поорет и остынет, поймет, что к чему.

— Михаил Филиппович, — продолжал Гога как ни в чем не бывало, неторопливо и веско, — я много лет занимаюсь тем, что вскрываю должностные злоупотребления и преступления, а также факты хищений и взяточничества. И знаете, что удивительно? Часто бывает так, что мы подозреваем и даже обвиняем человека, например, в том, что он вымогал или взял взятку, а потом выясняется, что он вообще ничего об этом не знал. Просто рядом с ним нашелся ловкий умелец, который кому-то заинтересованному сказал, что, мол, вот этому чиновнику нужно дать столько-то — и все будет подписано и решено. Заинтересованный человек поверил, передал деньги, ловкач положил их в свой карман, а нужный вопрос решил каким-то другим способом. И еще нередко случается, что вопрос вообще решался совершенно законным путем, никакие ухищрения не требовались, а заинтересованного человека банально обманули, сказали, что все трудно и без денег никак. Поверьте, Михаил Филиппович, проходимцы придумывают такие комбинации, какие вам и в голову не придут. А мы, служба БХСС, имеем с ними дело каждый день. Вот теперь, с учетом того, что я сказал, вы можете гарантировать, что вокруг вас никто не проворачивает подобные махинации?

Прасолов молчал, задумчиво постукивая по столешнице дорогой перьевой ручкой с позолоченным колпачком. «Кажется, обошлось. Второй волны не будет», — с облегчением выдохнул Гордеев.

— Вы хотите сказать, что кто-то кому-то что-то пообещал от моего имени, даже взял деньги за это, но сделано ничего не было, и теперь этот некто полагает, что во всем виноват именно я, я его обманул, и меня нужно либо наказать за это, либо вынудить сделать то, за что заплачено?

— Я не утверждаю, что так и было, но я не могу исключать и такую возможность, — осторожно ответил Телегин. — Михаил Филиппович, пропали дети. Вы не можете не понимать, насколько это серьезно. Мы должны, мы просто обязаны проверить все версии, чтобы найти Сергея и Аллу.

— Ну да, ну да… — задумчиво протянул Прасолов. — Но ведь все то же самое можно сказать про любого из гостей, которые были в среду у Смелянских. Все они давно знают Володю и Лену, любят их. И все они были пятнадцать лет назад на их свадьбе, так и собираемся с тех пор каждый год. Почему же вы допрашиваете именно меня?

— Мы опрашиваем всех, в том числе и родителей пропавших детей. С ними мы уже побеседовали, теперь на очереди гости. Просто вы — первый, поскольку занимаете самую высокую должность. И мы не допрашиваем, Михаил Филиппович, а всего лишь опрашиваем. Без всяких протоколов и формальностей.

Постепенно лицо Прасолова приобрело нормальный цвет, и вся массивная расплывчатая фигура словно бы подобралась.

— Детей нужно найти. Любой ценой. Спрашивайте, — решительно произнес он. — Что вы хотите знать?

— В первую очередь нас интересует круг ваших знакомых, которые знают о вашей привязанности к семье Смелянских. Кроме того, я попрошу вас максимально подробно вспомнить все свои передвижения и контакты в период с первого по десятое ноября…

***

В кабинете у Прасолова они просидели долго. К окончанию беседы Инна Львовна уже покинула свой пост, и Гордеев не удержался, снова воспользовался телефоном. Лени Череменина дома еще не было, но его жена сказала:

— Вас примут завтра в девять утра. Леня велел ждать у кинотеатра «Россия», он сказал, что вы знаете, в каком месте.

«Все-таки Гога Телегин — мастер, — думал Гордеев, когда они спускались по широкой лестнице вниз к выходу из здания министерства. — К кому угодно в доверие вотрется, любую лапшу на уши навешает. Прасолов огонь и воду прошел, иначе не сидел бы в своем кресле, а ведь тоже купился на Гогины байки. У меня так никогда не получится».

— А ты молодец, — сказал капитан Носилевич, обращаясь к Телегину. — Ловко вывернулся.

Виктору стало не по себе. Такое впечатление, что этот комитетчик чужие мысли читает.

— С тебя бутылка, — равнодушно бросил Телегин, легко сбегая по ступенькам. — За тебя твою работу делаем.

— Само собой, — расплылся в улыбке Кирилл. — Можем прямо сейчас, здесь неподалеку есть хорошее место.

«Ну вот, как я и предполагал, — усмехнулся про себя Гордеев. — Совместная выпивка укрепляет отношения и стимулирует коллективный труд».

— Сейчас не получится, — ответил Гога. — Работы много, нужно еще в контору наведаться. Витек, ты как? Со мной к станку, или пойдешь бражничать с капитаном?

— К станку. А то заржавеет.

***

До окончания рабочего времени оставалось совсем немного, всего несколько минут, и Настины коллеги, радуясь, что можно не отсиживать «усиление» до положенного двадцати одного часа, заперли дверь изнутри, чтобы переодеться, сменить форменные кители и юбки на платья и кофточки. В холодное время года некоторые сотрудницы, носившие погоны, приходили в форме из дома, надевая сверху плащи и пальто, но многие поступали иначе, держали форму на работе и переодевались. Вид юбки повергал Настю в тоску. «Вот придет мне звание, получу обмундирование и буду точно так же одеваться. Как же не хочется! Звание хочу, погоны хочу, а юбку и китель не хочу! В них так неудобно… Сидишь, как в сбруе, коленки наружу, еще и туфли, от которых ноги волком воют. Посмотреть бы на того модельера, который нашей милиции форму придумывал и решал, из какого сукна ее шить. Одни фуражки чего стоят! Бежит милиционер за преступником и одной рукой фуражку придерживает, иначе слетит. А если зима, так на нем еще и шинель, длинная и тяжеленная. Ну и много он так набегает? — думала она, натягивая куртку. — Операм нормально, они в гражданке могут работать, а патрульно-постовой службе каково?»

Настя помнила, что «еды нет совсем никакой», и мысль о предстоящем походе за продуктами отравляла ей весь рабочий день. Да еще неудачный разговор с этим Константином из штаба! Она мысленно перебирала в памяти каждую сказанную ему фразу и приходила в отчаяние: как плохо она излагала, путано, бессвязно, несла какую-то ерунду.

Этим удручающим мыслям Настя предавалась, пока ехала в метро, потом пришлось переключить внимание на магазинные прилавки. Готовить она не умела и учиться этому искусству категорически не желала, в еде была неприхотлива, поэтому прокормить саму себя ей было нетрудно. Годились любые консервы и кусок хлеба. А уж если удавалось попасть в магазин, когда выбрасывали сосиски, вареную колбасу или сыр, то вообще наступали именины сердца. Но везло Насте не часто. Зато ее «вечный жених» Лешка готовить любил и умел, если было из чего. На рынке можно купить почти все, но цены… На аспирантскую стипендию не разбежишься, так что праздник живота Алексей устраивал своей подруге не чаще двух раз в месяц.

Плавленые сырки «Дружба», две банки паштета из шпрот, килька в томате, нечто под названием «колбасный сыр», не очень вкусное, зато дешевое по сравнению и с сыром, и с колбасой. Пачка творожной массы «Особая», с изюмом, в золотистой обертке. Кирпичик черного хлеба. Полкило развесного печенья, полкило пряников. Улов небогатый, но чтобы его собрать, пришлось обойти несколько магазинов. Продукты-то на прилавках были, но ведь над ними нужно колдовать, у плиты стоять, резать-тушить-жарить-парить, а это в Настины планы не входило никогда. Максимум усилий, которые она готова была прикладывать к тому, чтобы накормить свой организм, ограничивался вскрытием консервной банки. На что-то большее она готова была пойти только тогда, когда уже не было совсем никакого выхода, как, например, сегодня утром. Ее сегодняшний завтрак был подвигом. Вершиной. Пиком Коммунизма.

Дома она отрезала кусок хлеба, развернула плавленый сырок и поняла, что история с работником штаба так и не отпускает. Кусок в горло не полезет. Нужно поговорить с папой Леней, рассказать ему все, повиниться, предупредить. Настя бросила на стол нож, которым собралась было размазать мягкий сырок по хлебу, и позвонила родителям.

— Папа еще не пришел, — сказала Надежда Ростиславовна.

— А когда придет — не говорил?

— Сказал, что не раньше половины десятого. Он тебе нужен? Что-то случилось?

— Ничего не случилось, но поговорить нужно. Ладно, — вздохнула Настя, — тогда завтра.

— Завтра папа улетает в командировку, вечером, прямо с работы в аэропорт. Ты позвони часов в десять, он уже придет, я надеюсь.

— Лучше я приеду, — решительно ответила ­Настя.

— Что, прямо сейчас? — удивилась мать. — Уже девятый час. Пока ты доедешь, пока папу дождешься, поговоришь с ним… А как же обратно возвращаться?

— Как обычно, на метро.

— Но ведь поздно будет!

— Мамуля, я уже давно не ребенок, — рассмеялась Настя. — Ничего со мной не случится.

Она даже не стала убирать со стола, бросила все как есть и отправилась к родителям. Через час Настя уже входила в квартиру, наполненную запахами вкусной маминой еды.

— Папы еще нет, — сказала Надежда Ростиславовна. — Садись, я тебя покормлю.

Настя отрицательно помотала головой.

— Я лучше на улице папу подожду, погуляю.

Мать в недоумении приподняла брови.

— Это еще что за фокусы? Мой руки и немедленно за стол, все стынет.

— Нет, мамуля, я потом поем, ладно? Хочу воздухом подышать, а то ведь целыми днями в кабинете и в транспорте нахожусь, голова тяжелая.

Надежда Ростиславовна пыталась возражать и удержать дочь, но ничего не получилось. Настя вышла из подъезда и уселась на скамейку возле дома, ей не хотелось рассказывать при матери о собственном идиотском поведении, и она надеялась поговорить с отчимом прямо здесь. Сыро, промозгло, зябко… В ноябре всегда так. Курточка не рассчитана на пребывание на улице без движения, и очень скоро Настя стала мерзнуть. «Наверное, мама была права, лучше бы мне остаться дома, сидела бы сейчас на теплой кухне и ела вкусное жаркое с картошечкой и квашеной капусткой. Какая-то я нелепая», — печально думала она.

Вот и папина машина, паркуется в «кармане» перед домом. Настя поднялась и шагнула навстречу высокой худощавой фигуре.

— Ребенок? — изумился Леонид Петрович. — Ты как здесь? Что случилось?

— Папуля, мне бы поговорить…

— Ну, пойдем домой, поговорим.

— Нет, давай лучше здесь. Я специально тебя ждала, чтобы без мамы…

— Ого! Это серьезно. Ладно, давай здесь. Что стряслось? Только сразу предупреждаю: если ты насчет вчерашних материалов, то я ничего обсуждать с тобой не буду. И не обижайся.

— Да нет, пап, это другое.

Она пересказала Леониду Петровичу свой разговор с сотрудником Штаба МВД, ничего не утаивая и не приукрашивая. Отчим слушал внимательно, не перебивая.

— В общем, мне показалось, что когда я ляпнула про коррупцию, это было… — она замялась, подыскивая слова, — лишним, что ли. Этот Константин ясно дал мне понять, что вести подобные разговоры — это примерно то же самое, что рассказывать политические анекдоты в незнакомой компании. Пап, я сильно накосячила, да? У меня теперь могут быть неприятности?

— Могут, — кивнул отчим, и Насте показалось, что он с трудом сдерживает улыбку. — Но вряд ли будут. Тот штабист — симпатичный шатен, волосы вьющиеся, на щеке крупная бородавка?

— Да, он. Ты его знаешь?

— Тебе повезло, ребенок, — рассмеялся Леонид Петрович. — Он очень приличный человек, грамотный, неглупый. Если в том, что ты ему наболтала, есть хоть крупица чего-то дельного и рационального, он обязательно это использует. Но в целом ты, конечно, сглупила колоссально. Да ты и сама понимаешь, иначе не прискакала бы на ночь глядя каяться. Ребенок, профессиональное окружение — это совсем не то же самое, что твои сокурсники, пойми это. Вы могли трепаться о чем угодно, цинично подшучивать над всякими комсомольскими делами, травить анекдоты про Брежнева и не думать о том, что среди вас есть кто-то, кто донесет. А ведь такие доносчики были, ты прекрасно знаешь. Но вы все равно не боялись. Потому что все одинаково молодые и глупые. Это время закончилось, Асенька. Ты осталась молодой и глупой, но вокруг тебя коллеги постарше и поумнее, и далеко не каждый обладает тем здравым цинизмом, на какой ты обычно рассчитываешь. Тебе придется привыкать говорить не то, что ты думаешь, а то, что правильно. Во всяком случае, с теми людьми, в ком ты не до конца уверена. Конечно, мы с мамой тоже отчасти виноваты, приучили тебя свободно мыслить и свободно говорить, так было принято в нашей семье. А вот фильтровать свои высказывания и думать, что можно говорить, а чего нельзя, не приучили. Не предупредили, что профессиональная среда — тот еще гадючник. Понадеялись, что ты уже взрослая и сама все сообразишь.

— И насчет того, что я не доверяю честности наших сотрудников, всюду подозреваю обман… — удрученно сказала Настя. — И что я ищу диссидентов в правоохранительных органах… Господи, папуля, какая же я дура! Знаешь, я так испугалась, что Константин узнает, кем ты мне доводишься, и у тебя из-за этого будут проблемы.

— Не будет у меня проблем, не волнуйся, — усмехнулся отчим. — Костя нормальный мужик. Но благодари бога, что нарвалась именно на него, тебя чистый случай спас. Был бы кто другой — все могло бы повернуться иначе. Должность у тебя пока маленькая, спихивать с нее смысла нет, ни ты сама, ни твое место никому не нужны, но вот если бы кому-то понадобилось добраться до меня, то твои разговоры про коррупцию в СССР легли бы четко «в кассу». Мол, воспитал дочь в соответствии с собственными взглядами, ненадежный товарищ, таким не место в высших структурах МВД и так далее.

— Пап, но коррупция же действительно есть! — в отчаянии воскликнула Настя. — Как же можно говорить, что ее нет, когда она есть!

— Ее нет, — четко и раздельно произнес Леонид Петрович. — При советском политическом и государственном строе ее нет и быть не может.

— А как же дело «Океана»? О нем даже в газетах писали. Начальники управлений и главков, торговых и снабженческих предприятий, министр Ишков, замминистра Рытов — это же какие фигуры! А деньги к ним текли снизу через все звенья. Это ведь не разовые факты взяток, это система, налаженная и функционировавшая годами. Так что же это, если не коррупция?

— Ребенок, ты тупая или глухая? — негромко проговорил отчим. — Повторяю: в СССР коррупции нет и быть не может. Равно как и в системе МВД не может быть руководителей, умышленно искажающих статистическую отчетность. Ты меня поняла?

— Поняла. Кажется, — вздохнула Настя. — Плохо жить в вашем взрослом мире, все время врать приходится. Врать и притворяться. Не называть вещи своими именами. Видеть то, чего нет, и не видеть того, что есть и прямо-таки в глаза бросается.

— Ну, это ты брось, видеть нужно все, только говорить об этом не следует. А видишь ты, кстати, очень даже неплохо, Гордеев оценил, даже пожалел, что ты девица, а не парень, хотел тебя в розыск рекомендовать.

— Да ну, пап, что мне там делать? Это не мое.

— Вот я ему так и объяснил, мол, для уголовного розыска ты не годишься. Ладно, ребенок, пойдем, мама ждет, а мне еще в поездку собраться нужно, завтра после работы уже не успею домой заехать.

— Далеко летишь?

— В Ригу.

— Надолго?

Леонид Петрович пожал плечами.

— Кто ж это может знать? Тут не угадаешь.

Они поднялись со скамейки и шагнули к подъезду, но Настя внезапно остановилась.

— Пап, можно я еще раз быстренько влезу не в свое дело и сразу же вылезу?

— Нельзя. Мы договорились.

— Ладно. Я только хотела сказать насчет командировок. Ты же часто ездишь и по всей стране. Но я помню, что сотрудники милиции не могут быть преступниками. Всё, я заткнулась.

Леонид Петрович ничего не ответил, потянул на себя тяжелую дверь, пропустил Настю вперед. Пока ждали лифт, проговорил задумчиво:

— Все при поступлении на службу проходят военно-врачебную комиссию и психодиагностическое тестирование. Но это введено относительно недавно. Те, кто служит уже много лет, никакого тестирования не проходили. Тяжелую патологию выявляют сразу, а обычный сволочизм никакими тестами не выявить.

Настя кивнула.

— Я тоже все это проходила. То, что было в твоих бумажках, это самая настоящая патология. Это не может быть обычным сволочизмом. Но исследования ФБР…

— Ася, — предупреждающе сказал отчим, — брысь в будку. Ты обещала.

— Пап, но я же про переводы, а не про другое!

Они вошли в лифт, двери закрылись.

— Так что там в ФБР?

— Они лет пять назад взялись изучать профили серийных убийц, и у них получилось, что такие маньяки не бывают старыми. То есть бывают, конечно, если их долго не ловили, но начинают всегда в молодости, примерно в двадцать пять лет плюс-минус три года. Конечно, статей об этом пока мало попадалось в тех журналах, которые мне давали на перевод, потому что исследование начато недавно, но кое-какие первоначальные выводы все-таки опубликованы. Они еще очень приблизительные, но все-таки от них можно отталкиваться. Наверное, — добавила она осторожно.

— Я тебя услышал. Все, тему закрыли.

Дома Надежда Ростиславовна сердито сетовала на то, что все нужно подогревать и теперь никакого вкуса не останется, выговаривала Насте за слишком легкую куртку и брала с нее честное слово, что великовозрастное дитя, вернувшись к себе, непременно выпьет горячего молока с медом и ляжет спать в теплых носочках, предварительно насыпав в них сухой горчицы.

— Не хватало еще, чтобы ты простыла и свалилась!

— Мамуля, давай я быстро поем и побегу, — увернулась от наезда Настя. — Ты права, уже поздно.

Как всегда, Надежда Ростиславовна упаковала для нехозяйственной дочери целую авоську с пакетиками и баночками.

— Отбивные завернуты в фольгу, разогреешь в духовке, — инструктировала она, пока Настя одевалась в прихожей. — В большой банке жаркое, в средней, из-под огурчиков, салат, а самой маленькой, майонезной, паштет. Отдельно в полиэтиленовый пакет я тебе положила отварной картофель, порежешь кружочками и подогреешь в сковороде. Там еще кусок пирога с мясом, не забудь положить его в холодильник. Так… Молока у тебя наверняка тоже нет, я положила пакет и баночку меда. В картонной пачке — сухая горчица, сделай, пожалуйста, как я прошу.

— Ну мам, — жалобно протянула Настя, — ну что ты меня закармливаешь, как на убой.

— Не на убой, а на нормальную жизнь. Знаю я, как ты питаешься, одними кусками непонятно чего и кофе запиваешь. Хорошо еще, что Алешенька тебя хоть иногда кормит по-человечески. Ничего не хочу слушать, забирай еду и поезжай. И обязательно позвони, когда доедешь, чтобы мы не волновались.

— Вот так всегда: Чистяков у тебя Алешенька, а я урод.

— Правильно. Потому что ты дурында, а он — умничка, — рассмеялась Надежда Ростиславовна. — Только такой, как он, может терпеть твою лень и бытовую неприспособленность. Ты должна каждый день судьбу благодарить за своего рыжего гения. Беги давай. И не забудь позвонить! Пока не позвонишь, мы спать не ляжем.

Настя быстрым шагом шла к остановке автобуса. До метро очень далеко, нужно ехать на автобусе минут двадцать, а если в другую сторону, то на трамвае и еще дольше. Говорят, скоро построят новую ветку, и через несколько лет можно будет садиться в метро у Савеловского вокзала, а это всего шесть остановок на трамвае от дома родителей, а потом обещают продлить ее вдоль всего Дмитровского шоссе, и до станции можно будет дойти пешочком. Да только когда еще это случится…

На душе было легко и спокойно. Может, конечно, Леонид Петрович прав, ее не приучили думать, кому и о чем можно говорить, но зато научили не скрывать промахи и сразу признавать свои ошибки. Очень полезный навык, помогает сберегать огромное количество нервных клеток. Наверное, нужно прислушаться к папиным словам и понять, что служба — это не университет. Настя хорошо помнила комсомольские собрания курса: никто не слушал, все занимались своими делами, кто-то читал, кто-то играл в морской бой, разгадывал кроссворды, переписывал конспекты. В общем, развлекали себя кто во что горазд. Никому даже в голову не приходило слушать «доклад и прения». Зачем? Что интересного им могут сказать? Главное, вовремя поднять руку, если вдруг какой-то вопрос вынесут на голосование. Какой смысл вникать, если все равно будет сделано так, как «правильно»? Все заранее решено, согласовано и утверждено. И от твоего личного мнения вообще ничего не зависит. Вот написал генсек, ныне покойный, очередную книжку про свои подвиги — комсомол обязательно должен ее прочитать и публично обсудить на собрании, сделать доклад о том, какая книга замечательная и полезная. Ну и кому надо это слушать? Никому. Но в конце нужно обязательно похлопать и выразить полное согласие. Все профанация, притворство, игра по правилам, как называет это папа Леня. И всех всё устраивает. Так всегда было и всегда будет. Поэтому нет ни малейшего смысла волноваться и шептаться по углам: что же теперь будет, когда в стране новый руководитель? Да ничего не будет! К власти пришел еще один старик, вот и все. А за ним придет другой, за ним — следующий. Ничего не изменится. Никогда. Все давно приспособились и привыкли, даже в Верховный и местные советы депутатов не выбирают, а просто голосуют за предложенные кандидатуры, потому что реально выбирать-то не из кого: в бюллетенях на каждую позицию по одному-единственному кандидату. А сколько красивых слов написано в учебниках по государственному праву! И про демократию, и про власть народа, и про выборы… Кругом одно вранье и притворство. Но на службе нужно исправно делать вид, что тебе все нравится и ты свято веришь в правильность и справедливость того, как все устроено.

Но все равно как-то противно, что нужно все время врать. Коррупции нет. Проституции нет. Организованной преступности тоже нет, есть только групповая. Среди работников милиции преступников нет. Как там у Булгакова? «Ну что за страна! Чего ни хватишься — ничего нет», или что-то в этом роде.

***

Татьяне Муляр потребовался не один час, чтобы решиться на разговор с мужем. Оказалось, не так-то легко задать вопрос, ответ на который может перевернуть всю твою жизнь. А вдруг Олег не станет отпираться и признается, что у него другая женщина? И что с этим делать? Как реагировать? Хотя какое это имеет значение… Важно одно: найти Аленку, вернуть ее домой, а там пусть хоть развод, хоть измена, хоть черт в ступе.

Татьяна пыталась отвлечься, делать что-то по дому, но все валилось из рук. Центром ее внимания постоянно был телефонный аппарат. Вот сейчас он зазвонит, и из трубки донесется Аленкин голосок. Или нет, голос будет мужской, деловитый, он сообщит, что девочка нашлась и ее уже везут домой. А еще лучше было бы услышать, как лязгает в дверном замке ключ, и через секунду увидеть дочку на пороге, живую и здоровую. Но как это может быть? Нет, так не выйдет, не может девочка двенадцати лет где-то пропадать четверо суток так, чтобы этому нашлось здравое и убедительное объяснение. Ладно, на пороге она не появится, не будем мечтать о несбыточном, но хотя бы звонок, простой телефонный звонок с утешительными и обнадеживающими словами…

А телефон звонил с завидной регулярностью: коллеги мужа уточняли что-то по исследованиям, подруги и сотрудницы Татьяны спрашивали, как дела, не нашлась ли Алена и не нужна ли помощь. Каждый раз сердце матери подпрыгивало и обрывалось, и каждый раз потом на глаза наворачивались слезы разочарования и рухнувшей надежды: опять не то, не то.

Наконец она набралась мужества и спросила:

— Олег, почему ты не сказал милиционерам, что встречался с Валей?

Тот рассеянно отложил отвертку, которой пытался прикрутить какой-то винтик в настенном бра. Татьяна видела, как у него дрожат руки. «Ему тоже очень тяжело, — подумала она. — А я лезу с вопросами. Наверное, не надо было? Но ведь это может оказаться важным!»

— Что? — спросил Олег каким-то чужим голосом.

— Я спрашиваю, почему ты не сказал им, что за эти десять дней два раза ездил к Валентину. Ты ­забыл?

— А… Нет, я не забыл.

— Значит, ты сознательно соврал?

— Таня, я не понимаю, какое отношение Валька имеет к исчезновению Алены. Я не понимаю смысла твоего вопроса.

Татьяна с трудом перевела дыхание. Скрывает. Значит, все-таки женщина.

— Смысл моего вопроса в том, что если за тобой действительно кто-то следил, то Валя мог его видеть. Ты не видел. А он мог заметить. И милиционеры должны его об этом спросить. А ты не дал им такой возможности.

— А-а, вот ты о чем, — протянул Олег. — Там никого подозрительного не было, можешь мне поверить. А раз никого не было, то и незачем втягивать Вальку в эту историю. Танюша, ты же знаешь, что лишнее внимание милиции ему совсем ни к чему. Ну сама подумай: где Валя — и где Алена? Разные планеты.

— Ты, — твердо сказала Татьяна. — Ты там, где Валентин, и ты там, где Алена. И это не разные планеты. Почему ты солгал? Почему не сказал, что встречался с ним? Кстати, где именно ты с ним встречался? На Проспекте Мира? Ты всегда говорил, что вы ходите пить пиво куда-то в район «Полежаевской». Позвони этим оперативникам, они же оставили свои телефоны, позвони и скажи, что ты вспомнил, что напутал, да что угодно скажи, только пусть они поговорят с Валей и зададут ему свои вопросы. Я знаю, что ты не очень внимательный, не смотришь по сторонам, ни на что не обращаешь внимания, но Валя-то совсем другой. Вдруг он что-то заметил? Вдруг это поможет найти детей?

— Таня, не говори глупости, — устало отмахнулся муж. — У Вальки судимость, я не хочу и не буду лишний раз его подставлять.

— Господи, подумаешь, большое дело — судимость за тунеядство! Тем более срок условный, его даже не посадили. Олег, опомнись! Речь идет о нашей девочке! Хорошо, позвони ему сам и спроси, не видел ли он кого-то подозрительного, пока вы были вместе. Только позвони прямо сейчас, при мне.

Олег молча смотрел на нее без всякого выражения. Татьяне стало страшно. Вот сейчас он скажет, что никаких встреч с Валентином не было, а были свидания с любовницей.

— Хорошо, я позвоню. Если ты настаиваешь — я позвоню и спрошу.

Он вышел в прихожую и взялся за телефон. Разговор получился коротким, Валентин уверял, что никого не видел. Татьяна напряженно вслушивалась в каждое сказанное мужем слово. Не похоже было, что он пытается о чем-то предупредить своего друга, но что-то все равно было не так. Что-то царапало слух. Пивная! Или как там еще называется заведение, где Олег и Валя пьют пиво. Рюмочная? Кафе? Пивной бар? Павильон «Пиво — воды»? Неважно, как оно именуется, важно, что Олег не спросил. Почему? Он спрашивал только про улицу, а ведь в заведении, где толпятся подвыпившие мужчины, рядом мог кто-нибудь отираться.

— Ну, видишь? — устало проговорил Олег, повесив трубку. — Валя ничего не заметил, как я тебе и говорил.

Татьяна медленно кивнула.

— Вижу. На улице вы были, верю. А вот ни в какую пивную вы не ходили. Так где же вы были, Олежка? Куда вы с Валькой ходите, когда встречаетесь? Чем вы там вообще занимаетесь? У вас там любовницы, да? Бабы? В соседних домах? Или, может, в одном? В одной хате? На одной кровати?

Ее голос постепенно повышался до истерического визга, но Татьяна себя уже не контролировала, ее трясло, в голове мутилось. Из-за грязной пошленькой интрижки они могут упустить что-то важное, что поможет найти Аленку!

Она кинулась к мужу и принялась в бессильном отчаянии колотить кулачками в его грудь, продолжая выкрикивать оскорбления и обвинения. Олег обхватил ее руками, прижал к себе, усадил на диван, сам сел рядом и пальцами сжал ее ледяные ладони.

— Танюша, послушай меня. Внимательно послушай. Что ты знаешь о Вальке, кроме того, что он мой друг и что у него судимость за тунеядство?

— Фамилию знаю, — пробормотала она. — Знаю, что он женат, работает техником-смотрителем в каком-то ЖЭКе, потому что с судимостью его никуда больше не берут, хотя у него философское образование. В свободное время пишет статьи, которые никому не показывает, так, для себя, для развлечения. И что из этого?

— Эти статьи читают очень многие, потому что их печатают. Подпольно. Самиздатом. Один наш приятель собрал из частей списанных ротапринтов один работающий. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Татьяна с ужасом смотрела на мужа. Ну да, она всегда знала, что Олег не является поклонником советской власти, как, собственно, и весь круг их друзей, но ведь на самом деле это можно сказать об огромном количестве людей. Есть большая игра, в ней установлены четкие правила, и вся страна дружно в эту игру играет, делая вид, что все взаправду, всерьез. Но одно дело собираться у кого-то дома и костерить власть, рассказывать едкие анекдоты про вождей, передавать из рук в руки перепечатанные на машинке тексты запрещенных авторов и слушать «Голос Америки» или «Свободную Европу», и совсем другое — издавать подпольную литературу, незаконно используя множительную технику, которая вся стоит на спецучете, причем не только сама техника, но и каждый распечатанный на ней экземпляр вплоть до испорченных листов.

— Ты с ума сошел? — прошептала она, еле шевеля губами. — Тебя же посадят!

— Не посадят, если ты не наделаешь глупостей. Нельзя рассказывать милиции о том, что Валя бывает там, где он бывает. Понимаешь?

— А ты? Ты тоже там бываешь?

— Нет, я только встречаюсь с Валькой, мы разговариваем, потом я провожаю его до места.

— Ты… ты тоже в этом участвуешь?

— Не волнуйся, не участвую. Но я знаю про Вальку, и про все остальное тоже знаю.

— Но как же… А если вас поймают?

— Кого «вас», Танюша? Я просто встречаюсь со старым товарищем, что в этом плохого? Туда, куда я его провожаю, я не захожу, никто меня не видел и назвать не сможет, и я имею полное право не знать, что там происходит на самом деле.

— А Валя? Он же может тебя сдать!

— Валя? — Олег улыбнулся и погладил ее по плечу. — Никогда. Можешь быть в этом уверена. И выброси из головы всякие глупости про любовниц. Ну? Ты успокоилась?

— Нет.

Татьяна резко поднялась и направилась к двери, ведущей в прихожую. У порога обернулась и срывающимся голосом сказала:

— Нет. Я не успокоилась. И не успокоюсь до тех пор, пока Аленка не вернется домой. Ты предал мое доверие, ты предал нашу дочь. Подумай об этом. И достань раскладушку с антресолей, я буду спать на кухне. Видеть тебя не могу.

Ночью она опять не смогла заснуть, как и все ночи с той страшной среды. Как же так случилось? Почему? Кто виноват? Конечно же, она сама, Татьяна, и виновата. Если бы они не пошли в гости к Смелянским… Если бы она не согласилась с Ленкиным предложением отправить ребят погулять… Если бы вовремя спохватилась, хотя бы на час раньше… А она, дурочка, так радовалась предстоящему застолью, ведь где еще Аленке попробовать такие продукты, какие бывали на столе у Лены и Володи! Лена Смелянская — хлебосольная и гостеприимная хозяйка, холодильник у нее всегда набит деликатесами, и Татьяна, что греха таить, порой приходила вместе с дочерью в гости к старой подруге, когда до зарплаты оставалось еще пару дней, а в кошельке совсем пусто. Наскребала остатки денег на незамысловатый скромный ужин для Олега и звонила Лене, мол, будем с Аленкой в вашем районе, не возражаешь, если зайдем? Лена радостно приглашала, ей нравилось принимать гостей, и Татьяне удавалось и самой поклевать, и Аленку нормально накормить. Дети с удовольствием общались, уйдя в комнату к Сережке, подруги пили чай и обсуждали моду, мужей, сплетни про известных актеров и общих знакомых, достоинства и недостатки какого-нибудь нового крема для лица. В общем, чисто женское. А потом Ленка еще обязательно совала ей с собой каких-нибудь пирожков («Олежку угостишь, сегодня у меня дивная начинка получилась, пусть заценит»), кусок копченой колбасы, несколько ломтиков красной или белой рыбки («сделаешь завтра своим бутербродики в школу и на работу»). В такие минуты Татьяне казалось, что подруга все отлично понимает, но из деликатности делает вид, что не догадыва-ется.

Ну как, как можно было не пойти в среду к Смелянским? Ведь каждый год собираются на их годовщину, ни разу за пятнадцать лет не пропустили. Аленка так радовалась, она дружит с Сережей с рождения!

«Может, я должна была заранее подумать о том, что ситуация неоднозначная и дети будут мешать за столом, и не брать Аленку с собой в гости?» — мелькнула неожиданная мысль. Да нет, ну что за ерунда, право же! Понятно было, что что-то произошло, но кому могло прийти в голову, что это «что-то» помешает обычному семейному празднику, традиционному застолью? Разве можно было предвидеть, что гости станут чувствовать себя стесненно в присутствии подростков и что этих подростков ну совершенно некуда будет девать, кроме как отправить на улицу? В конце концов, в квартире три комнаты, и если дети мешают тем, кто сидит в гостиной, то есть ведь и Сережкина комната, и хозяйская спальня. Правда, Ленка что-то такое говорила, дескать, комната сына может понадобиться, когда придет Михаил Филиппович. Тоже еще, важная персона! Володе Смелянскому, видите ли, нужно будет уединиться с ним для беседы, не предназначенной для чужих ушей. Развели тайны мадридского двора на пустом месте, корчат из себя вершителей судеб… А о том, чтобы пустить детей в спальню, Лена даже не обмолвилась, барыня нашлась! Нет, все могло повернуться совсем иначе, если бы не эти великосветские замашки Смелянских. Комната Сережи — для важного разговора. Спальня — неприкосновенное место. Пусть дети уходят из квартиры и не мешаются. Это все Ленка, ее идеи, ее предложения. Вот кто виноват во всем!

«Но я же согласилась с ней, — подумала Татьяна. — Я же не возражала. Не сопротивлялась. В тот момент мне казалось совершенно естественным, что Володе нужно будет приватно переговорить с Михаилом Филипповичем, и абсолютно нормальным, что в спальне посторонним делать нечего, там и присесть-то некуда, разве что на постель. А теперь вот думаю об этом и не понимаю… Что за невероятно секретные разговоры могли быть? Почему нельзя присесть на широкую кровать, на покрывало? Почему дети не могли там поболтать или поиграть? Впрочем, какие там игры… Они уже большие. Им хочется пластинки послушать или магнитофон, у Смелянских всегда есть импортные диски и хорошие записи модной зарубежной музыки. И почему то, что еще несколько дней назад казалось мне в порядке вещей, сейчас вызывает недоумение и злость? Почему я не подумала об этом раньше, в среду, когда Ленка предложила удалить ребят из-за стола? Выходит, я тоже виновата».

До самого утра она перебирала в голове все мельчайшие детали того вечера, пытаясь найти того, кого можно и нужно обвинить. И чем больше думала, тем менее виноватой выглядела Елена Смелянская и тем более виноватой казалась себе Татьяна Муляр.