***

Старший следователь областной прокуратуры Розенталь вместе с группой выезжал в район аэропорта Домодедово на «уличную», иными словами — для закрепления показаний на месте преступления. Когда подъехали Череменин и Гордеев, Розенталь сел к ним в машину и указал на микроавтобус, в который садились криминалисты, оперативники и понятые.

— Поезжайте за ними, по дороге поговорим, другого времени сегодня не будет, «уличная» — это всегда волынка на полдня, если не дольше. Как пересечем Кольцевую — они притормозят и я пересяду. Что вас интересует?

Гордеев приготовился к тому, что Леня Череменин начнет рассказывать о восьми трупах в разных городах и республиках, но подполковник задал вопрос прямо в лоб:

— Может ли так быть, что преступление совершено по сексуальным мотивам, но никаких следов этого мотива нет?

— Может, — не раздумывая, ответил Розенталь, невысокий, плотный, очень энергичный человек лет пятидесяти с яркими, немного выпуклыми глазами.

— Такие случаи часто встречаются?

— Среди выявленных — редко, но можете себе представить, сколько их среди невыявленных, — усмехнулся Розенталь. — Латентность сексуальных преступлений огромна. Во-первых, мотив не всегда очевиден, что бывает как раз в тех случаях, о которых вы спрашиваете, во-вторых, потерпевшие не заявляют. Даже о таком тяжком варианте, как изнасилование, и то зачастую молчат, а уж про менее тяжкие проявления — даже говорить смешно. Стесняются, смущаются. Вот ведь парадокс: жертвам половых преступлений бывает стыдно, словно они сами в чем-то виноваты. Потом они представляют, как им придется все это рассказывать посторонним людям в милиции, называть вещи своими именами, а они и слов-то приемлемых для этого не знают. Глупо ждать от девочки лет четырнадцати-пятнадцати, что она придет и будет говорить об эксгибиционисте, демонстрирующем эрегированный фаллос, правда? Или о вуайеристе, который подглядывал в окно женского туалета. Как ей сказать? Что сказать? Что дяденька распахнул плащ и показывал пиписку? И это незнакомым взрослым мужикам в дежурной части? Да девочка лучше умрет, чем произнесет такое. В результате нам становится известно хорошо если об одном-двух случаях из ста реально совершенных. Эти два случая, может, и попадут в статистику, и то не факт, а остальные? Вот вам и латентность. Ладно, я отвлекся. Вернемся к вашим вопросам. О неочевидном мотиве можно говорить, когда нет ни следов насилия, ни следов эйякулята. Что в вашем случае?

— У нас мальчики-подростки со следами жестоких побоев, анус не поврежден, на телах и одежде следов семяизвержения не обнаружено.

— А рядом? Рядом с трупами эти следы искали?

— Искали, — кивнул Череменин. — Но я еще раз уточню. Могли и упустить. Советуете повнимательнее этот момент исследовать?

— Без толку, — вздохнул Розенталь. — Если дело в вашем главке, стало быть, и времени много прошло, и география обширная. Да и следов этих могло с самого начала не быть. Презерватив, например, использовали. Или вообще ничего, а просто… в трусы, как говорится. Или в тряпочку.

Капитан Носилевич не обманул, о преступлениях на сексуальной почве следователь Розенталь действительно знал столько, сколько не написано ни в одном учебнике, ни в одной монографии. Много интересного они услышали, пока ехали до Кольцевой автодороги. На границе города и области микроавтобус остановился, Череменин тоже зато­рмозил.

— Буду пересаживаться, — сказал Розенталь. — Удачи вам, сыщики!

Гордеев посмотрел на часы: на Красную Пресню он спокойно успевает к одиннадцати, даже с запасом, а на оперативку можно не ехать, замначальника отдела отнесся с пониманием и разрешил отсутствовать, сказал, что план подпишет вечером. Хороший он мужик, Виктор отлично сработался бы с ним, но вот начальник отдела… Нет, нужно добиться перевода. Невозможно нормально работать с человеком, который не любит тебя до такой степени, что не пишет представление на присвоение очередного звания, хотя срок уже год назад по­дошел.

— Получается, все эти извращенцы, которые показывают, трогают и подсматривают, это в среднем мужики в районе тридцати пяти — сорока пяти, — задумчиво констатировал Гордеев. — Они неагрессивные и трусливые. А те, которые убивают, обычно помоложе. Слушай, Леня, а почему нам никогда про это не рассказывают? Вот политчас этот идиотский проводят раз в неделю, талдычат про международную обстановку, про происки мирового империализма, про всю эту муть, которая в работе ни фига не нужна, а такие необходимые вещи оседают неизвестно где, неизвестно в чьих головах и не доходят до тех, кому они действительно нужны?

— Ну что ты спрашиваешь? Сам ведь все знаешь.

— Знаю, — уныло подтвердил Гордеев.

— Мне дочка вчера рассказывала про ФБР: у них там, оказывается, целое направление создано, называется «профайлинг» или «профилирование», разрабатывают типовую модель психологической характеристики серийных убийц. А у нас даже слова такого не знают. И знать не хотят, между прочим.

— Да ну? Действительно не хотят?

— Не хотят. У меня знакомая есть, следователь, Вера Попова, учится в адъюнктуре Академии МВД, пишет диссертацию про преступников с аномалиями психики, так ее знаешь как опускают? Обвиняют в том, что она погрязла в болоте ломброзианства, представляешь? Намекают, что, если будет упираться — из партии выгонят. Велели тему диссертации поменять, в противном случае пообещали сложности на защите. А все почему? Потому, что провозгласили лозунг: преступное поведение есть пережиток буржуазного сознания, этот пережиток с течением времени по мере продвижения к коммунизму будет полностью уничтожен, и тогда никакой преступности в СССР не будет. Построим коммунизм — ликвидируем преступность. Коммунизм же это когда от каждого по способности, каждому по потребности и ни одного преступника. А если признать, что часть преступлений продиктована не пережитками буржуазного сознания, а болезнью или врожденными особенностями психики, то придется признать и тот факт, что болезни-то никуда не денутся и преступники все равно останутся. Значит, никакого коммунизма не будет. Кто ж согласится такое признать? Придется тогда всю идею похерить. Преступность должна быть только в капстранах, злобных и неправильных, где угнетают рабочий класс, а при социалистическом строе все сплошь хорошие, здоровые и честные. И чем ближе к коммунизму, тем здоровее и честнее. Как в той песне-то пелось? «Если кто-то ­кое-где у нас порой…» Именно что «кто-то», «кое-где» и «порой». Несчастные случаи, а не закономерности. Всем нужна красивая картинка, а правда не нужна никому.

В голосе Череменина слышались тупое отчаяние и безысходность. Гордееву захотелось как-то приободрить товарища, отвлечь от тягостных мыслей. Вот он про дочку заговорил, вернее, про падчерицу, но коль уж он называет ее дочкой, то и Виктор поступит так же.

— Хорошая у тебя девчонка выросла, Леня, — с деланой оживленностью заговорил он. — Толковая. И знает много.

— Да ну, балда она, — в сердцах бросил Леонид.

— Что так?

— Знает действительно много, но ее глупая молодая голова не в состоянии эти знания переварить. Ей, дурехе, пока еще кажется, что людям интересно знать правду. Идеалистка. Ничего, оботрется, пару шишек набьет — научится родину правильно любить. Тебя куда подбросить? На Пресню? Или на Петровку?

— На Пресню. Петровка без меня перебьется.

***

Продавщица сельмага Раечка как раз закончила взвешивать развесные макароны для слесаря дяди Миши, когда подъехала машина с товаром. Экспедитор Тамара вылезла из кабины с пачкой накладных в руках, а водитель откинул задний борт и принялся вытаскивать коробки и ящики.

— Закрываюсь! — громогласно объявила Раечка. — Прием товара!

Народу в сельмаге в этот час немного, перед прилавком топтались всего три человека, не считая самого дяди Миши, который уже тщательно пересчитывал сдачу и готовился отчалить.

— Ну как же, Раечка! Нас-то обслужи, а потом закрывайся, — жалобно протянула Маргарита Павловна, учительница местной школы.

Вообще-то Маргариту надо бы, конечно, обслужить, у нее в классе учится Раечкин сын.

— Давайте, Маргарита Павловна, — угодливо сказала Рая, — вас еще успею отпустить, а остальные пусть ждут, пока товар приму.

Молодая женщина, имени которой Рая не помнила, но в лицо вроде бы знала, молча повернулась и вышла из магазина, а бабка Лихачева, наоборот, сверкнула глазками под морщинистыми веками и прислонилась спиной к стене. Невысокая, полноватая, еще полная сил и энергии, Лихачева славилась на всю округу хитростью, жадностью и недобрым отношением к людям.

— А я и подожду, мне спешить некуда, — заявила она. — Может, чего хорошее привезли, сразу и куплю.

— На улице ждите, — сурово проговорила Раечка. — Мне в подсобку надо идти, и прилавок без надзора оставлять не положено. Идите-идите, я изнутри закроюсь.

— Ой, Райка, вечно у тебя секреты от простого народа. Небось, половину товара попрячешь под прилавок, — язвительно заметила бабка Лихачева и выскользнула на улицу.

Через пару секунд она уже приставала с расспросами к Тамаре-экспедиторше.

— А колбаски привезла? А конфет шоколадных? А чего одни консервы-то возишь?

— Что мне на складе отгружают — то и вожу, — вяло огрызалась Тамара. — Мое дело по накладной принять — по накладной сдать в магазин, а кому чего и сколько — не я решаю. Чего плановики в торге насчитают, то завбазой и выписывает.

— А в универсам тоже повезешь? Туда-то, небось, продукты получше? — не отставала Лихачева.

— Универсам от другого торга, мы туда не возим, — весело откликнулся водитель-грузчик.

— А ну не мешайте товар принимать! — заорала Раечка.

Но бабка Лихачева, язва столетняя, и не подумала отступить. Наоборот, подошла поближе, встала между машиной и открытой дверью в подсобку.

— Нет уж, я постою да погляжу, чего тебе привезли и чего ты потом продавать будешь, — заявила старуха. — Заместо народного контроля, стало быть. Вам, торгашам, только дай волю — вы весь хороший товар по своим распихаете.

Рая безнадежно махнула рукой. Пусть смотрит, если делать больше нечего. Водитель, он же грузчик, носит быстро, сил у него много, поди угляди старыми-то глазами, какие надписи и наклейки на таре. Ящики со спиртным — другое дело, они открытые, все видно: где беленькая, где красненькое, где пивко. А все остальное — коробки да мешки, и со стороны не видать, что там внутри.

Когда разгрузку закончили, водитель уселся на скамейке, закурил, а Раечка и Тамара закрыли дверь и принялись считать товар и сверять с накладными.

— Опять перловку прислали, — с досадой сказала Рая. — Ну куда мне ее столько? И в прошлый раз перловка была, а у меня еще с позапрошлого раза не вся продана. Не едят же люди, берут только скотину кормить, а скотину теперь держат все меньше и меньше. Ваши плановики на какой планете живут, а? Они, небось, из города вообще не выезжают, думают, что раз сельская местность, значит, у всех поголовно подсобные хозяйства со свиньями и курами. И макароны опять развесные, серые. Нет бы яичной вермишельки в пачках выписать! Хорошие продукты только центру полагаются, а чуть отъедешь на периферию — так ты уже и не человек, жри, что дают.

— Ладно, не бухти, — примирительно улыбнулась Тамара. — Вон в той коробке югославские кофточки. Между прочим, на всю мою сегодняшнюю экспедицию одной тебе так подфартило, целых десять штук выписали, а всем остальным по две-три штучки. И финские сапоги тебе привезла, пять пар.

Глаза у Раечки загорелись.

— Вот это хорошо, это очень хорошо. А транзисторы?

— Пока не дают, — вздохнула Тамара. — Все спрашивают, всем надо. Держат до конца года, потом для плана начнут давать. Но вам грех жаловаться, Раиса, посмотрела бы ты, что городским магазинам отгружают — наплачешься! Все за дефицитом из Москвы в область едут, вам хоть что-то приличное дают, а в городе…

— Ага, — фыркнула Рая. — То-то я смотрю, за сыром и колбасой все из области в столицу гоняют.

— Это да, с продуктами там лучше, а с промтоварами вам больше везет. Я краем уха слышала, завезли цветные телевизоры, тоже к Новому году будут выписывать.

Рая приняла товар, подписала накладные, убрала свои экземпляры в несгораемый шкафчик, распрощалась с Тамарой, но открывать магазин не спешила, сперва распечатала коробку с юго­славскими кофточками, рассмотрела, приложила к себе, глянула в зеркало. Ничего так, с руками оторвут. Парочку вынесем на прилавок, остальные придержим. Теперь сапоги. Достала, посмотрела размеры: из пяти пар три — тридцать шестой, еще две — тридцать седьмой. Ну вот куда это, а? Кто это будет носить? Сапожки-то — чудо, высокое мягкое голенище, внутри мех, и цвет такой аппетитный, темно-шоколадный, но на какую ж ногу? На детскую? По семьдесят пять рублей за пару для девчонки-школьницы или студентки? Да не купит никто! Самый ходовой размер у женской обуви тридцать восьмой — тридцать девятый. А не продать — план не выполнишь. Ну, ничего, Раечка знает, кому позвонить, у кого и дочки-старшеклассницы имеются, и денежки. Тридцать шестые сбагрим как-нибудь, по пятерочке на пару набросить — так еще и выгода выйдет, а тридцать седьмые и через магазин, бог даст, уйдут.

Настырная бабка Лихачева отиралась возле двери, ждала, когда Рая откроется. Продавщица откинула засов, на который запирала дверь изнутри.

— Заходите.

Бабка тут же пронырнула внутрь и присосалась глазами к открытому проему между торговым залом и подсобкой.

— Конфеты хорошие есть?

Раечка молча вынесла из подсобки только что доставленную картонную коробку, распечатала на глазах у покупательницы.

— «Белочку» привезли. Отвешивать?

— Давай!

— Сколько?

— Ну, полкило… Нет, давай кило.

Продавщица начала взвешивать. Ровно, как обычно, не получалось, выходило чуть больше килограмма, самую чуточку, на несколько граммов. Сняла с весов одну конфетку — теперь чуточку не хватало. Бабка Лихачева — особа вредная, это всем известно, за стрелкой весов смотрит так, будто ее на сто рублей обвесить хотят. Можно было бы и оставить эту спорную конфетку, пусть выйдет чуть больше, потом Раиса с другим покупателем, не таким придирчивым, перевес компенсирует, но тут уж проснулась вредность у самой Раечки. Взяла нож, аккуратно разрезала завернутую в зеленый плотный фантик конфетку пополам. Вот теперь все точно, как в аптеке.

— Что еще?

— Колбаски бы мне. Не привезли?

— Нет, сегодня не привезли. Да вы же только вчера целый батон брали! Куда дели-то?

— А не твоего ума дело, — огрызнулась бабка Лихачева. — Беленькой еще дай две бутылки.

Рая с громким стуком бухнула на прилавок две бутылки водки.

— Такими темпами сопьетесь в два счета на старости лет, — злорадно заметила она. — Почти каждый день водку берете, я заметила.

Старуха зыркнула сердито, губы поджала, но промолчала. Расплатилась и ушла. Рая вздохнула, глядя в окно, как Лихачева потрусила прочь. Насчет перспектив спиться — это она, конечно, со зла сказала. Ну не нравится ей эта бабка, что тут сделаешь? На самом же деле бутылка водки давно стала самой ходовой валютой, особенно в те часы, когда магазины закрыты. Спиртное гораздо охотнее берут в качестве оплаты за любую работу, чем рубли. Бабка Лихачева живет одна на самой окраине поселка, дом — развалюха, все время что-то нужно чинить, а сама она не справится. Да и прибавка к пенсии какая-никакая выходит, если кому-то поздно вечером или среди ночи срочно потребуется выпить. Сколько Лихачева накидывает сверху за каждую бутылку, Рая не знала, но предполагала, что немало. Этим нехитрым промыслом пробавлялись и таксисты, и пенсионеры. Вот и колбасу в таких количествах она берет не просто так, ведь к выпивке закусь требуется, а где ее брать, когда магазины закрыты?

Дождавшись, когда можно будет закрыться на обеденный перерыв, Раечка отсыпала в кулечек граммов двести «Белочки», сунула в сумку, туда же запихнула прозрачный целлофановый пакет с югославской кофточкой и отправилась к участковому Гене Синицыну. Сын-то у Раечки хулиганистый, непослушный, задира. Так что с участковым надо дружить.

Гену она без труда нашла, тот в одно и то же время приходил домой обедать, о чем знали все заинтересованные жители поселка. Китель с погонами старшего лейтенанта висел на спинке стула, сам же Геннадий выглядел довольно забавно в форменной сорочке с расстегнутым воротом и надетом поверх кокетливом фартуке с подсолнухами. Галстук снять было, видимо, лень, и Гена просто расстегнул замочек и оставил деталь милицейской формы висеть на галстучной булавке.

— Геночка, я вам конфеток принесла, сегодня только завезли, свеженькие, — защебетала Рая, усевшись за стол напротив участкового, который с аппетитом хлебал наваристые щи. — «Белочку», она редко бывает, побалуете себя с чайком. И кофточку югославскую твоей Нине захватила, пусть посмотрит, может, понравится. Размер вроде ее. Сорок шестой же, правильно?

Участковый молча кивнул и с громким всхлюпом отправил в рот очередную ложку супа. Проглотил, крякнул.

— За конфеты спасибо. А насчет кофточки… ­Почем?

— Тридцать пять, — честно ответила Рая, не прибавив ни копейки. Не хватало еще с участковым баловаться!

— Ничего, потянем. Нина вечером с работы придет, примерит. Если подойдет ей, завтра деньги занесу. Ну, или кофточку вернем, если не сгодится. А за конфеты сколько?

— Да ты что! — замахала руками Раечка. — Конфеты это так, в подарок.

Но Гена упрямо замотал головой.

— Не пойдет. Ты меня знаешь, Раиса. Так сколько?

Рая посопротивлялась, на сколько сил хватило, потом назвала цену. Как за сто пятьдесят граммов, хотя в кульке было точно за двести. Но Гена же не будет перевешивать, да и не на чем ему, торговые весы в обычных домах не водятся. Хороший он мужик, участковый Синицын, за Раечкиным сыном присматривает, если парень чего набедокурит — всегда сам разберется, воспитательную беседу проведет, а в инспекцию по делам несовершеннолетних не сообщает, чтобы на учет не ставили. Вот за такое отношение Рая и старается хоть как-то отплатить, как что дефицитное появляется в магазине — сразу Синицыным несет, понимает, что оба работают. Нина-то вообще в Москву ездит каждый день и назад, по полтора часа в один конец выходит только на электричке, а еще по городу минут сорок с вокзала до работы. Она врач, устает, куда ей еще по магазинам таскаться?

Гена, болезненно-худой на вид, но жилистый и сильный, уже накладывал в тарелку толстые голубцы, желтоватые, блестящие, с розовыми крапинками моркови. Обильно полил их сметаной, оглянулся на Раечку.

— Будешь? Тут много, на всех хватит, Нинка на целую роту вчера накрутила.

— Спасибо, Геночка, я уже пообедала, — соврала продавщица. — Сегодня еще кабачковую икру завезли, болгарскую, если вам надо — я завтра принесу.

— Это у Нинки моей надо спрашивать, я не разбираюсь, — улыбнулся участковый. — А вообще что нового в жизни вверенного мне поселка? Как народ себя ведет?

Рая пожала плечами.

— Как обычно. Сахар тащат мешками, к Новому году гнать будут, как обычно. Бабка Лихачева в своем репертуаре, скупает водку литрами и колбасу килограммами. Спекулирует, что ли?

Геннадий поднял на нее глаза, взглянул с инте­ресом.

— Лихачева? Что-то за ней прежде такого не замечалось. И давно это с ней?

— Да я внимания не обращала раньше, только сегодня в глаза бросилось. Но если припомнить, так недели две уже, если не все три. Ну представь: позавчера брала целый батон «Отдельной», вчера еще батон, а сегодня опять заявилась и колбасу спрашивает. Что она с ней делает-то? И водку стала брать чуть не каждый день, а раньше реже покупала. Конфеты шоколадные тоже вот: буквально на днях два кило брала, а сегодня опять килограмм. Ясное дело, перепродает, когда магазин закрыт.

— Может быть, может быть, — задумчиво протянул Синицын.

Он доел голубцы, отломил кусочек хлеба, аккуратно подобрал с тарелки остатки сметаны, отправил в рот.

— Ну а чаю-то выпьешь со мной? С конфетами, — Гена снова улыбнулся и лукаво подмигнул, показывая глазами на бумажный кулечек с «Бе­лочкой».

— Это можно, — согласилась Раечка не без удовольствия: про обед-то наврала из скромности, а есть охота.

***

Гога Телегин уже давно прибыл в РУВД Краснопресненского района и по обыкновению весело болтал с местными операми, не забывая при этом строить глазки всем девушкам и женщинам, попадающим в его поле зрения. Когда Виктор Гордеев, задыхаясь от быстрой ходьбы, ввалился в кабинет, выделенный им для бесед со свидетелями, Гога как раз анекдот рассказывал, а белобрысый Коля Разин приготовился расхохотаться. Носилевич тоже был здесь, стоял в углу, прислонившись к стене, и по лицу его не было заметно, что он расположен к веселью. Рядом с ним маячил еще один тип, Гордееву незнакомый, но такой же молчаливый, с надменным замкнутым видом.

— Мой коллега, — коротко представил его Кирилл, — будет работать с Разиным.

Через десять минут работа началась. Разин и «коллега» ушли в другой кабинет, этажом ниже, где им предстояло проводить опрос, а Гордеев пригласил первого человека из своей части списка. Примерно через час в дверь постучали, заглянул молоденький сержант, которого Виктор видел в дежурной части.

— Товарищ майор, вас просили позвонить на Петровку.

Телефон в кабинете, разумеется, был, но не звонить же в присутствии свидетеля… Тем более и комитетчик здесь, хотя ведет себя так тихо, что Гордеев вообще периодически забывает о нем. Оставив Телегина продолжать опрос, Виктор выскользнул вслед за сержантом в коридор и направился в дежурную часть, чтобы позвонить в отдел. Начальство знает, где его искать, и раз уж нашли, значит, что-то срочное.

— Тебе звонила некая Муляр Татьяна Евгеньевна насчет пропавших подростков. Знаешь такую?

— Знаю. Что хотела?

— Хотела поговорить с тобой. Ты ей свой рабочий номер оставлял. Она очень ждет, что ты ей перезвонишь, говорит, что это важно.

Татьяна Муляр, мать пропавшей девочки. Гордеев только вчера с ней разговаривал. Что могло случиться? Да еще так внезапно… Неужели Алла нашлась? Или как-то дала о себе знать?

Виктор достал из кармана блокнот, нашел номер телефона Муляр и принялся крутить наборный диск. Если еще накануне голос у Татьяны был убитым и тусклым, то сегодня Гордеев уловил в нем ожесточенную решимость.

— Мне нужно срочно встретиться с вами. Скажите, куда подъехать. Прямо сейчас. Или вы приезжайте ко мне, — заявила женщина без всяких преди­словий.

— Я нахожусь в Краснопресненском РУВД и пробуду здесь еще долго. Если хотите, можете приехать сюда.

— Я приеду. Немедленно. Найду кого-нибудь, кто посидит у нас дома у телефона, и сразу же поеду. Как вас найти?

— Назовите дежурному свою фамилию, вас проводят.

Вернувшись в кабинет, Гордеев дождался, пока закончится беседа и свидетель уйдет.

— Звонила Татьяна Муляр, — сообщил он, когда оперативники остались одни. — Хочет приехать и что-то сообщить.

На красивом лице Гоги Телегина мелькнуло нечто похожее на ужас.

— Муляр? — переспросил он слегка дрогнувшим голосом.

— Ну да, — подтвердил Виктор.

— И когда она придет?

— Не знаю. Как доедет. Путь-то неблизкий, а она еще хочет найти кого-нибудь, чтобы у нее дома возле телефона дежурили, так что где-то часа через полтора-два, не раньше, я думаю.

Гога непроизвольно оглянулся на капитана Носилевича, откашлялся и довольно спокойно про­изнес:

— Мы вернемся через пять минут. Производственное совещание.

— Конечно, — хмыкнул Кирилл, — сходите, посовещайтесь.

Они вышли в коридор, где сидели вызванные свидетели, и сделали несколько шагов до лестничной площадки.

— Витя, когда приедет Муляр, поговори с ней без меня, ладно? — умоляюще зашептал Гога.

— Что так?

— Я не могу. Не могу!

— Да что такое-то? — недоумевал Гордеев. — Я чего-то не знаю?

— Я не могу ей в глаза смотреть, пойми ты! У меня же кто? Ворье. Спекулянты, растратчики, расхитители, взяточники. Короче, люди, которые сами виноваты, сами своими руками сделали себе неприятности. Неприятности, понимаешь? Проблемы. А тут не проблема и не неприятность, тут горе, настоящее, ужасное, непереносимое. Мрак и бездна. Меня начало пронимать, когда мы с тобой у Смелянских были, но я думал, что ничего, вытерплю. Потом к Мулярам приехали, и тут уж меня совсем скрутило.

— А по тебе не скажешь, — заметил Гордеев. — Мы же еще потом к Прасолову ездили, и ты был такой веселенький, бодренький, с секретаршей его заигрывал. Незаметно было, что ты на нерве.

— Держал себя в руках. Знаешь, пока занят чем-то, дело делаешь, оно отвлекает. А вечером пришел домой — и все. Сломался. Ночью спать не мог, пытался представить, что со мной было бы, если бы у меня такое случилось… В общем, Витя, говорю тебе как другу: еще одной встречи с Муляр я не вынесу. Со Смелянской еще так-сяк, справлюсь, потому что она — объект моего профессионального интереса. А с Муляр — нет, не смогу. Ну будь человеком, отошли меня куда-нибудь, когда она придет. Под благовидным предлогом, чтобы Кирилл не просек. Не хочу перед ним позориться. А тебе уж по старой дружбе говорю все, как есть.

Надо же! Импортный галстук, элегантные запонки, хорошие манеры. Красивое лицо, располагающая улыбка. Отличный опер, один из лучших агентуристов главка. И, оказывается, не выносит вида чужого горя. Он-то, Виктор Гордеев, насмотрелся, привык за столько лет, ему и в голову не приходило, что Гоге тяжело видеть чью-то боль, отчаяние, смешанное и с надеждой, и со страхом утраты.

— Ладно, сделаем, — пообещал он. — Как войдем сейчас — сразу начнем. Лады?

— Спасибо, Витя, — горячо поблагодарил Те­легин.

Они вернулись к кабинету и, едва взявшись за дверную ручку, стали делать вид, что продолжают разговор.

— Ну а кто поедет-то? — недовольно выговаривал Гордеев. — Я не могу, я ответственный от главка. Вот когда Муляр придет, ты как раз и съезди, все равно она не по твоей части, к торговле отношения не имеет, так что ничего важного ты не пропустишь.

— Ну ладно, — пробурчал Телегин, изображая недовольство, — но будешь должен.

— Извини, Кирилл, — деловито проговорил Гордеев, обращаясь к Носилевичу, — производственные проблемы.

— Понимаю, — снова усмехнулся тот.

«И как он может часами стоять неподвижно? — в который раз удивился Виктор, глядя на капитана. — Их специально этому учат, что ли? Вот так слиться с мебелью и не подавать признаков жизни, оставаться незаметным…»

Со вторым свидетелем дело двигалось туго: этот человек по роду своей деятельности все дни проводил в разъездах, встречался с множеством людей и, к сожалению, отлично помнил все свои передвижения и был весьма словоохотлив, так что подробные ответы на вопросы заняли уйму времени. Гордеев злился, потому что делалось это все исключительно по требованию сотрудника КГБ, а сам он, была бы его воля, спрашивал бы только о том, что важно для отработки версий. Одно утешало: Гоге все эти сведения, судя по всему, были небезынтересны.

Когда снова заглянул тот же молоденький сержант и сообщил, что пришла гражданка Муляр, было уже начало третьего.

— Пусть подождет в коридоре, мы вызовем ее, когда закончим, — устало произнес Гордеев.

Наконец свидетель завершил свой многословный рассказ, напичканный бесчисленными деталями, и его отпустили.

— Перерыв, — выдохнул изрядно утомившийся Гордеев. — Хоть в туалет сбегаю, а то сейчас лопну. Давай, Гога, собирайся и мотай. Раньше сядешь — раньше выйдешь, раньше уедешь — раньше вернешься.

— Вить, может, я потом как-нибудь?.. — проныл Телегин.

«Театральные подмостки по тебе плачут, Гога», — насмешливо подумал Гордеев, а вслух произнес укоризненно:

— Да тут дел на полчаса, ну что ты, ей-богу? Давай, выметайся в темпе.

Виктор сбегал в туалет, заодно попил водички из-под крана и сделал несколько приседаний, чтобы разогнать кровь по затекшему телу. Подойдя к кабинету, кивнул Татьяне Муляр:

— Проходите.

На стульях вдоль стены сидели еще два человека из числа гостей, бывших в среду, десятого ноября, у Смелянских.

— И здесь своих без очереди пропускают, — послышался ворчливый голос. — Уж в милиции-то… Нигде порядка нет.

Гордеев кинул на ворчуна неодобрительный строгий взгляд, но ничего не сказал. Однако мысленно посетовал: «Какая же ты сволочь бездушная! Ведь ты каждый год ходишь в гости к Смелянским, ты знаком с Татьяной полтора десятка лет, ты знаешь, что у нее пропал ребенок, ты только что мило разговаривал с ней и изображал сочувствие. И теперь возмущаешься, что ее вызвали почти сразу, как она пришла, а тебе придется еще ждать. Совесть у тебя есть?»

Войдя в кабинет, он уселся за стол, посмотрел на лицо женщины, устроившейся на стуле перед ним, и вдруг вспомнил слова Кирилла Носилевича, сказанные накануне, после визита к Мулярам: «Ты же с мужем разговаривал, жена у тебя за спиной сидела, ты ее не видел, а я смотрел внимательно. В какой-то момент она начала волноваться, и чем дальше — тем сильнее тревожилась. Когда мы уходили, она была уже сама не своя. Если хочешь мой совет — прошерсти как следует их окружение, они явно что-то знают». Неужели комитетчик был прав? Неужели и вправду Татьяна Муляр имеет основания подозревать кого-то из близкого окружения семьи? Думала об этом вчера полдня и всю ночь, а сегодня решилась рассказать о своих подозрениях. «Ты разговаривал с мужем, а я смотрел на жену…» Интересный вариант. Надо попробовать.

Носилевич выбрал для своего великого стояния тот угол комнаты, где его хорошо видели Гордеев и Телегин, но почти не мог видеть человек, который сидел напротив них и спиной к капитану. Если не оборачивался поминутно, конечно. «Вот и хорошо, — подумал Виктор. — Вот и стой там. А я по­гляжу».

— Слушаю вас, Татьяна Евгеньевна, — деловито сказал он и приготовился записывать.

— Мой муж, Олег, вчера сказал вам неправду…

Далее последовал рассказ о некоем Валентине Буслаеве, с которым Олег Муляр регулярно встречается, но почему-то не упомянул об этих встречах, хотя за интересующий оперативников период они имели место как минимум дважды. Встречи проходили в районе Проспекта Мира и станции метро «Полежаевская».

— Что же они там делали? — спросил Гордеев. — Ходили к кому-то в гости?

Татьяна замялась.

— Я не знаю. Олег всегда говорил, что они ходят куда-то пить пиво и обсуждать мужские дела.

— Куда именно? Он упоминал название заведения или, может быть, адрес? Или ориентир какой-нибудь, например, магазин, остановку троллейбуса или автобуса?

Она покачала головой, потом задумалась.

— Ориентир… пожалуй, нет, но Олег рассказывал про один дом, дескать, нагнали технику, сделали вид, что будут сносить или перестраивать, месяцы идут, а все стоит, как стояло, и дом, и техника, никакие работы не ведутся. И Олег тогда сказал, что вот, мол, дом уже скоро год как расселили, простоял пустой десять месяцев и теперь еще столько же простоит с техникой, потому что порядка нет, бесхозяйственность и показуха. Раз он знает, сколько месяцев прошло после расселения, значит, бывал там не один раз.

Похоже, Татьяна Муляр всю ночь готовилась к этому разговору, вспоминала подробности, обдумывала их, делала выводы.

Гордеев в очередной раз бросил короткий, совсем незаметный взгляд на капитана Носилевича. «Хороший я ученик, — мысленно похвалил себя Виктор, — не утратил способность перенимать чужой опыт».

— Как вы думаете, почему ваш муж скрыл от нас эту информацию? Он же умный человек, должен был понимать, что мы задаем свои вопросы не просто так. Тем более это касается вашей дочери, которую мы ищем. В такой ситуации скрывать что-то от милиции или лгать — настоящая глупость или даже грех.

На скулах женщины проступили красноватые пятна.

— Я думаю, что он мне изменяет, — выдавила она. — Он не с Буслаевым встречается, а с другой женщиной.

— Вы у него спрашивали об этом?

— Да.

— И что он ответил? Как объяснил свою ложь? Признался в измене? Или дал какие-то другие объяснения?

— Он… Олег сказал, что я все выдумываю и что он встречался с Валентином.

— То есть не отрицал, что действительно в указанные дни и часы находился не на работе в районе Ленинского проспекта, а именно в районе Проспекта Мира?

— Не отрицал. Он сказал, что не хотел упоминать Валю… Валентина, потому что у него судимость. Правда, всего лишь за тунеядство, ничего такого страшного он не сделал, просто не работал дольше трех месяцев. Но все равно…

— Хорошо, мы это проверим. Муж в курсе, что вы пришли к нам?

Татьяна отрицательно покачала головой.

— Нет. Но я ему скажу. Он все равно узнает, потому что вы же будете разговаривать с Валентином. Ведь будете?

— Обязательно, — кивнул Гордеев и снова бросил взгляд на Носилевича.

Так и есть. Теперь все понятно. Капитану нужен был именно Олег Муляр. Ради отца пропавшей девочки Аллы он и отирается рядом с операми, занимающимися розыском исчезнувших детей. Оказывается, наблюдение за наблюдающим — неплохой метод работы, а не только фразочка из похабного анекдота про расценки в публичном доме. Надо будет укрепить навык и взять его на вооружение.

А вот интересно, что теперь сделает бравый капитан КГБ? Скажет, что его миссия окончена, и отвалит от сотрудников милиции или продолжит «участвовать в оперативных мероприятиях» в надежде скрыть истинный объект своего интереса? Если первый вариант, значит, Носилевич уверен, что менты — тупые непрофессионалы и ни о чем не догадались. Если второй, значит, уважает. Ну, более или менее.

Гордеев усилием подавил невольную улыбку и продолжил задавать вопросы Татьяне Муляр.

***

Участковый Синицын после обеденного перерыва вернулся на рабочее место и первым делом поднял недавние ориентировки на розыск. Вообще-то про мальчика и девочку, пропавших 10 ноября в центре столицы, он и без всяких ориентировок помнил, потому как к работе своей относился вдумчиво, со всей возможной тщательностью, но освежить память не мешало бы. Проверил телефонограммы: нет, розыск Сергея Смелянского и Аллы Муляр не снят, значит, их пока не нашли. Если дети сбегают из дома, то либо пускаются в путешествия, либо где-то отсиживаются. В первом случае их чаще всего отлавливает транспортная милиция, во втором — местная, территориальная. Человеку нужно где-то спать и что-то есть, это без вариантов. А еду нужно добывать. То есть либо просить кого-то ее покупать, либо воровать. Излишне активно приобретаемые конфеты и колбаса вполне могли быть свидетельством того, что у старухи Лихачевой кто-то поселился. Может, гости нагрянули, родня ка­кая-нибудь. Конфеты в огромных количествах говорят, скорее, в пользу детей и подростков, водка — нет, для оправдания водки нужны взрослые мужики. Так что вполне можно думать о родственном семействе с многочисленными чадами и домочадцами, дом-то у Лихачевой хоть и ветхий, но просторный. Можно подумать и о спекуляции, как подсказывает продавщица Раечка. А можно предположить, что конфеты и колбаса покупаются для детей, которые по каким-то причинам прячутся у бабки, а водка — на продажу. Как говорится, мухи — отдельно, котлеты — отдельно. Но проверить в любом случае надо.

Геннадий Синицын в свои тридцать три года все еще ходил в старлеях, потому как должность не позволяла получить более высокое звание, и мечтал о работе в уголовном розыске. Дружил с операми из райцентра и из поселкового отдела, присматривался, прислушивался, старался набраться ума и опыта. А вдруг когда-нибудь повезет! Вдруг его заметят и предложат перевод! К подвигам и славе Гена не стремился, его манила сама работа как таковая, с ее тонкостями и хитростями. Как добывать информацию? Как ее использовать? Как действовать, чтобы не спугнуть преступника раньше времени? Как поступать, чтобы потом не получить нагоняй от следователя, когда он ничем не может подтвердить те факты, которые ты с таким трудом и риском раздобыл? В общем, нюансов много, и все они были Синицыну безумно интересны.

Поэтому Геннадий подавил первый порыв отправиться к бабке Лихачевой самому. Отправиться-то можно, вопросов нет, участковый на то и поставлен, чтобы постоянно вступать в контакт с населением, проверять обстановочку по месту жительства, задавать любые вопросы и бдить, да только правильно ли это? Конечно, более чем вероятно, что никакого криминала там нет, но… А вдруг есть?

И старший лейтенант Синицын позвонил в уголовный розыск районного отдела внутренних дел.

***

Ольга Алексеевна Ермашова работала следователем уже два десятка лет. Сперва служила в следственном отделе РУВД, потом, когда производство по делам несовершеннолетних передали в подследственность прокуратуры, перешла в районную прокуратуру. Подростки-обвиняемые — дело морально тяжкое, потому что у всех, как правило, есть родители, которые или приходят и плачут, умоляя проявить милосердие к нечаянно оступившейся глупой деточке, или организовывают телефонные звонки либо «сбоку по диагонали», либо прямо сверху. И то и другое давно уже перестало нервировать следователя Ермашову, она привыкла и натренировалась не реагировать там, где можно, а уж где никак не получалось — научилась реагировать умно и тонко.

Однако такого, как сегодня, в ее практике пока еще не случалось. Ее вызвал начальник следственной части Краснопресненской прокуратуры и заявил, что нужно возбудить уголовное дело в связи с исчезновением двух подростков, которые пока еще не найдены, и что с ними случилось — неизвестно. Ольга Алексеевна даже поначалу решила, что ослышалась или поняла что-то не так.

— Есть основания предполагать убийство? — переспросила она.

— Есть, — ответил начальник, но как-то неуверенно.

— Какие именно? Трупы? Свидетели?

— Нет, пока ничего не обнаружили.

— Может, следы крови в месте, где детей видели в последний раз?

— Тоже нет.

— Тогда что?

Начальник вздохнул и укоризненно покачал головой.

— Ольга Алексеевна, дело надо возбудить. Ты меня поняла?

— Да не поняла я ничего! — вспыхнула Ермашова. — По какой статье мне возбуждаться? По сто третьей? По сто второй? Без трупов?

— Найди другую статью, какую хочешь. Но дело должно быть возбуждено. Есть указание.

Она грузно опустилась на стул, поставила локти на столешницу, оперлась подбородком на сжатые кулаки.

— Сергей Васильевич, вы знаете уголовный кодекс не хуже меня, а может, даже и лучше. Статью о похищении ребенка можно применять только в тех случаях, когда пропадает младенец или есть основания подозревать умысел на подмену. Что еще вы можете мне предложить? Развратные действия в отношении несовершеннолетних? А доказательства где? Хоть один факт есть?

— Может, незаконное лишение свободы? Если детей похитили, то их ведь где-то держат, — скучным голосом предложил начальник.

— А если их не похитили, а они сами сбежали? Под самовольное оставление подростком места жительства никакую статью не подвести, хоть тресни. У нас есть хотя бы один факт, намекающий на похищение?

Сергей Васильевич явно взбодрился.

— Один факт как раз есть. Перед исчезновением детей видели разговаривающими с двумя неизвестными мужчинами в подворотне. И свидетели имеются, все честь по чести. Они дали описание этих мужчин и их автомобиля.

Так, с этим уже можно работать.

— И свидетели видели, как пропавших детей затаскивали в машину?

Начальник снова поскучнел.

— Не видели, — признался он.

— Тогда о чем мы вообще разговариваем? — вздохнула Ермашова. — Не усматриваю оснований для возбуждения уголовного дела. Пусть милиция сначала найдет этих детей, потом будет видно, возбуждаться или нет и по какой статье.

— Ольга Алексеевна, ты меня не слышишь? — Голос начальника перестал быть скучным и начал возвышаться, набирая обороты. — Есть указание! Очень понятное и очень жесткое! Должно быть возбуждено уголовное дело, и должен быть следователь. Я сам не знаю, как выполнять такое указание, но ты должна его выполнить.

— То есть вы хотите, чтобы я нарушила закон?

— Нет, я хочу, чтобы ты придумала, как это сделать, не нарушая закона.

Ермашова поняла, что отказываться бесполезно. Но хотелось бы знать почему. Телефонное право сильнее любого уголовного и уголовно-процессуального кодекса, это понятно, но интересно, кто этим правом сегодня воспользовался.

— От кого хоть указание-то? — спросила она вполне мирным тоном.

— Не могу сказать.

— Да бросьте, Сергей Васильевич. Я же не фамилию спрашиваю и не должность, а так, в общих чертах. Сверху?

— Не совсем.

— По горизонтали, от коллег?

— По диагонали. От старших братьев.

Тут уж Ермашова взбеленилась так, что даже не сочла нужным изображать дипломатичность. Помочь коллегам из МВД — святое дело. Пойти навстречу «убедительной просьбе» откуда-нибудь из горкома партии или повыше — тут тоже особо не повыпендриваешься. А вот КГБ Ермашова воспринимала совсем иначе. Они не коллеги и не начальники, они — секретные контролеры и надзиратели, и сотрудничать с ними ей было противно. Особенно так сотрудничать, как это требовалось сегодня. Одно дело проявить некоторое лукавство, договориться со своим внутренним убеждением при оценке доказательств, усмотреть смягчающие или, наоборот, отягчающие обстоятельства там, где попросят, то есть действовать все-таки в рамках закона, и совсем другое — грубо нарушить закон и возбудить уголовное дело, когда для этого нет вообще ни единого основания.

— Что?! С каких это пор Комитет нам указания раздает?

— С таких. — Сергей Васильевич посмотрел ей прямо в глаза, и взгляд его не обещал ничего хорошего. — С недавних. Сама должна понимать, в какой стране мы теперь живем. Они и раньше нами командовали, уж тебе ли не знать. А теперь вообще все под себя подомнут. У них на все один ответ: государственная необходимость, а вам знать не положено. Так что утрись, Ольга Алексеевна, и сделай, как велено. И я вместе с тобой утрусь. Я уже позвонил в РУВД, опера подъедут к пяти часам, доложат тебе все материалы, вместе подумаете, как лучше выкрутиться. Времени тебе даю до завтрашнего утра. Утром постановление о возбуждении дела должно быть у меня на столе. Все поняла?

— У меня очная ставка на пять часов назначена.

— Перенеси.

Ермашова очень хотела громко и четко послать начальника, Комитет госбезопасности и вообще всю систему, но вместо этого молча поднялась и пошла к двери.

***

Кирилл Носилевич терпеливо отстоял в своем углу все время, пока Гордеев и вернувшийся Гога Телегин не закончили опрашивать свидетелей. Виктор злился с каждой минутой все больше и больше, ведь если он правильно угадал, комитетчику вовсе не нужны были подробности десяти дней жизни этих людей, он получил желаемое, когда явилась Татьяна Муляр. И теперь получалась какая-то нелепая игра, на которую тратились время и силы: Гордеев делал вид, что ничего не понял, и продолжал добросовестно выполнять указание и задавать совершенно бессмысленные, на его взгляд, вопросы, а Носилевич делал вид, что все это ему важно и интересно. Правило «ни в коем случае не засвечивать объект внимания», конечно, полезное, но иногда оборачивается против всех участников игры.

Коля Разин со своим списком управился куда быстрее. Около четырех часов он зашел в кабинет, где в самом разгаре была беседа с последним человеком из гордеевского списка.

— Телефонограмма, — сказал Коля, кладя перед Гордеевым листок с записью.

К 17.00 прибыть в прокуратуру Краснопресненского района к следователю Ермашовой О. А. со всеми материалами по делу Смелянского — Муляр. Это еще что?

Виктор буквально кожей чувствовал на себе пристальный взгляд Носилевича. «Ничего, перетопчешься, — недоброжелательно подумал он, складывая листок телефонограммы и засовывая в карман. — Сдохни теперь от любопытства».

— Понял, — равнодушно бросил он, не глядя на Разина. — Закончим со свидетелем и поедем.

На открытом подвижном лице старшего лейтенанта отразилась обида, но он ничего не сказал и молча вышел.

Наконец, задан последний вопрос, получен последний ответ, свидетель отпущен и можно выдохнуть.

— Ну что? — насмешливо спросил Гордеев, обращаясь к Кириллу. — Наше взаимовыгодное плодотворное сотрудничество закончилось? Получили, что хотели? Или Комитету от скромной милиции еще что-то нужно?

— Пока не знаю, — уклончиво ответил Носилевич. — Переговорю с коллегой, который работал с Разиным, доложим руководству, там будет видно. Вам сообщат.

«О как! Нам сообщат. Сделают великое одолжение. Век бы тебя не видеть, капитан Носилевич».

Капитан убыл на своих сверкающих свежепомытых «Жигулях», Телегину в прокуратуре делать было нечего, официально он не входил в состав группы, так что Виктор и Коля Разин отправились вдвоем. Гордеев заметил, что старший лейтенант слегка прихрамывает.

— Есть такое, — смущенно признался Разин. — Вчера новые ботинки надевал, ноги стер в кровь, так что сегодня опять в старые влез, а новые водкой смочил, газет внутрь напихал, подожду, может, помягче станут. Как думаешь, зачем нас дернули? Дело же не возбуждали, какой может быть следователь?

— Нормальная двухходовка, — хмыкнул Гордеев. — Ты же представляешь себе, что такое эти Смелянские? Ну, уровень, запросы, потребности.

— Более или менее, — кивнул Разин. — И чего?

— А то, что вчера во время разговора с Еленой Андреевной наш старший брат ловко вбросил в ее голову мысль о том, что если дело не возбудили, значит, относятся несерьезно. Вот когда за работу берется настоящий следователь, тогда все как у больших. А милиция — она что? Она просто орган дознания, а дознание — это такое маленькое следствие, невзаправдашнее, вроде как игрушечное. По мелким, незначительным делам.

— Да бред же! — возмутился старший лейтенант. — Это же все не так!

— Правильно. Но об этом знаем мы с тобой и все опера и их начальники. А если так сказать обычному обывателю, то звучит совсем иначе, согласен? Кирилл улучил правильный момент и изящно настрополил Смелянскую, чтобы она подняла свои нехилые связи и погнала волну, мол, моего сына не ищут, как положено, не работают в полную силу, даже уголовное дело не возбудили. И вот результат. Подозреваю, что сейчас нам начнут выкручивать руки и мозги, чтобы придумать, на чем возбудить дело.

Коля Разин смотрел на Гордеева в полном изумлении.

— Он что, идиот, этот Кирилл? Зачем он это ­сделал?

— Наверное, ему так надо, — усмехнулся Гордеев.

— Но для чего?

— Он понял, что может получить ценные показания для какой-то своей разработки и будет лучше, если эти показания окажутся закреплены официальным протоколом. Для суда надежнее. Пока дело не возбуждено, никаких протоколов нет и быть не может, есть только неформальные беседы, опросы, бумажки без подписей. А Носилевич хочет, чтобы было зафиксировано в протоколе, на бланке, со всеми подписями.

Коля некоторое время шел рядом молча, потом все-таки спросил:

— А какие именно показания — известно?

— Да откуда? Он же сам не скажет. Но у меня есть сильные подозрения, что это касается семьи пропавшей девочки, Муляров.

— А что не так с семьей? Они мне показались нормальными, муж — научный сотрудник, жена — художница. Приличные такие. На кой они сдались Комитету?

— Не нашего с тобой ума дело. Расскажи лучше, что интересного выяснил из опроса. Как там насчет владельцев красного «Москвича»? Никто не проклюнулся?

— Есть пара человек, будем проверять. Ой, Витя, там еще актриса одна была, Жанна Янишина, это что-то с чем-то! — оживленно заговорил Разин. — Такие байки травила про театральную жизнь!

— Например?

— Например, что актеры друг с другом соревнуются, к кому в гримерку длиннее очередь. Представляешь?

— Очередь? — недоуменно переспросил Гордеев. — Какая еще очередь?

— Ну, после спектакля определенный круг людей имеет возможность пройти через служебный вход за кулисы и выразить актеру свое восхищение. Цветочки подарить, ручку поцеловать, слова сказать. Обычные-то зрители идут в гардероб, одеваются — и домой. А есть еще избранные, которых приглашают или сами актеры, или всякие там сотрудники театра. Родственники, друзья, коллеги, критики театральные, в общем, все такое. Блатные, короче. И вот они после спектакля идут, значит, вроде как поздравлять и поклоняться. А гримерки-то крошечные, там не разгуляешься особо, два человека вошли — уже и не повернуться, а остальные в коридоре стоят, своей очереди ждут. И актеры ревниво так следят, к кому больше народу пришло. Умора, честное слово! Нормальные люди в очередях за мясом стоят или за импортной косметикой, а эти — за поцелуйчиком с актером.

— Надо же, — удивленно протянул Виктор. — Никогда о таком не слышал.

— Так и я не слышал! Это в буржуинских странах так принято, а наши на гастролях когда-то подсмотрели. Но так не во всех театрах, конечно, это ж от администрации зависит, разрешать такое дело или не разрешать.

Блатные, значит… Коллеги, театральные критики, родственники и друзья… А кто еще? Кто может оказаться блатным для, к примеру, администратора театра, который ведает раздачей контрамарок и может устроить билеты на хороший спектакль? Или для директора? Или кто там у них еще есть? Режиссеры? Завтруппой? Художественные руководители? У всех этих людей есть круг знакомых, с которыми они обмениваются услугами. И эти знакомые почти всегда рады лично познакомиться и поручкаться с известным актером. Особенно если на периферию приезжает столичная звезда. Вот оно! Нужно обязательно поговорить об этом с Леней Черемениным.

***

Опера из райцентра подняли Гену Синицына на смех, когда он рассказал им о Лихачевой.

— Ну нашел преступницу! Мелкую спекулянтку-старуху! Да оставь ты ее в покое, пусть бабка получает свой приварок к пенсии. Там, небось, приварок-то копеечный.

— А если она кого-то прячет?

— Так сделай установочку, понюхай, чем пахнет. Если что-то серьезное — мы подключимся.

Значит, придется самому. Гена хоть и мечтал об оперативной работе, но великим сыщиком себя пока не мнил и считал, что ему еще учиться и учиться, и боялся сделать что-нибудь не так, напортачить. Установка — неотъемлемый элемент оперативной работы, хорошие опытные установщики ценятся на вес золота, это отдельная профессия, требующая изобретательности, артистизма, умения импровизировать. Ничем таким Синицын не владел. Ну что ж, придется действовать на свой страх и риск. Как сумеет — так и сделает. Он, конечно, постарается, но успеха не гарантирует.

Открыв сейф, Геннадий задумчиво посмотрел на пистолет. Взять с собой или лучше не надо? Приятели-опера как-то рассказывали про своего коллегу, совсем молоденького и физически плохо подготовленного. Парня привлекли к операции по задержанию, но оружие взять с собой не позволили: народу не хватает, на каждом участке наблюдения по одному человеку, и если преступник окажется сильным и ловким или будет не один, то оружие у опера легко отберут, а утрата оружия — грех куда более серьезный, чем неудача при поимке. Пусть лучше злодей сбежит, его потом все равно выловят так или иначе, а если снабдить его стволом, то неизвестно, каких еще бед он натворит. На свою физическую форму старший лейтенант Синицын пожаловаться не мог: бегает быстро, прыгает легко и высоко, приемами самообороны владеет вполне прилично, но все равно рисковать не нужно. Кто знает, что там у Лихачевой? Да и для проведения установки оружие будет лишним, только насторожит и спугнет, если там действительно что-то есть нехорошее.

Он запер сейф, вышел на улицу, оседлал мотоцикл и отправился на окраину поселка, где проживала Клавдия Степановна Лихачева. Начал обход домов по порядку, ни один не пропустил, сделал все как положено. Легенду придумал про неделю борьбы с пьянством за рулем.

Вот и домишко Лихачевой. Участок запущенный, забор наполовину покосился, но другую половину, совершенно очевидно, недавно поправили. Может, и правда старуха наняла мужиков-плотников и покупает водку, чтобы расплачиваться с ними? Калитка низкая, изнутри накинут крюк, снять который — дело двух секунд, только руку протянуть. За домом виднелся сарай и чуть сбоку — деревянная будка сортира, от дома к будке протоптана укрепленная обломками кирпичей тропка, между будкой и сараем положены доски. Оно и понятно: ноябрь, дожди, земля уже и не земля, а грязь по щиколотку. Геннадий поднялся на крыльцо, открыл незапертую дверь без стука, с порога покричал:

— Клавдия Степановна! Дома? Это Синицын, участковый!

— Дома я, дома! — раздался голос. — Иду!

Участковый шагнул внутрь и нашел хозяйку у плиты, на которой исходили паром и запахом мяса и овощей две большие кастрюли.

— Чего тебе? — довольно неприветливо спросила Лихачева. — Случилось что?

— Вопрос у меня к вам, Клавдия Степановна, — начал Гена. — Вы, говорят, сегодня в магазине были, когда товар привезли?

— Была, была. А что? У Райки в магазине пусто? Говорит, торговать нечем? Врет она все, целую машину добра привезли, я сама видела.

— А водителя видели, Клавдия Степановна?

— Шофера-то? — удивленно переспросила бабка, сделав ударение на букву «о». — Видела, конечно. Молодой такой, здоровый. А тебе зачем?

— У нас идет неделя борьбы с пьянством за рулем, — бодро доложил Синицын. — Проверяем водителей, ищем тех, кто садится за руль в нетрезвом состоянии. Вы к этому водителю близко подхо­дили?

— Подходила, а как же, — охотно подтвердила она. — Разговаривала с ним, спрашивала, что привезли, а то экспедиторша злая, как собака, я у нее спросила, а она только отгавкивалась. А мне ж надо знать: ждать, пока Райка товар примет, или уходить, потому что ничего нужного не привезли, вот я и спрашивала. Если ничего такого не завезли, так я бы в универсам пошла. Далеко, конечно, зато есть что купить.

— Запаха не учуяли, Клавдия Степановна? Не пахло от водителя перегаром или, может, све­жачком?

Старуха призадумалась.

— Врать не стану, не почуяла ничего такого, — наконец ответила она. — И носил быстро, ладный такой весь, не скажешь, что голова мутная.

— Значит, трезвый был? Точно?

— Трезвый, — твердо сказала Лихачева. — Ты у Райки спроси, она подтвердит.

— Да я уже спрашивал, — делано вздохнул Синицын. — Раиса как раз сомневается, потому к вам и пришел с этим, она ведь сказала, что вы там тоже были.

— Ой, сомневается она! — Клавдия Степановна рассмеялась, обнажив челюсть, в которой недоставало больше половины зубов. — Райка во всех сомневается, она ж торгашка, привыкла сама обманывать и всех людей потому подозревает. Ты вот лучше ее проверь, ее давно уже сажать пора, небось, наворовала уже досыта.

— Это не ко мне, Клавдия Степановна, это к ­ОБХСС надо обращаться, а мое дело сегодня — нетрезвых водителей искать. Кстати, я к Жирковым сейчас заходил, через два дома от вас, их Вовка опять в запое, говорят, третий день не просыхает, а мопед стоит грязный, на нем явно недавно ездили, грязь свежая, не просохла еще. Не видели?

— Видела, — закивала Лихачева. — Сегодня и видела. Сел Вовка на тот мопед и погнал к Райке в магазин за водкой.

— Значит, управлял транспортным средством в нетрезвом состоянии, — с удовлетворением отметил Синицын и вытащил блокнот. — Так и запишем. А то я у матери-то Вовкиной спрашиваю, не ездил ли он куда, пока в запое, а она все отрицает. Ладно, Клавдия Степановна, пойду, спасибо вам.

Он для порядка зашел еще в три домохозяйства. В общем, всю улицу честно отработал, чтобы никаких подозрений ни у кого не вызывать.

Что он успел увидеть в доме старухи Лихачевой? Две большие кастрюли на плите. И ни малейших признаков, что в доме гости. Ни одной вещи, которая могла бы принадлежать кому-нибудь еще, кроме самой хозяйки. Ни верхней одежды или ­обуви, ни сумок, ни чемоданов, ни детских игрушек, вообще ничего. Так для кого же варится еда в таких количествах? Для кого покупаются колбаса батонами и конфеты килограммами? Если перепродажа, то две кастрюли с варевом не вписываются. Если гости, то где их вещи? И где они сами, гости эти? А вот если в сараюшке за домом кто-то отсиживается, кто-то такой, кому неохота светиться перед всем честным народом, то все очень даже складывается. Не зря ведь от сарая до сортира доски положили. И не очень старые те доски, если на глазок прикидывать. Зачем эти доски самой хозяйке? Что такого она может регулярно носить из сарая в туалет? Да ничего.

«Зайду-ка я на почту, — подумал Геннадий. — Проясню материальное положение гражданки Лихачевой».

Начальницей в почтовом отделении была Александра Александровна, которую все звали тетей Шурой. Работала тетя Шура на почте столько лет, сколько некоторым и прожить не удавалось, и являлась информационным центром поселка. Нельзя сказать, что она знала все и обо всех, нет, конечно, поселок все-таки немаленький, но о тех, кто жил здесь давно, определенными сведениями располагала.

Как выяснилось, за пенсией Клавдия Степановна Лихачева приходила сама, от доставки почтальоном отказалась, нечего, мол, рассиживаться, движение — жизнь, а она пока не немощная старуха.

— Большая у нее пенсия? — поинтересовался Синицын.

Тетя Шура позвала сотрудницу, работавшую «в зале», как претенциозно именовалось крохотное помещение с одним окошком и перегородкой. Молоденькая женщина по имени Ляля, беременная, с большим животом, проворными пальчиками перебрала квиточки и ответила:

— Девяносто рублей.

Н-да, не сказать, что достаточно для ежедневной покупки водки, колбасы батонами и конфет килограммами. Выходит, у Лихачевой есть какой-то источник дополнительного дохода. Может, Раиса права и бабка балуется мелкой спекуляцией?

— А переводы она получает?

Беременная Ляля задумалась.

— Недавно получила большую сумму, а так — не помню, надо корешки переводов поднимать.

— Поднимите, пожалуйста, — попросил Гена, стараясь скрыть внезапное разочарование.

Ну вот, все и объяснилось. Кто-то из детей прислал Клавдии Степановне перевод на крупную сумму, отсюда и покупательская активность. Никакой спекуляции.

Но ведь две кастрюли и каждый день около двух килограммов колбасы… Одной старой женщине столько не съесть, как ни старайся. И доски между сараем и сортиром… Нет, надо идти до конца.

— Вот! — радостно воскликнула Ляля, протягивая ему корешок почтового извещения. — Двести рублей от Лихачева Д. П. из Новочебоксарска. Двадцать третьего октября перевод поступил, двадцать четвертого выдано получателю.

— А, это сын ее, — кивнула тетя Шура. — Отсидел в последний раз и сюда уже не вернулся. Видно, взялся за ум, раз начал так хорошо зарабатывать. Раньше он, сколько я помню, мать переводами не баловал.

Новочебоксарск, значит. Насколько Синицын помнил из новостей и газетных передовиц, там недавно пущена Чебоксарская ГЭС. И еще Химпром, крупный и мощный комбинат по производству крупнотоннажной химии, но это оборонка, туда человека с судимостями не возьмут, хотя платят наверняка очень хорошо. Впрочем, наверное, и на строительстве и обслуживании ГЭС зарплаты нехилые. В любом случае, город, что очевидно, быстро развивается, число рабочих мест постоянно растет, рабочие руки нужны, так что найти работу для бывшего зэка — не проблема.

— За что сидел? — спросил Геннадий.

— Ну, это вам, милиции, лучше знать, — усмехнулась заведующая почтовым отделением. — В первый раз — за грабеж, тогда их целой шайкой посадили, человек пять, кажется, но это давно, Димка еще малолеткой был. Отсидел, вернулся, пожил здесь ка­кое-то время, потом уехал на заработки, Клавдия говорила, что на Севера подался, там платят хорошо. А там его снова посадили, но как и за что — не знаю. Лялечка, ну скоро ты?

Беременная сотрудница испуганно подняла голову, продолжая придерживать пальчиком корешки в большом деревянном ящике.

— Не нахожу больше ничего, тетя Шура, — жалобно проговорила она. — Я уже до прошлого года дошла, ни одного перевода на имя Лихачевой нету. Еще немножко — и корешки закончатся, остальное же мы в архив сдали.

— Точно больше ничего? — насторожился Си­ницын.

— Лялечка у меня очень внимательная, — строгим голосом вступилась за подчиненную начальница. — У нее за все время работы ни одной ошибки не было. Если она говорит, что больше ни одного перевода нет, значит, его нет, можешь не сомневаться.

— А междугородние звонки были?

У Лихачевой домашнего телефона нет, это Гена Синицын знал точно, специально проверил, прежде чем наносить старухе визит. Если она с кем-то связывалась, то либо звонила от соседей, либо приходила сюда и заказывала разговор. Ну, или ее вызывал кто-то из другого города.

— Сейчас посмотрю, — отозвалась Ляля, открывая толстый журнал. — Вот, семнадцатого октября ее вызывал Новочебоксарск, назначено было на пятнадцать часов, разговор длился девять минут. Потом Лихачева сама заказывала звонок в тот же город. Заказ оформлен двадцать четвертого октября, линия была свободна, я ей набрала, но абонент не ответил. Тогда она телеграмму отправила.

— Куда? Кому?

— Да все туда же, в Новочебоксарск, Лихачеву Д. П. Вам бланк найти?

— Найдите, — кивнул Синицын.

Через несколько минут он держал в руках бланк, заполненный от руки и адресованный «до востребования»: «Деньги получила спасибо сынок».

Выходило все чисто и гладко. 17 октября образумившийся сын вызывает мать на переговоры, просит прощения за то, что никак не помогал ей материально много лет, рассказывает, что теперь у него все благополучно и он прилично зарабатывает, и предупреждает, что посылает ей почтовый перевод на большую сумму. Через неделю, 23 октября, перевод приходит, на следующий день, 24 октября, Клавдия Степановна получает его в местном отделении почты, хочет позвонить сыну, сказать, что деньги пришли, заказывает разговор, но Дмитрия не оказалось дома, и она шлет ему телеграмму, мол, деньги, получила, спасибо, сынок.

На первый взгляд ничего подозрительного. Но почему после получения перевода Лихачева кинулась так странно тратить присланные сыном деньги? Не новый телевизор, не мебель, не бригада плотников, которая привела бы в порядок дом, а колбаса, водка и конфеты? Впрочем, кто их поймет, стариков-то, переживших войну и голод. У них мысли и желания совсем не такие, как у молодых, привыкших к мирной и сытой жизни.

Участковый Синицын покинул почту и поехал на свой опорный пункт. Он хотел немедленно связаться с райцентром. Уж делать что-то — так как следует. Чтобы потом ничего не грызло.

Через полчаса старший лейтенант получил ответ: гражданин Лихачев Дмитрий Петрович, 1937 года рождения, уроженец поселка Канавино Дмитровского района Московской области, осужден в 1953 году по статье… освобожден в 1956 году по отбытии срока наказания… осужден в 1960 году по статье… отбывал наказание в учреждении… освобожден в 1967 году условно-досрочно… осужден в 1969 году… отбывал наказание в учреждении УЩ-274/6… освобожден в 1980 году по отбытии срока…

Выходит, тетя Шура знает не все. Сын бабки Лихачевой имеет за плечами не две судимости, а три. При второй ходке сумел проявить себя положительно и вышел условно-досрочно, а вот в третий раз отмотал весь срок, от звонка до звонка. Причем срок немаленький, 12 лет, из которых год провел в следственном изоляторе, пока шли следствие и суд, и еще 11 — в исправительно-трудовой колонии строгого режима. И статья серьезная: бандитизм. Все три судимости у Дмитрия за преступления, совершенные в группе. Можно даже подумать, что дружков-приятелей этот человек любит и ценит куда больше, чем собственную мать. С дружками — куда угодно, в огонь и в воду, а матери даже адрес свой не дал, она ему телеграмму «до востребования» посылает. Вот же повезло мужику с именем: оказался тезкой и однофамильцем знаменитого академика Лихачева, искусствоведа и филолога. Надо же было так опозорить имя! Хотя, с другой стороны, на зонах кого только нет — и Пушкины, и Ульяновы, и Симоновы…

Но что-то в полученной справке смущало Гену Синицына. А что в ней может быть не так? Все по стандарту, ни одного лишнего слова. Он перечитал текст еще раз, потом еще раз и сообразил, что ему показался знакомым номер колонии, где Дмитрий Лихачев отбывал свой третий срок. Где он мог видеть этот номер? УЩ-274/6.

В ориентировках, больше нигде. Геннадий достал из сейфа папку с надписью «На розыск» и почти сразу наткнулся на то, что искал. В начале октября в розыск были объявлены два человека, подозреваемые в совершении разбойного нападения в Тульской области. Один из них, некто Квасков, ранее четырежды судимый, свой последний срок отбывал в том же учреждении строгого режима, что и Лихачев. Второй, по фамилии Хвощев, ранее не судим.

Вот теперь все срасталось так, что не разорвешь. Подавшийся в бега Квасков с подельником обратились к Лихачеву с просьбой помочь с убежищем. Видно, на зоне отношения у них сложились вполне доверительные, если не сказать дружеские. И Лихачев отправил их к своей матери, Клавдии Степановне, в поселок Канавино Дмитровского района Московской области. Место тихое, неприметное, мать — человек надежный, если подмазать, потому как до денег жадная, дом у нее на самой окраине, где мало кого встретишь. Предварительно сынок, похоже, позвонил, поговорил с мамой, убедился, что не подведет, посулил изрядную сумму «на расходы и за беспокойство». Но если оно действительно так, то Дмитрий должен был все-таки поддерживать контакты с Клавдией Степановной все годы своего отсутствия. Не мог человек в здравом уме вот так пропасть на два десятка лет, не звонить, не присылать денег, не писать писем, а потом вдруг объявиться и попросить приютить беглых преступников. Глупо, неосторожно, непростительно. «Впрочем, насчет писем — это я погорячился, — осек себя Геннадий. — Письма-то как раз могли и быть, они же нигде не фиксируются, в отличие от денежных переводов и заказных звонков».

Эх, была бы его воля, Гена Синицын попробовал бы восстановить всю картину: общались ли бабка Лихачева и ее сынок все эти годы? Ездила ли она к нему на свиданки? Посылала ли «дачки» на зону? Вели ли они переписку? На зоне письма учитываются и регистрируются, можно все узнать. А вот письма с воли уже не выявить никак, если только сама Клавдия Степановна их не покажет. Впрочем, можно опросить почтальона, хотя смысла в этом не много: даже если она и припомнит, что, дескать, приносила на адрес Лихачевой какие-то письма, поди докажи, что это были письма именно от ее сына. Да и к чему доказывать? Что это даст? Да, пишет сынок матери. Что дальше? Почему денег много лет не слал? Потому что сидел. А как вышел — долго устроиться на работу не мог, а как устроился — работа черная и зарплата маленькая, самому бы продержаться. Вот удалось заработать или скопить — сразу и выслал мамане на вспомоществование.

Старший лейтенант Синицын подумал, что оперативники из райцентра наверняка опять поднимут его на смех: на одних голых умозаключениях и ничем не подкрепленных предположениях делать вывод о том, что у Лихачевой скрываются объявленные в розыск опасные преступники!

Быть высмеянным не хотелось. Но Геннадий все равно позвонил в район.

***

На стене над креслом начальника отдела вместо давно ставшего привычным портрета Брежнева теперь красовался портрет Андропова, нового генсека. «Быстро управились, — насмешливо подумал Кирилл Носилевич, — пять дней всего прошло». Хотя на самом деле капитан и знать не знал, с какой быстротой должны заменяться портреты. Когда Хрущева меняли на Брежнева, он еще даже среднюю школу не окончил. Может, там норматив установлен «в течение суток»? Вовремя не заменишь — получишь втык, а то и «с занесением в личное дело» отхватишь.

Начальник выслушал доклад Носилевича и его коллеги, который присутствовал при опросе свидетелей Колей Разиным, и удовлетворенно кивнул.

— Очень хорошо. Можно считать, что участие Буслаева в деятельности группы удалось выявить, а когда возбудят уголовное дело, следователь все закрепит протоколом. Место, где они распечатывают свои антисоветские опусы, мы давно обнаружили, а теперь получили доказательства того, что Буслаев туда ходит. Олег Муляр не особо надежен, но его жена скажет все, как надо. Потом проведут очняк Муляра и Буслаева. Следователя проинструктируем, так что в успехе не сомневаюсь.

Коллегу Носилевича отпустили, а Кирилла начальник попросил остаться.

— Из прокуратуры не звонили? — спросил капитан. — Что там слышно насчет возбуждения дела?

Начальник вздохнул.

— Пока ничего. Такие дела за пять минут не решаются. Им дали время до завтрашнего утра. Да куда торопишься-то, Кирилл? Не убежит твой Буслаев, ты его уже вон сколько времени разрабатываешь.

— Я надеялся еще Муляра к этой группе пристегнуть, он проходит у Буслаева как давний и постоянный контакт, допускает соответствующие высказывания, одним словом, крайне ненадежный граж­данин.

— Ничего, если Муляр сорвется — невелика потеря, Буслаев важнее, у тебя и так большая группа получается. Что планируешь дальше?

— Хорошо бы получить доступ в квартиру Муляров. Если следователь вынесет постановление об обыске на предмет обнаружения личной переписки пропавшей девочки, я смогу покопаться во всех бумажках. Вы же знаете, Валерий Викторович, наш контингент очень любит прятать рукописи и подпольные издания среди книг и вещей своих детей. У них почему-то считается, что дети — это святое, и в их вещах рыться не будут. Нужно, чтобы следователь отрабатывал версию о причастности взрослого человека, который познакомился с девочкой и начал склонять ее к побегу из дома. Тогда основания для обыска и детального осмотра всех вещей будут железные, никто ничего не заподозрит. Записки, подарки, все такое. Мы можем в этом смысле надеяться на следователя?

Валерий Викторович развел руками и слегка приподнял брови.

— Дружок, ты переоцениваешь наши возможности. Мы, конечно, можем многое, но не все. Указание мы организовали, а уж как его будут выполнять… Следователя подобрали грамотного, квалифицированного.

— И управляемого?

— Не зарывайся, дружочек. Ты хочешь и то, и другое, и можно без хлеба, да? Так не бывает, сам знаешь. Дело тухлое, возбуждаться не на чем, если строго по закону, а чтобы закон в такой ситуации обойти и не подставиться, нужны хорошие мозги и высокий профессионализм. Ты много видел управляемых профессионалов?

— Ну да, — согласился Носилевич. — А если помочь?

— Есть варианты? — оживился начальник.

— Ну… — Кирилл пожевал губами в задумчивости, — есть прорехи, которые можно подлатать. Оперативники из Краснопресненского опрашивали одноклассников, мне Разин рассказывал, но там есть щелочки, в которые мы могли бы втиснуться. Кто-то торопился, и с ним поговорили совсем коротко, кто-то болел, и родители стояли над душой, чтобы ребенка не сильно тревожили, а кого-то и вовсе пропустили. В общем, вполне реально найти, с кем поработать. Девочка-то красивая, крупная, с формами, раннего созревания. Потом, конечно, дело прекратят за отсутствием события преступления, но главное — возбудят и дадут нам возможность работать. Ну, может, следаку выговорешник влепят за необоснованное возбуждение, но это ведь небольшая цена за раскрытие государственного преступления. Все-таки мы с вами занимаемся крайне важным делом, при котором жертвы не имеют значения.

— Разумеется. Особенно когда эти жертвы приносят другие, а не ты, — хмыкнул Валерий Викторович. — Хорошо, пиши план мероприятий и свои предложения. Пятнадцати минут тебе хватит? Тянуть нельзя, нужно все сделать уже сегодня вечером, чтобы следователю было о чем подумать до утра. Так что поторапливайся. Пятнадцать минут.

— Лучше двадцать, — улыбнулся Кирилл.

— Я сказал: пятнадцать, — жестко произнес начальник. — И не торгуйся, времени в обрез.

— Есть, товарищ полковник. Могу идти?

— Погоди, еще два слова. Этот твой источник, актриса, из-за которой ты устроил сыр-бор, чтобы с ней не столкнуться… Как ее? Янишина, кажется?

— Так точно, Жанна Янишина.

— Я запросил в бухгалтерии ведомости, посмотрел, во что она нам обходится. Многовато.

— Она — ценный источник, Валерий Викторович, и я вынужден постоянно ее поощрять.

— Ну-ну… Давай-ка, устрой мне контрольную встречу с ней, хочу сам убедиться, что она действительно обладает информационными возможностями. Заодно и проверю, как ты ее поощряешь.

— Обижаете, товарищ полковник.

— Не обижаю, а проверяю прочность собственного стула. Ты же помнишь недавний скандал с майором из четвертого отдела?

Кирилл кивнул. Конечно, он помнил. Да об этом все управление знало. Многие оперативники этим пробавлялись, и у них в Комитете, и в милиции. Обычная практика. Агентура бывает платной и полуплатной. Агент-платник — это высший пилотаж, он профессионал и ежемесячно получает зарплату за свою работу, но такие агенты бывают только у самых крутых оперов и на самом верху. Остальные источники получают деньги только тогда, когда приносят своему куратору по-настоящему ценную информацию, которая оказалась полезной при раскрытии преступления или розыске преступника. Чтобы получить в бухгалтерии деньги на оплату такого агента, нужно составить бумагу по строго определенной форме, приложить саму информацию, получить резолюцию руководства. Все строго. Но жизнь показывает, что чем строже регламент, тем больше находится изворотливых умов, придумывающих, как этот регламент обойти. Можно, например, нарыть важные сведения самостоятельно или получить случайно из стороннего источника, подать это как информацию, добытую негласным аппаратом, оформить бумажки, получить денежки и поделить. Есть и другие варианты, они всем известны. Но если опер попадается, то по шапке получает и он сам, и его непосредственный начальник как не сумевший должным образом осуществлять контроль за деятельностью своего подчиненного.

Контрольной встречи начальника с Жанной Янишиной Кирилл не боялся. С ней все честно, она свое отрабатывает, а о том, что происходит помимо обмена информацией, Жанна, разумеется, будет молчать. Интим с агентурой не поощряется, по крайней мере официально. Но ведь, положа руку на сердце, это такой эффективный способ держать человека под контролем! Жанна — умная бабешка, лишнего не брякнет. Однако Кирилл все равно подстраховался, чтобы не столкнуться с ней лицом к лицу во время опроса тех, кто был в вечер похищения дома у Смелянских. Конечно, можно было предупредить, попросить сделать вид, что они не знакомы, но… А вдруг? Какие-нибудь непроизвольные реакции, взгляды, улыбки, не те интонации, не то выражение лица. Менты на «земле», само собой, умом не блещут и вряд ли заметят, особенно молоденький неопытный Коля Разин. А вот Гордеев и Телегин — это ребята другого пошиба, ушлые, глазастые, с ними лучше не рисковать. Так что когда стало известно, что оперативники планируют беседовать со свидетелями двумя группами параллельно, Кирилл запросил у руководства второго сотрудника, дублера. От греха подальше. И из кабинета не выходил, пока все свидетели, с которыми работал Разин, не покинули здание.

Хорошую информацию принесла ему Жанна, молодец! Надо будет перед контрольной встречей напомнить Валерию Викторовичу, что именно благодаря ей они получили возможность задокументировать еще одно звено в деятельности группы подпольных антисоветчиков.

***

Следователь Ермашова показалась Виктору Гордееву эдакой добренькой мамашей из сказок: круглое мягкое лицо, незакрашенная седина, придававшая каштановым волосам пепельный оттенок, слегка полноватая фигура, затянутая в китель со знаками отличия майора юстиции, негромкий голос. «Она либо очень умная, либо совсем тупая, — настороженно подумал Гордеев, пожимая ее теплую ладонь. — Если я прав и кто-то сильно надавил, чтобы возбудили дело, то такую задачу поручат решать или тому, кто хитро выкрутится, или тому, кто грубо и топорно сделает то, что требуется, а там хоть трава не расти».

К сожалению, выяснилось, что он все-таки прав.

— Пусть Разин доложит материалы, он работает по делу с самого начала, лучше владеет информацией, — сказал Виктор, глядя в сторону.

Ермашова равнодушно пожала плечами. Николай разложил бумаги и начал рассказывать, а Гордеев наблюдал. Опыт, извлеченный из общения с капитаном Носилевичем, показался полезным, в случае с Татьяной Муляр принес первые результаты, и теперь Гордеев решил попробовать понять, что представляет из себя Ольга Алексеевна Ермашова. Как относится к поручению, которое на самом деле является жестким требованием? Что думает по этому поводу? Нравится ли ей ситуация, в которой они все вдруг оказались?

Он не спускал глаз со следователя и старательно отмечал про себя малейшие изменения выражения лица и интонации. Вот уголки губ дрогнули, едва не сложившись в брезгливую гримасу. Вот непроизвольно опустились веки, и на лице прочитывалось: «Как же меня все достало…» Вот в глазах на какую-то долю секунды полыхнула ненависть. Интересно, к кому? К тому, кто причастен к исчезновению детей, если такой персонаж в действительности существует? К милиции, которая плохо сработала и не проявила должной оперативности и грамотности? Или к тому, кому понадобилось возбужденное уголовное дело и кто приложил максимум усилий, чтобы напрячь органы следствия и вынудить их сделать то, что не согласуется с законом?

Коля Разин докладывал подробно и долго, и Гордееву вполне хватило времени для наблюдений и выводов.

***

По кабинету плотным слоем плавал сигаретный дым, пепельница полна окурков, а результат пока нулевой. Ольга Алексеевна Ермашова вытащила из пачки очередную сигарету и снова, наверное, в десятый уже раз, с сочувствием подумала: «Бедный Виктор, он ведь не курит, а дышит нашим с Колей дымом». Колю Разина она знала, как знала почти всех оперативников из Краснопресненского РУВД, в котором проработала много лет до перехода в районную прокуратуру, а вот майора Гордеева с Петровки видела впервые и немного стеснялась. Форточку открыть, что ли? Но из нее будет тянуть холодным сырым воздухом как раз в шею Ольге Алексеевне, и чем это заканчивается — ей хорошо известно. Компрессы, таблетки, уколы, невозможность повернуть голову, чтобы не запищать от резкой боли.

Материала у сыщиков набралось много, но он пока не давал ни малейшей возможности вынести постановление о возбуждении уголовного дела. О составе «незаконное лишение свободы» речи идти не могло, как и о «похищении и подмене ребенка»: ни одного факта.

— У нас остаются две статьи, — констатировала Ермашова. — Развратные действия в отношении несовершеннолетнего и вовлечение несовершеннолетнего в преступную или иную антиобщественную деятельность. Можем натянуть?

От собственных слов, особенно от этого «натянуть», у нее во рту появился мерзкий привкус. «До чего я дошла… Уму непостижимо!»

Белобрысый Коля снова принялся листать записи, сложенные в папочку.

— По Смелянскому: в школе ничего подходящего, а во Дворце пионеров, куда он ходит на кружок «Юный географ» и в шахматную секцию, могу предложить кое-кого. Во-первых, сам руководитель географического кружка. Известно, что он старается выстроить неформальные отношения с детьми, приглашает их к себе домой, регулярно устраивает выезды на природу с ночевкой. Тут можно подработать. В шахматной секции имеют место бесконтрольные контакты детей с совершеннолетними разрядниками, которых приглашают поиграть с младшими учениками, показать им класс. С некоторыми из них мы побеседовали, данные их записали. Уверен, что если пробить их по базе, то найдется, за что уцепиться.

— Так вы что, до сих пор их не проверили? — возмутилась Ермашова. — Вы вообще не искали взрослых, которые могли склонить Смелянского к побегу?

Коля залился краской, но взгляд оставался твердым. Этот старлей всегда нравился Ольге Алексеевне своей способностью не теряться, когда на него наезжают.

— Мы сделали, что успели, — ответил он ровным, но все же чуть дрогнувшим голосом. — И у нас нет никаких данных, свидетельствующих о том, что подростки именно сбежали. Ольга Алексеевна, вы сто лет работаете по малолеткам и сами знаете, что таких ребят, как Смелянский и Муляр, вылавливают максимум на вторые сутки после того, как они пропадают. Они из благополучных полных семей, они совершенно не приспособлены к приключениям, они никогда в жизни не ездили «зайцем», они не знают, как найти еду и ночлег. Настоящие типичные побегушники могут скрываться и путешествовать месяцами, прежде чем попадутся, они и украдут, и отнимут у слабого или пьяного, они могут ночевать в подвалах или в вагонах, загнанных в отстойник, неделями не мыться и не менять одежду. А эти… Даже если бы их склонил к побегу кто-то из старших, дети должны были к нему готовиться. Как минимум — украсть у родителей деньги хотя бы на первое время, взять с собой что-то из теплой одежды. А они ушли в том, в чем были. И ни копейки из дома не пропало ни у мальчика, ни у девочки, это мы проверяли. Смелянскому мать выдала три рубля на кино и буфет, у Муляр, по показаниям родителей, было копеек двадцать и единый проездной. Сами подумайте, могли разумные, вменяемые, неглупые подростки решиться на побег с таким скудным матобеспечением? Да они попались бы уже на следующий день. Или сами вернулись бы. Кроме того, ни Смелянский, ни Алла Муляр никогда не выказывали интереса к путешествиям и вольной жизни, не жаловались на скуку, на обстановку в семье или на родителей. Смелянский готовился к приему в комсомол, родители настраивали мальчика на карьеру по комсомольской линии и на поступление в престижный вуз и не замечали, чтобы ему это не нравилось. Учителя в школе характеризуют обоих детей положительно, особенно Смелянского.

— Особенно? — с интересом переспросила следователь. — А что не так с девочкой? К ней у учителей есть претензии?

— Не то чтобы претензии, но… Она же девочка. Такой возраст, сами понимаете. Влюбляется то в учителя, то в актера какого-нибудь, то в старшеклассника, то в ровесника. Записочки, хихиканья на уроках, мечтательный вид. Немножко рассеянная. Но учится хорошо, не отличница, но и не троечница. Особенно ее хвалила классная руководительница, она у них ведет домоводство. Мальчики занимаются в слесарной мастерской, а девочки учатся шить-вышивать, готовить, ну, в общем, такое. Так вот про Аллу она сказала, что у нее ручки золотые, любую вещь заштопает так, что без лупы штопку не разглядишь.

— Дорогие мои, а почему вы с самого начала так уперлись в версию похищения именно Смелянского? Судя по материалам, вы потратили кучу времени, опрашивая окружение родителей мальчика, искали, кто мог похитить сына по мотивам мести отцу или матери. Почему не начали с девочки? У вас тут куча сведений о том, что Алла Муляр — романтическая особа. Я даже где-то видела, — Ермашова пробежала глазами заметки, которые делала по ходу доклада оперативников, — видела где-то… упоминание о том, что она посматривала на одного из гостей… То есть можно понимать так, что строила глазки. Вот, нашла. Некто Журов, сотрудник Комитета молодежных организаций. Девочка интересуется взрослыми мужчинами, мечтает о любви, как в плохих книжках или французском кино. Почему вы в этом направлении не почесались, а? Пять дней прошло, куда вы смотрели?

Разин и Гордеев молча смотрели на нее. Смотрели очень выразительно. Все понятно. Они получили указание. То есть старшие братья начали с них, а теперь и до следствия добрались. Цари горы, держащие бога за бороду.

— С вами работали привлеченные сотрудники сторонних организаций? — холодно спросила Ермашова. — Можете не отвечать, сама все вижу. Давайте еще раз пройдемся по материалам об Алле Муляр, посмотрим, что можно сделать. Начнем с показаний учителей, которые говорили о том, что девочка склонна влюбляться в тех, кто постарше.

Ей стало тошно. Опера — молодцы, держат язык за зубами, об участии КГБ ни слова не проронили. И сама она, следователь Ермашова, тоже ничего им не сказала, ограничилась невнятным «поступило указание сверху». Интересно, Коля и этот Гордеев понимают, что указание и им, и следствию пришло из одного и того же кабинета? Наверное, понимают, не дураки ведь. Но все молчат, как воды в рот набрали. Все делают вид. Играют в одни ворота.

На ее столе заверещал телефон. Мама. Голос недовольный, сердитый.

— Почему я должна обслуживать твоего мужа и твоих детей? Когда ты намерена появиться дома?

— Я работаю, — устало проговорила Ольга Алексеевна. — Вернусь поздно.

И подумала: «Если вообще вернусь. Не исключено, что проторчу здесь до утра».

— Ты могла бы как минимум заранее приготовить еду для своей семьи! У всех хороших хозяек в холодильнике на три-четыре дня наготовлено! Почему я должна звонить вам и узнавать, что ужина нет и что твои муж, сын и дочь сидят голодные? Почему я должна мчаться на старости лет через весь город, чтобы их накормить?

Ничего нового. Сплошные преувеличения. Ну да, муж и в самом деле не умеет ничего, кроме как сделать бутерброд, но дети-то вполне самостоятельные, дочке семнадцать, сыну — пятнадцать, могли бы сбегать в магазин, купить что-нибудь, да хоть творогу и сметаны, сырники налепить и поджарить — невелико искусство. Картошку почистить и сварить — тоже много умения не нужно. Макароны сварить или гречку. И не такая уж у матери «старость лет», всего семьдесят. И ехать нужно не через весь город, мать живет в трех остановках на метро. «Я больше не могу, — пронеслась в голове предательская мысль. — Меня все достало».

К восьми вечера удалось наметить двух перспективных персонажей. Одного из них опросить не удалось, и о нем благополучно забыли, второго, учительницу истории, следовало опросить пов­торно.

— Коля, бегом! — скомандовала Ольга Алексеевна. — Ноги в руки — и вперед. Время пока позволяет. Созвонись с учительницей и поезжай, а мы с Виктором пока еще покумекаем. Про красный «Москвич» спросить не забудь, вдруг она его видела.

Разин подхватился и исчез. Через какое-то время Ермашова заметила, что Гордеев погрустнел, стал говорить коротко и без всякого выражения.

— Устал? — сочувственно спросила она. — Может, чайку? Или кофе? У меня растворимый, индийский.

Виктор угрюмо кивнул. Ольга Алексеевна включила кипятильник, засунутый в пол-литровую банку с водой. Электрический чайник давно сломался, заняться им все руки не доходили, у хозяйственников пока допросишься — в отставку выйти успеешь. Достала из шкафа сахарницу и ванильные сухари с изюмом. Небогатое угощение, ну так у нее и не ресторан, а кабинет следователя.

— Что приуныл, майор? — сказала она, подавая Гордееву граненый стакан с горячим кофе. — Боишься не справиться с выполнением высокого указания?

Тот отрицательно покачал круглой, почти совсем лысой головой.

— У меня жена — учитель в школе. Русский язык и литература. Представил, как бы она чувствовала себя, если бы оказалась на месте той учительницы, к которой Коля поехал. Я понимаю, указания не обсуждают, их выполняют. Поэтому я не обсуждаю.

— Но переживаешь, — закончила его мысль Ермашова. — Бери сухарики, подкрепи силы. Хочешь по пять капель?

Гордеев кивнул, ни на секунду не задумавшись.

— Давайте.

Она открыла сейф, достала початую бутылку коньяку, плеснула понемногу в оба стакана с кофе. Подумала, что выходит как-то нехорошо: она обращается к операм на «ты», как давно привыкла, не обращая внимания ни на возраст, ни на звания и должности, а они ей выкают. Так было не всегда, конечно, в первые годы работы в следствии молоденькая Оля, носившая тогда другую фамилию, девичью, не осмеливалась тыкать никому, даже своим ровесникам. Но это быстро прошло. Следователь стоит на иерархической лестнице выше сотрудника милиции, оперативника, это аксиома, и нечего тут церемонии разводить. А ведь этот Гордеев с Петровки ненамного моложе ее самой, лет на пять, наверное, а то и меньше.

— На брудершафт, — решительно произнесла Ермашова, поднимая горячий стакан, обжигающий пальцы. — Когда выполняешь невыполнимое, можно забыть о вежливости.

— Согласен.

Виктор быстро отхлебнул кофе с коньяком и затряс головой.

— Блин, кипяток же!

Она рассмеялась и по лицу Гордеева поняла, что ему стало немного полегче.

— Ладно, формальности соблюдены, пошли дальше. Что у нас еще есть?

Ей еще несколько раз звонили из дома: муж интересовался, не нужно ли встретить ее после работы, дети по очереди спрашивали, где лежат ка­кие-то нужные им вещи и можно ли дать кому-то из друзей почитать недавно приобретенный новый сборник «Зарубежный детектив»; мать в очередной раз выговаривала за какой-то промах в ведении хозяйства. «И почему никто не считается с тем, что я на работе? — думала следователь Ермашова. — Никому не приходит в голову, что я сижу здесь не ради собственного удовольствия. И могу быть не одна».

А потом раздался совсем другой звонок.

— Ольга Алексеевна, это Волочаев из РУВД, разыскиваю старшего лейтенанта Разина, он должен быть у вас.

Она растерянно взглянула на Виктора, углубившегося в записи, которые, наверное, успел уже выучить наизусть.

— Разин уехал опрашивать свидетеля. По моему поручению.

— А Гордеев?

— Здесь.

— Трубочку ему передайте, пожалуйста.

Ермашова смотрела на оперативника и видела, как на глазах мрачнеет его лицо, наливается злостью, тяжелой, убийственной. Закончив разговор, Виктор с силой швырнул трубку на аппарат и грузно плюхнулся на стул.

— Что? — с тревогой спросила она.

— Быстрее нас успели, — процедил он сквозь зубы. — Уже подогнали свидетеля, сейчас сюда привезут, прямо к вам в кабинет доставят.

Ольга Алексеевна не стала спрашивать, кто успел и подогнал, она не сомневалась, что под безличной формой глагола скрывались все те же люди, которыми управляли все из того же кабинета «по диагонали».

— Ну, поглядим, кого они нашли и с чем, — сказала она успокаивающим тоном. — Даже любопытно: они думают так же, как и мы, в том же направлении, или придумали что-то оригинальное и свежее.

— А мне вот нисколечко не любопытно, — резко ответил Гордеев. — Я на сто процентов уверен, что нам сейчас предъявят чьи-то воспоминания о каком-то мужчине, который ездит на красном «Москвиче» и встречал Аллу Муляр после школы. И даже расскажут, что она садилась к нему в машину. Может, даже имя назовут, сошлются на Аллу, которая якобы рассказывала, что у нее есть взрослый поклонник по имени Василий Петров. Или Петр Васильев. Там такие мастера есть, которые обычному человеку любые воспоминания обеспечат. Подскажут, напомнят, наводящий вопрос зададут, похвалят в нужный момент. Ребенку много надо ли? Да он за поощрение солидных дядей из органов мать родную продаст.

— То есть ты уверен, что сейчас сюда привезут именно ребенка?

— Уверен. Ребенка с родителями. Ну, или с одним родителем.

— Не учителя? И не шахматиста?

— Найти шахматистов у них времени не было, мы вчера и сегодня по ним не работали, даже списки не показывали, сосредоточились на гостях Смелянских. По учителям та же хрень: нам сразу дали понять, что отрабатывать нужно Смелянских и их окружение, поэтому информацию по учителям мальчика они взяли, а по учителям девочки — нет.

— А одноклассники? Тоже взяли только по мальчику?

— Материалы по одноклассникам запросили все. Для первоначального ознакомления. Ознакомились и выдвинули версию о похищении Сергея Смелянского как наиболее перспективную. Но это я говорю только о том, что происходило в моем присутствии. Коля сегодня полдня провел в обществе привлеченного сотрудника, опрашивал свидетелей.

Ольга Алексеевна задумчиво покивала, рассматривая кольца сигаретного дыма, которые мастерски выпускала из губ.

— Ну да. Мы не знаем, о чем Коля ему рассказывал и какие материалы показывал. А поскольку Коля у нас совсем молодой и пока не очень опытный, то поделиться он мог чем угодно. Ладно, Виктор, нечего волосы на себе рвать. Меня другое беспокоит. Я готова согласиться, что нам сейчас предъявят подростка, скорее всего, девочку, одноклассницу Аллы Муляр. Но что она нам даст? Вернее, кого? Хорошо, если какого-то неизвестного мужчину, пусть даже с именем. А если она начнет катить бочку на кого-то из учителей? Тем, кто поработал с этой девочкой-свидетельницей, чужие судьбы до лампочки, им нужно решить свои задачи любыми средствами и отчитаться перед руководством. Как подумаю, что потом будет с этим несчастным учителем, которого использовали втемную, чтобы обеспечить возбуждение дела… Слухи, сплетни, косые взгляды. Даже если напечатать опровержение в «Правде» жирным шрифтом на первой странице, все равно последствий не избежать. Из этой школы его «попросят», в другую вряд ли возьмут, ведь в анкетах он обязан будет отвечать на вопрос, не привлекался ли к уголовной ответственности. Да, привлекался. А тот факт, что дело потом прекратили, потому что никакого преступления на самом деле не было, никого интересовать не будет. Дело было? Было. Всё. Точка. Да еще по такой статье, что с профессией человеку придется распрощаться. За что его так, а, Виктор? Почему он должен жертвовать своей жизнью, своей судьбой, репутацией? Во имя чего?

— Может, еще обойдется, — вяло отозвался Гордеев. — Придет девочка, расскажет про дяденьку на красном «Москвиче», подошьем сюда показания свидетеля, который видел Смелянского и Муляр разговаривающими с мужчинами из красного «Москвича». Ты Колю Разина давно знаешь?

— Ну… — Ермашова задумалась. — Сколько он работает на Пресне, столько и знаю. Года три-четыре, наверное.

— Он честно работает?

Она удивилась. Странный вопрос. Милиция всегда работает честно, насколько ей было известно. Иногда халатно, иногда халтурно, иногда ленятся и о чем-то забывают, иногда совершают глупости и ошибки, в общем, как все люди. Но назвать работу милиции нечестной у следователя Ермашовой пока что повода не бывало. Хотя чужая душа, как говорят, — потемки, и уж для этой мысли поводов в жизни Ольги Алексеевны было более чем достаточно.

— Ты имеешь в виду… — осторожно начала она и не договорила, бросила фразу на середине.

— Да, — кивнул Виктор, который, похоже, ничуть не сомневался в том, что правильно ее понял. — Он нам учителя не принесет на блюдечке с голубой каемочкой? У него хватит совести?

— Хватит. Уверена, что такую подлость Коля не сделает. Он будет стараться максимально приблизить все к действительности. Да и вряд ли он сможет внушить взрослой женщине, учительнице, то, чего совсем не было. Все-таки Разин и учитель истории — это одна песня, а офицер КГБ и девочка-подросток — совсем другая. Разные весовые категории.

— Ну да, ну да… Просто я вдруг подумал, что нам сейчас расскажут про какого-нибудь учителя, а потом вернется Коля и будет говорить то же самое. Не зря ведь промелькнула информация, что Алла влюбляется то в актера, то в старшеклассника, то в учителя. Значит, хотя бы один факт был. А если, не дай бог, у этого учителя и в самом деле есть красный «Москвич»? Что нам с этим потом делать? Доказывать, что он невиновен? Вместо того, чтобы искать детей? Знаешь, я иногда перестаю понимать, в каком мире мы живем. Вот вроде бы я нормально служу, делаю какое-то полезное дело, нахожу пропавших или скрывшихся, иногда даже благодарность от родных получаю. Редко, конечно, но случается. Все ясно и понятно: где зло, где добро, где злодей, где жертва, где сказать, где промолчать. А потом вдруг случается какая-то фигня, и все становится с ног на голову. К тебе приходят уполномоченные люди и говорят, что ты ничего не понимаешь в государственных делах и поступать нужно не так, как ты привык, а принципиально иначе. И ты как тупой козел идешь у них на поводу и делаешь, что они велят. При этом чувствуешь себя подлым предателем и одновременно понимаешь, что должен чувствовать себя героем, радеющим о благе государства. Как так может быть?

— Не страдай, — сухо сказала Ермашова. — Мир, в котором мы живем, устроен так, как устроен, и нам его не переделать. У тебя есть данные той учительницы, к которой Разин поехал?

— Конечно.

— Ну так позвони туда. Может, Коля еще у нее. Звони, не тяни, нам вот-вот свидетеля привезут.

***

Ему повезло, Разин еще не уехал от свидетель­ницы.

— Есть что-нибудь? — осторожно спросил Гор­деев.

— Можно считать, что ничего, — уныло ответил старший лейтенант.

— А красный «Москвич»?

— Нет.

— Ну и хорошо, — непроизвольно вырвалось у Виктора.

— Не понял…

— Возвращайся сюда, нам сейчас свидетеля доставят.

— Кого?

— Понятия не имею. Давай быстрее.

Он положил трубку и вопросительно взглянул на Ермашову.

— Можно еще один звонок сделать? Это по ­службе.

— Валяй, — кивнула она, закуривая новую сигарету.

Ольга Алексеевна не стала спрашивать: «А что сказал Коля?» По явному облегчению, разлившемуся по лицу майора Гордеева, ей без всяких слов стало все понятно. Во всяком случае, именно так решил Виктор, когда не услышал вполне ожидаемого в подобной ситуации вопроса.

Он снова схватился за телефон и набрал домашний номер Леонида Череменина.

— Надежда Ростиславовна, вечер добрый, это Гордеев.

— Добрый. А Леня в командировке. Сегодня прямо с работы поехал в аэропорт.

— Я знаю. Он будет вам звонить?

— Обещал, — усмехнулась Лёнина жена. — Что-нибудь передать?

— Попросите его связаться со мной, хорошо? Это не очень срочно, но важно.

— Конечно, Виктор, я передам.

Гордеев почувствовал, что злость, охватившая его при разговоре с Волочаевым из РУВД, понемногу улеглась, и снова пробудилось чисто профессиональное любопытство. Вот сейчас привезут какого-то «свидетеля», который начнет что-то там рассказывать. Ермашова будет слушать, а он, Виктор Гордеев, станет наблюдать. И не за самим свидетелем, а за теми, кто приедет вместе с ним. Почему-то Гордеев был совершенно уверен, что привезут именно девочку с родителями. Вот на родителей он и посмотрит. Пристально. Внимательно. Интересно, сможет ли он определить, как именно и в каких моментах с ребенком поработали специально обученные люди?

***

Геннадий Синицын в бога не верил. Но сейчас, присев на лежащее на обочине бревно, мысленно перекрестился. Группа, прибывшая из райцентра, была малочисленной, народу не хватало, и его привлекли для задержания. Сначала, конечно, провели аккуратную разведку, убедились, что у бабки Лихачевой и впрямь что-то неладное творится, а уж потом позвонили участковому, который к тому моменту успел вернуться домой, поужинать и теперь мирно сидел перед телевизором в обществе любимой супруги Ниночки.

— Ну-ка бегом в отдел, — скомандовал по телефону начальник поселкового отдела милиции. — Поедешь с райцентровскими на задержание, у них людей не хватает.

«Выходит, я был прав. А может, случайно угадал», — думал Геннадий, лихорадочно натягивая старые джинсы и толстый теплый свитер, связанный тещей. Идти на задержание в милицейской форме — верх глупости, одежда для такого случая должна быть удобной и не сковывающей движений, чтобы и бежать легко было, и прием провести, да и в грязь упасть не страшно. Вскочил на свой мотоцикл, метнулся в отдел, взял из сейфа пистолет, выслушал короткий инструктаж. Потом выдвинулись в сторону окраины, где проживала Клавдия Степановна Лихачева.

Дальше все происходило очень быстро и до странности тихо. Обошлось всего одним выстрелом, который произвел засевший в бабкином сарае бандит из пистолета, использованного, судя по всему, во время разбойного нападения в Тульской области. Второй бандит вообще не оказал никакого сопротивления, ибо был в стельку пьян. Вроде и не страшно получилось, а адреналина у Гены выделилось столько, что ноги дрожали и сердце выскакивало из груди. Лампочка в сарае слабенькая, и как следует разглядеть лица бабкиных гостей Синицын в суматохе не сумел, так что и не был уверен, что задержали именно тех деятелей, на которых указывалось в ориентировке. Теперь, когда все осталось позади, он ругал себя за то, что действовал не по инструкции, передал информацию в райцентр «мимо» своего непосредственного начальника, не поставив в известность никого, кроме оперативника из их отделения. За это придется получить по самые уши. Начальник пока молчал, не стал при дмитровских операх разнос устраивать, но все впереди, это Гена Синицын хорошо понимал и никаких иллюзий не питал. Все было ясно уже по тону, которым начальник отдал по телефону распоряжение присоединиться к группе, выехавшей на задержание.

Он сидел на бревнышке, вытянув длинные ноги. Мышцы еще помнили прыжок, которым он, старший лейтенант Синицын, сбил с ног вооруженного преступника. Хороший получился прыжок, мощный, высокий, с большой дальностью, молниеносный. Задержанных вывели из сарая в наручниках, запихнули в спецперевозку, ждали следователя, чтобы провести обыск в сарае и в доме. К Геннадию подошел Саня Оверкин, местный опер, из их отдела.

— Дурак я был, что тебя не послушал, — вздохнул Саня.

— Дурак, — согласился Синицын. — Мы бы с тобой вдвоем их спокойно взяли. Без всяких районных. Теперь все лавры им достанутся. А нас с тобой только в карточке отметят в графе «раскрыто с привлечением». Опять мимо премии пролетим.

— Но ты тоже жук тот еще, — в голосе Сани послышалась обида. — Чуть что — сразу в район звонить. Можно подумать, они умнее нас. Надо было уговорить меня, убедить.

— Так ты ж меня послал сразу, — засмеялся Геннадий. — Забыл уже? Я тебе про Лихачеву и ее сына, про ориентировку, про беглого, который с этим сыном в одной зоне чалился, а ты мне что? Ты сказал, что у меня мания величия и что я сплю и вижу, как бы побыстрее из участковых в розыск перебраться. Ленивый ты, Санька, и футбол любишь больше, чем свою работу.

— При чем тут футбол-то? — вспыхнул Саня.

— Когда ты меня послал, я сразу в газетку сегодняшнюю заглянул, в самый конец, где телепрограммку печатают. И сразу все понял.

— Понял он, — пробурчал оперативник. — Между прочим, приличные мужики расписание матчей наизусть помнят на месяц вперед, а не в программу заглядывают.

— Так я же лыжник, мне зимние виды спорта больше по душе. Вот про хоккей — да, все помню наизусть. А футбол — это не мое. Слушай, а кого мы сейчас взяли-то? Тех, с Тульского разбоя?

— Их, голубчиков. Районские пошли в дом бабку Лихачеву трясти: кто их ей сосватал, кто денег дал, какие вещи при них были, что хранилось в доме. Ну, сам знаешь.

Геннадий помолчал, обдумывая неожиданно пришедшую в голову мысль.

— Знаешь, — неторопливо заговорил он, — Лихачева пенсию получала девяносто рублей.

— И чего?

— Ничего. Большая пенсия-то. Значит, когда она работала, зарплата тоже была немаленькой. Я проверил, она всю жизнь на механическом заводе отпахала, высшего образования нет, значит, не ИТР, а просто рабочая. Получается, она очень хорошо работала. Наверное, даже на Доске почета висела.

— И что с того? — не понимал Саня. — Хочешь сказать, что раз на Доске висела, так не может укрывать беглых бандюков? Думаешь, она вся такая белая и пушистая, сынок попросил приютить товарищей, которым негде жить, а о том, что они злодеи, ни сном ни духом не ведала?

Синицын покачал головой, поерзал на жестком бревне.

— Да нет, Саня, я о другом. Пенсионерка, передовик производства в прошлом. Ну, характер не конфетный, но в целом-то человек достойный. Так все и думали. Кто ее в чем заподозрит? Дом стоит на отшибе, ближайшие соседи — насквозь проспиртованная семейка, им вообще все до фонаря, если к ним на участок слон забредет — не заметят.

— Думаешь, эти гости у нее не первые?

— А ты сам прикинь. Вот, допустим, к тебе, Александру Оверкину, приличному во всех отношениях человеку, приходит старый знакомый и просит дать приют двум уголовникам. Сколько этому знакомому нужно будет времени, чтобы тебя уговорить?

— Жизни не хватит, — усмехнулся Саня.

— Но если допустить, что он все-таки тебя уговорил, то через какое время ты согласился бы?

— Ну… — Оверкин призадумался. — Дня три-четыре пришлось бы ему потратить, чтобы меня уломать. И то только если аргументы были бы уж очень убедительными.

— Вот. А Дмитрий Лихачев уговорил свою мамашу за девять минут. И не глаза в глаза, а по телефону. Значит, тот разговор у них был далеко не в первый раз. Похоже, у сына с матерью налаженный сервисный центр по обслуживанию беглецов. А может, и барыг.

Оверкин почесал подбородок, неодобрительно глянул на Гену.

— Ну иди, расскажи районским, какой ты умный. Может, в справку попадешь.

— Ты считаешь, что я не прав?

— Да фиг знает… Какая тебе разница, что я считаю? Иди, выслужись, ты же об этом мечтаешь. Или ты следака ждешь, чтоб уж точно в яблочко попасть?

Синицын резко поднялся на ноги. Теперь он возвышался над оперативником почти на голову.

— Саня, нам с тобой делить нечего, — жестко проговорил он. — Хочешь меня унизить, отомстить за твою же собственную лень? Злишься, что от футбола оторвали? Завидуешь, что «спасибо» сказали мне, а не тебе? Я к тебе первому пришел, первому сказал, так что заткни свой гонор куда подальше. Район подключился, когда ты сам отказался, тебе же телик дороже. Кто мне про манию величия говорил? Кто Эркюлем Холмсом обзывал? Не ты?

— А кто должен отвечать за работу с населением, не ты? — огрызнулся Оверкин. — Вот пойди и отчитайся, как так могло получиться, что у тебя под носом какая-то трухлявая пенсионерка укрывает у себя преступников, а может, и краденое берет на передержку. И посмотрим еще, кого из нас назовут ленивым и бестолковым. Иди-иди, получай свои пирожки с гвоздями, принципиальный ты мой.

Саня прав. Участковый Синицын не мог не признать, что по долгу службы должен был давно заметить нелады с Клавдией Лихачевой, если таковые имелись. Это его поляна, его обязанность. А он проглядел. Упустил.

Геннадий собрался было предложить оперативнику мировую, мол, в райцентр обратился по совету Оверкина, которому информация о гражданке Лихачевой тоже показалась настораживающей, но не успел. Из сарая вышел один из тех ребят, что приехали из Дмитрова, держа в руках какие-то вещи. Синицын и Оверкин подошли поближе.

Пальто в черно-желтую клетку, вязаная шерстяная шапочка, темно-синяя, с небольшим сине-голубым помпончиком, серая плиссированная юбка.

Геннадий помертвел. Это были вещи, перечисленные в последней ориентировке на пропавших подростков. «Может, не они? — пробежала в голове трусливая, полная надежды мысль. — Может, просто похожи? Темно, видно плохо, я мог ошибиться с цветом, мог неправильно запомнить…»

***

— Ты все-таки сделала это. — Тихий голос Олега дрожал от переполнявшей его ярости. — Как ты могла? Зачем, Таня? Ну зачем?

Когда Татьяна Муляр сказала оперативникам, что не собирается скрывать от мужа свой поход в милицию, она не лгала. Призналась сразу же, едва Олег вернулся с работы. Ей не в чем было каяться, она считала себя абсолютно правой и никак не могла взять в толк, почему муж этого не понимает.

— У нас пропал ребенок. Нам задают вопросы. Мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы на эти вопросы ответить четко, полно и правдиво. Мы не имеем права скрывать информацию, которая может оказаться решающей для поисков Аленки.

Татьяна старалась говорить медленно, с паузами. Ей отчего-то казалось, что Олег не может понять логику ее поступков просто потому, что она плохо объяснила. Эти аргументы она повторяла уже в третий или четвертый раз, но муж все равно не соглашался с ее доводами.

— Какая решающая информация? Ты о чем во­обще?

— Если Аленку и Сережу хотели похитить, к этому должны были готовиться. Им пришлось долго следить за нами и за Смелянскими, чтобы точно установить, когда и где дети остаются без надзора. Им нужно было досконально изучить все расписание родителей. Поэтому они могли следить и за мной, и за тобой, и за Леной и Володей, и за детьми. Ты должен был изо всех сил стараться вспомнить, где ты бывал в эти дни и кого видел, а ты вместо этого врал милиции и скрывал, что встречался с Валькой. Неужели это непонятно?

Олег устало опустился на стул, сгорбился, обхватил голову руками.

— Таня, Таня… — вздохнул он. — Ты что, всерьез веришь в эти бредни? Да кому нужно похищать Аленку и Сережу?

— Я не знаю кому. Но раз милиционеры спрашивают, значит, им нужно это знать. Им виднее, они профессионалы, они знают, что делают. Видимо, у них есть основания что-то подозревать.

— Милиционеры? — усмехнулся Олег. — Танюша, нельзя в твоем возрасте быть такой наивной.

— При чем тут…

— При том, что с ними приходил комитетчик. Думаешь, зачем? С каких это пор КГБ интересуется пропавшими подростками?

— Какой комитетчик? — растерялась Татьяна. — С чего ты взял? У нас были только люди из ми­лиции.

— Да? А ты видела их документы?

— Видела. Тот лысый крепыш показывал мне удостоверение, когда в первый раз приходил, в субботу еще. Второй тоже представился, он из ОБХСС, они проверяют, не захотел ли кто-то свести счеты с Ленкой из-за ее деятельности в торговле.

— А тот, который все время молчал и стоял в сторонке? Это типичная манера комитетчиков, которые не хотят светиться. Он не ради Аленки явился к нам. Ему нужен был я, чтобы через меня достать Валю и всех тех, кто с ним связан. Теперь ты понимаешь, что натворила?

— Ничего я не натворила! — взвилась Татьяна. — У меня дочь пропала! У нас с тобой! И если есть хоть что-нибудь, хоть малая крупица того, что может помочь ее скорее найти, я добуду эту крупицу, даже если потом пересажают всех твоих друзей! Мне плевать на Вальку с его диссидентскими статейками, у меня дочь…

Она задохнулась от собственного крика и в отчаянии схватилась руками за горло. Олег встал, шагнул к ней, обнял и крепко прижал к себе.

— Танечка, Танюша моя, — негромко заговорил он, — не было никакого заранее подготовленного похищения, это все сказки, придуманные для того, чтобы оправдать расспросы о том, где каждый из нас был и что делал. Как же ты не поймешь? Твой поход в милицию ничем не поможет, поверь мне. Они тебя обманули, обвели вокруг пальца, подло воспользовались твоими материнскими чувствами, потому что знали, что ради ребенка любая мать пойдет на что угодно. Для поисков Аленки и Сережи твоя информация совершенно бесполезна, а вот для того, чтобы закончить разгром Валькиной группы, очень даже пригодится.

— Нелюди. Какие же они нелюди, — всхлипывала Татьяна, уткнувшись в плечо мужа. — Сыграть на чужом горе, чтобы поймать каких-то несчастных безвредных антисоветчиков, не сделавших ничего плохого… И ты тоже… Зачем ты вообще в это ввязываешься? Встречаешься с Валентином, рассказываешь ему, кто что думает и говорит. А если тебя тоже посадят? Ради чего ты так рискуешь?

— Ради правды. Ради свободы.

— Какой свободы? Свободы от чего?

— Просто свободы. Свободы думать и говорить, а не задыхаться в этом бессмысленном ужасном театре, где все смотрят бездарный спектакль и громко аплодируют, делая вид, что всем ужасно нравится. Ты считаешь, что это не стоит жертв? Ты всегда знала, что я думаю на самом деле, и ты знала, что я общаюсь с Валей и что он пишет статьи. И тебя ведь это никогда не коробило.

— Но я не знала, что эти статьи печатают! Я не знала, что вы ходите по грани, что-то такое издаете подпольное и вас всех могут посадить!

— Какой смысл злобно обсуждать проблемы между собой, если не делать ничего для их решения? Посмотри сама, в какой ситуации мы все оказались: девяносто пять процентов населения страны не верят в то, что им пытаются внушить остальные пять процентов, засевшие в высоких кабинетах и разжиревшие на благах и пайках. Но эти девяносто пять процентов уверены, что изменить ничего нельзя, потому что система крепка и устойчива. Эти девяносто пять процентов не знают, как их на самом деле много, не понимают, что они — подавляющее большинство, и потому они не верят в собственные силы. Если такие, как Валька и его группа, тоже будут молчать и зубоскалить исключительно по углам в своей тусовке, ничего никогда не изменится. Кремлевские старцы так и будут диктовать всем нам, как думать, что делать, что говорить, какие книги читать, какую музыку слушать. В нашей стране меньшинство руководит большинством. Тебя это не смущает?

Татьяна подняла голову, вытерла лицо рукавом халата, отступила на шаг. Голова кружилась, ноги не слушались, пришлось ухватиться за спинку стула.

— Ты хочешь, чтобы была демократия, да? — зло спросила она.

— Да. И я, и огромное количество других людей хотят, чтобы была настоящая демократия, истинная, а не на бумажке. Чтобы мы могли выбирать, где жить, как жить, работать или нет, любить или ненавидеть. У нас должно быть право выбора. А нас этого права лишили, как, впрочем, и множества других прав.

— И ты свято веришь в то, что можно что-то изменить?

— Верю, — кивнул Олег.

— И что будет, когда все изменится и настанет царство демократии и свободного выбора? Вот вы добились своего, народ проснулся, начались изменения. Что дальше? Ты знаешь? А я тебе расскажу, как все будет.

Ей удалось наконец справиться с собственным телом. Ноги стояли на полу более уверенно, и Татьяна смогла дойти до дивана и присесть, привалившись боком к подлокотнику. Олег повернул стул, уселся лицом к жене.

— И как же? — с интересом спросил он.

— А никак. Никак не будет. Пятилетний мальчик очень хочет «Жигули», а когда ему подарят машину, он не будет знать, что с ней делать, потому что видел в своей жизни только игрушечные автомобильчики из цветной пластмассы. Для тебя и тебе подобных выбор — это нечто глобальное, вы хотите выбирать власть, политический порядок, экономическую систему. А как вы собираетесь делать свой выбор? Вы умеете хоть что-нибудь выбирать? Да никто у нас не умеет! Олег, проснись, открой глаза, оглянись по сторонам: из всех нас умение выбирать выкорчевано напрочь. За многие десятилетия мы привыкли жить по принципу «жри, что дают, и благодари, что вообще дали». Так жили наши родители и так воспитали нас. Мы не можем выбрать даже элементарного. Мы не умеем. Вот есть детская поликлиника, она обслуживает определенный район, район разбит на участки, за каждым участком закреплен определенный педиатр. И хоть в лепешку разбейся — другого педиатра тебе не дадут. Он может быть плохим врачом, он может по каким-то причинам не нравиться родителям или ребенку, он может ничего не понимать в той конкретной болезни, которой страдает твой ребенок, но кого это интересует? Есть заведенный порядок, и изменить его невозможно. Я не могу выбрать врача для себя или своего ребенка, я не могу выбрать учителей, даже школу можно выбирать только на территории своего района. Если ты учишься в вузе — не можешь выбрать профессора, у которого хочешь прослушать курс. Ты не можешь выбрать продукты в магазине, потому что доступен всегда только один сорт, который называется «что завезли». И не надо мне рассказывать про плановую экономику и ее недостатки, я все это прекрасно знаю. Дело не в том, что много чего нет, а в том, что мы даже на повседневном бытовом уровне не имеем возможности выбирать. А что происходит с навыком, который не используется? Он утрачивается. Зато приобретается привычка хватать то, что доступно, и побольше, с запасом, потому что завтра и этого может не оказаться. Вот какие мы, эти девяносто пять процентов. А теперь прикинь, что получится, если дать нам свободу выбора. Мы нахапаем первое же, что подвернется под руку или что нам подсунут, оно наверняка окажется неудачным, мы немножко поогорчаемся, решим, что можем выбрать другое, и совершим новую ошибку. Выбирать-то пока еще не научились, а то первое, что мы сгоряча выбрали, воспользовалось нашей растерянностью, и пока мы огорчались и чесали репу, они уже все поле расчистили. Конкурентов убрали. И выбирать опять стало не из чего. Во второй раз мы выберем такое же, если не хуже. Вот и весь итог вашей пламенной борьбы за демократию. Власть большинства хороша тогда, когда народ умеет делать осознанный выбор. Во всем, начиная от главы государства и заканчивая мелким вопросом о том, чем хозяйке мыть посуду. А мы, между прочим, моем посуду хозяйственным мылом и вонючими тряпочками, а не специальными губками и жидкостями, которые приятно пахнут, как нам показывают в заграничном кино. Мы не натренированы на выбор, Олег. У нас выбирательная мышца отсутствует, мы привыкли хотеть и брать то, что дают или что велено. Поэтому я не верю в великий и глубокий смысл диссидентства. Так, интеллектуальное баловство для эстетов. И никто, даже ты, не сможет убедить меня в том, что это баловство может по значимости перевесить поиски нашей дочери.

Она помолчала, уперев взгляд в колени мужа, обтянутые старыми спортивными брюками, в которых Олег ходил дома.

— Я хочу, чтобы ты знал: я не раскаиваюсь в том, что ходила в милицию и рассказала про Валентина. Если для того, чтобы Аленку быстрее вернули домой, нужно будет еще что-нибудь о ком-то рассказать, я не задумаюсь ни на секунду.

Больше в этот вечер они не разговаривали. И даже не были рядом. Олег в комнате шелестел газетами, хотя не понимал ни одного слова и даже буквы складывал с трудом, Татьяна что-то делала на кухне, пытаясь занять себя, чтобы не думать о самом страшном.

Уснуть они тоже не смогли, как, впрочем, и каждую ночь после той среды. Так и лежали, то и дело проваливаясь в короткую мутную дрему, каждый на своем месте: муж — в комнате на диване, жена — на раскладушке в кухне.

***

Звонок из Дмитровского района прервал разговор с одноклассницей Аллы Муляр. Гордеев угадал: с девочкой приехали оба родителя, и пока следователь Ермашова задавала вопросы, Виктор исподтишка внимательно наблюдал за ними. Свидетеля подготовили отлично, и как бы майор Гордеев ни относился к КГБ, он не мог не признать эффективность их работы. Если бы еще эту эффективность направить на настоящую пользу обществу, а не на борьбу с антисоветской агитацией и пропагандой… Нет, КГБ занимается очень нужными и важными вещами, разведкой, контрразведкой, это все на благо Родины, спору нет. И спецподготовка сотрудников на высочайшем уровне. Но, на его взгляд, было бы куда разумнее огромные штаты Пятого управления использовать по другим направлениям деятельности, а не для контроля над умами и разговорами.

Новость об обнаружении вещей, предположительно принадлежащих пропавшей девочке, расстроила. Но в глубине души Гордеев был доволен, что можно больше не выслушивать историю о том, как студент-практикант из педагогического института вел уроки английского и как Алена Муляр в него втрескалась и писала ему записочки. Если вещи нашли в сарае, где отсиживались преступники, подавшиеся в бега после разбойного нападения на инкассатора, который вез зарплату на большой завод, то вряд ли эти вещи положил туда студент из Москвы. То, что удалось вывести из-под удара парня, который наверняка мирно читает книжку перед сном и не ведает о том, какой меч и на каком тоненьком волоске висит над его головой, — это хорошо. А вот то, что детскую одежду нашли рядом с двумя бандитами, один из которых — рецидивист Квасков, это плохо. Очень.

Малолетнюю свидетельницу и ее родителей сразу же отпустили.

— Поедешь? — спросил Гордеев, обращаясь к Ермашовой.

Та покачала головой.

— Не могу. Это область, а не район Москвы, а у меня на руках нет возбужденного дела. Так что я никто.

— А если в рамках доследственной проверки? — с надеждой спросил Коля Разин.

— Это ваша работа, мальчики, вы опера. Чтобы мне выехать в область на место обнаружения предположительных улик, да еще без возбужденного дела, нужно прямое указание руководства. А где я вам возьму такое указание? Время-то, — она посмотрела на часы, — начало одиннадцатого. То есть я, конечно, могу поехать, но местный следователь быстро укажет мне на мое законное место. Хорошо, если просто разозлится, а то ведь и телегу накатает. Так что вы поезжайте, но держите меня в курсе, ладно? Мне к десяти утра нужно выдать результат. Я телефон возле кровати поставлю, звоните в любое время.

Для поездки в поселок Канавино Дмитровского района, куда доставили задержанных, им выделили дежурную машину. Гордеев позвонил жене, Разин — матери, предупредили, что ночевать не придут. В дороге Николай подремывал, устроившись на заднем сиденье, а Виктор болтал с милиционером-водителем, чтобы заглушить отчаянную тревогу. За годы работы в отделе розыска ему не один раз приходилось сталкиваться с тем, что пропавшего человека находили мертвым, но когда дети… С этим майор Гордеев не сумел ни свыкнуться, ни примириться. «Может быть, девочка все-таки жива, — думал он. — Найденная одежда ни о чем пока не говорит. Это может быть вообще не ее одежда. Мало ли клетчатых пальто носят наши подростки! Пройдись по магазинам — кругом висит одно и то же. Конечно, одно пальто — это ни о чем, но цвет шапочки, цвет юбочки… Но все равно, даже если это вещи Аллы Муляр, она может оказаться живой. Не очень здоровой, не вполне невредимой, но все-таки живой, а это самое главное».

В канавинском отделении милиции их встретили начальник и местный участковый. Все остальные находились на месте задержания преступников, в доме и на участке гражданки Лихачевой, где дежурный следователь проводил обыск жилого помещения и сарая.

— Мне бы вещи посмотреть, — прямо с порога попросил Гордеев. — Там есть особые приметы. Нужно как можно быстрее определить, принадлежат ли они нашей пропавшей.

— Синицын, отвези товарища майора, — скомандовал начальник отделения.

Участковый, высоченный жилистый мужчина с длинным костистым лицом, кивнул и повел Виктора на улицу, где стоял мотоцикл. Дорога заняла всего несколько минут, но Гордеев успел основательно промокнуть под холодным осенним дождем. Обыск был в самом разгаре: следователь сидел за столом в горнице и неторопливо описывал предметы, найденные у Лихачевой в разных потайных местах. Хозяйка, Клавдия Степановна, сидела здесь же, в сторонке. Злые глаза, поджатые тонкие губы, на лице выражение упрямой непреклонности.

Найденная детская одежда, к счастью, еще не была упакована криминалистом, и лежала рядом с теми вещами задержанных, которые обнаружили в сарае. Виктор осторожно развернул пальто и осмотрел правый карман. «Алена вместе с подружками полезла через дыру в заборе, зацепилась за что-то и порвала пальто. Справа, рядом с карманом. Заштопала так, что под лупой не разглядеть. Золотые ручки у девочки! И ведь нитками двух цветов штопала, черными и желтыми, чтобы рисунок не нарушить», — рассказывала учительница домоводства.

Да, все верно. Вот она, искусная аккуратная штопка. Если не знать, что и где искать, — ни за что не найти, это правда.

Одна надежда рухнула: пальто принадлежит Алле Муляр. Но оставалась вторая, самая главная.

— Что говорят задержанные? — спросил Гордеев у оперативника из Дмитровского райотдела. — Чьи это вещи?

— Ничего не сказали. Но мы особо и не спрашивали, сразу в Тулу позвонили, их опера уже выехали, утром будут здесь. Просили нас про разбой разговоров не вести, они сами хотят. И Лихачеву просили пока не трогать, у них какие-то зацепки по ней есть.

Гордеев пожал плечами. Раскручивать надо сразу, пока фигурант не пришел в себя, трясти, бомбардировать вопросами, использовать его растерянность. Это азы. Зачем давать преступнику время успокоиться, все обдумать, выстроить систему аргументов, сочинить лживые объяснения? Наверное, у ребят из Тулы есть свои соображения. Оперативно-тактические.

— Я понял. Но мне придется побеседовать с задержанными о детских вещах. Про разбой спрашивать не буду, но у меня пропавшая девочка, это ее одежда. Так что не взыщите.

— Да не вопрос, — равнодушно ответил один из оперов. — Если что — с тульскими сам будешь объясняться. Эти деятели, оказывается, в Туле сбежали при задержании, так что на них много чего есть. Опера, видно, боятся, что мы напортим им расклад. С Квасковым можешь поговорить, а второй, Хвощев, никуда не годится, лыка не вяжет. Ну, к приезду тульских как раз оклемается.

Участковый Синицын повез Гордеева назад, в поселковое отделение.

— Гена, это ты обратил внимание на детские вещи? — спросил Виктор, трясясь в коляске по ­ухабам.

— Я, — коротко ответил Синицын.

— По ориентировке?

— Ну да. А что?

— А злодеев кто нашел? Тоже ты?

— Ну, вроде как…

— Специально искал?

— Да нет, чисто случайно. Наводку дали, что Лихачева слишком много продуктов покупает, решил проверить, что и как. Смотрю — и правда, варит, как на роту солдат, а никаких признаков гостей в доме нет, и скотину она не держит. Потом еще кое-что приметил. И ориентировку вспомнил. Этот Квасков с сыном Лихачевой в одной зоне в одно и то же время срок мотал. Если честно, я сперва подумал как раз насчет пропавших подростков, потому что Лихачева уж очень много конфет покупала. Про подростков-то я хорошо помнил, ориентировка совсем свежая. А когда узнал, в какой зоне ее сын сидел, тогда и понял, что ошибся.

— Выходит, что не ошибся, — вздохнул Гордеев. — Гена, а чужой красный «Москвич» у вас тут не мелькал?

— Не присматривался. На «Москвич» ориентировки не было.

Мотоцикл остановился возле здания, где располагалось отделение милиции, но Виктор не спешил вылезать из коляски.

— Детей увезли из города на красном «Москвиче». Надо бы поспрашивать людей. До утра ждать нельзя, Гена, девочку нужно найти. Понимаю, что ночь уже, но…

— Сделаем, товарищ майор. У нас поселок большой, в центре так вообще почти город, кафе есть, Дом культуры, кинотеатр. Молодежь гуляет порой до самого утра. Конечно, сейчас они уже подвыпившие, но поговорить можно.

— Поговори. И про детей спроси. Вдруг кто-то их видел?

— Само собой.

***

Коля Разин в ожидании возвращения Гордеева мирно пил чай в обществе начальника отделения. Увидев Виктора, вскинул на него вопрошающий взгляд. Гордеев молча кивнул, и лицо Разина сразу помрачнело.

— Коля, займись Хвощевым, попробуй хоть что-то из него вытянуть, — распорядился Виктор. — А мне — Кваскова.

Привели задержанного Кваскова, рослого крепкого мужчину со спокойным лицом и умными глазами. Если бы не многочисленные татуировки на руках, такой на вид мог бы легко сойти за инженера или, к примеру, начальника цеха на каком-нибудь крупном производстве. Гордеев уже ознакомился с его послужным списком и понимал, что Квасков — человек опытный, лишнего на себя не возьмет, но и с очевидным спорить не станет.

— Быстро вы обернулись, — насмешливо произнес рецидивист, глядя Гордееву прямо в глаза. — А где тот, которому я по печени накатил, когда меня взять пытались? До сих пор болеет, что ли? Или побрезговал лично приехать?

— Сотрудники уголовного розыска из Тулы приедут утром, — сухо ответил Виктор. — А я из Москвы, с Петровки.

— Ого! Так я вроде в столице нашей родины ничем не отметился, гражданин начальник. С чего такие почести?

— Пальто в клетку, синяя шапочка, серая юбка. Чьи это вещи, Квасков? Только не надо рассказывать, что вы их взяли вместе с деньгами, которые везли на завод. Так откуда они?

Квасков пожал плечами.

— Девчонка какая-то приблудилась, сказала, что потерялась, попросилась переночевать. А потом ушла куда-то. Мы с Хвощем проснулись, а ее нет.

— Красиво. Давай еще раз попробуем. Что за девочка? Как ее имя? Фамилия? Как выглядела?

Задержанный усмехнулся, на его лице проглядывало даже нечто вроде одобрения.

— Обычная девчонка, лет четырнадцать-пятнадцать, если на глазок, а так-то мы не спрашивали, нам ни к чему было. Фигуристая. Коса толстая, длинная. Сказала, что поссорилась с подружкой. Сама-то она вроде как из Москвы, а подружка у нее здешняя. Вот, значит, в гости приехала, чего-то они там не поделили, рассорились. Ну, девчонка и пошла, куда глаза глядят. Поселка не знает, в первый раз здесь оказалась, вот и забрела невесть куда.

— И что, прямо к вам сарай заявилась? Или сначала к хозяйке в дом постучала?

По лицу Кваскова промелькнула какая-то тень, и Виктор подумал, что эту деталь, вероятно, обдумать не успели. Не ждали такого простого вопроса.

— Вторая попытка провалилась, — констатировал он. — Давай по третьему разу начнем. Так откуда девочка взялась? И где она сейчас? Куда делась?

— Гражданин начальник, я ж ясно сказал: ушла, пока мы спали. Наверное, решила к подружке своей вернуться и помириться. Или домой уехала.

— Без пальто? Без юбки? В одной кофточке и колготках?

— А это уж вы сами у нее спросите. Она мне не докладывала.

Квасков картинно развел руками и скорчил обиженную мину.

— Ладно, поверю для начала. Сколько времени она у вас пробыла? Когда появилась? Когда ушла?

— Так в среду поздно вечером и появилась. А ночью ушла, как я и сказал. Может, у нее с головой не все в порядке, а, гражданин начальник? И правда ведь, без пальто ушла в такой-то холод. Чего вы к вещам-то прицепились? Деньги мои у бабки нашли, утром за мной из Тулы приедут, у них все на мази, законвертуют меня по всем правилам. Что мое — то мое, а чужого мне не надо.

— Твои, значит, деньги? — переспросил Гордеев. — А доля Хвощева где?

— Он на ней спал, на доле своей, — снова усмехнулся Квасков. — Расстаться не мог. Сложил в рюкзак и любовался, а то и оглаживал, как бабу. Рюмку нальет и с рюкзаком чокается. Придурок.

— Что ж ты такого придурка с собой на дело взял, Квасков? Ты же опытный, умелый, в людях должен разбираться. Неужели никого получше не нашлось?

— Который получше, тот с дурна ума накануне в драку ввязался и по кумполу получил так, что на больничке оказался. А у нас дело поставлено было, пришлось брать кого попало, — с досадой произнес Квасков.

Кого попало. Хвощев ранее не судим, хотя приводы бывали неоднократно. Похоже, разбойное нападение в Тульской области — его первый серьезный подвиг. Обалдел от больших денег, пьет, не просыхая… Да уж, выбор явно неудачный. Наверное, тульские опера и вычислили преступников именно потому, что один из них наделал глупостей.

— Вернемся к девочке. Так сколько времени она у вас пробыла?

— Часа три, может, четыре. Я ж не знаю, сколько было времени, когда она ушла. Говорю же: спали мы.

— И сколько килограммов конфет она успела съесть за четыре часа?

Квасков расхохотался искренне, от души, и был в этот момент похож на самого обыкновенного человека, смеющегося вместе с друзьями над веселым анекдотом.

— Кон… конфеты? — заикаясь от смеха, выдавил он. — Это Хвощ! Вот ей-крест, гражданин начальник, это Хвощ их трескает, как семечки. Жить, говорит, не могу без шоколадных конфет, с самого детства мечтал обожраться до отвала. Бабка ему кульками таскала из магазина.

— Бабка таскала, говоришь? Ладно, — покладисто согласился Гордеев. — А Лихачева-то знала, что у вас в сарае девочка прячется?

Судя по реакции, ответ на этот вопрос тоже не был заготовлен. Насчет девочки Квасков все успел придумать, а про хозяйку дома забыл, наверное. Или времени не хватило.

— Не, зачем ей говорить? Беспокойство лишнее. Девчонка и пробыла-то всего ничего. Пришла — ушла. Да и не пряталась она, просто пересиживала. Место незнакомое, деваться некуда.

— Ну да, и с подружкой поссорилась. Чего ж она до утра не дождалась, когда светло и электрички в Москву ходят? Надела бы пальтишко, попрощалась с вами и поехала бы себе. А она, вишь как, посреди ночи сбежала от вас, да полуодетая. Чем же вы ее так напугали, а, Квасков? Приставали к ней, небось? Лапали? Ну, говори!

Теперь на лице Кваскова проступило такое явственное отвращение, такое нескрываемое презрение, что Гордеев понял если не все, то многое.

— Нет, Квасков, ты к ней не приставал, — задумчиво поговорил он, не сводя глаз с лица задержанного. — Я думаю, было вот как. Хвощев оказался действительно придурком. Такие деньжищи увидел впервые в жизни, вот крышу и снесло. Мечтал, наверное, на юг махнуть, на море, сорить купюрами, кругом женщины, рестораны, красота. Ты-то умный, ты понимал, что после большого дела нужно отсидеться в затишке как минимум год, потому что номера купюр в банке переписаны, их после разбоя по всей стране будут отслеживать. Ведь понимал?

— Ну а то, — процедил Квасков.

— Правильно. А Хвощ этого не понимал. Он думал: раз-два — и он в дамках. Он не был готов к тому, что придется податься в бега, скрываться и сидеть тише воды ниже травы, ничего не тратить и вообще не высовываться. Он себе уже примечтал всяческую красоту и роскошь, а тут такое… Начал истерить. Ведь начал?

— Ну, — кивнул задержанный.

— И запил по-черному. Скучно ему стало. Такие деньги под боком, а он вынужден сидеть в сарае у бабки и света белого не видеть. Вот тут и пришла ему в голову мысль развлечься. С малолеткой. Чтобы хоть как-то скрасить унылое существование.

Квасков угрюмо молчал, но слушал внимательно.

— Тебе эта идея не понравилась, — неторопливо продолжал Гордеев. — Ты ж настоящий мужик, ты такое свинство не одобряешь. Наверное, ты предлагал ему обычную дорожную шлюху, раз уж так приперло, но Хвощ уперся. Кстати, а чего он так уперся? Педофил, что ли?

— Дурак он, а не педофил. Чмо бессмысленное, — с отвращением словно выплюнул Квасков. — Вбил себе в голову, что с малолеткой это все равно как на «Феррари» прокатиться. Деньги есть, а удовольствий нет. Вот и потащило его.

— Ясно. Так я и думал. И кому же он заказал привезти девочку? Кто на красном «Москвиче» ездит?

— Э, нет, гражданин начальник, так не пойдет. Никакого красного «Москвича» не знаю, никто никому ничего не заказывал. Девчонка сама пришла. А Хвощ решил попользоваться.

«Значит, тех двоих, кто увез детей, он сдавать не собирается, — подумал Гордеев. — Ладно, с этим разберемся позже. Сейчас самое главное — выяснить, куда делась Алла Муляр».

— Хорошо, договорились. Хвощ решил попользоваться. Что было дальше?

Квасков помолчал, потом вздохнул.

— Как на духу, гражданин начальник: я думал, что смогу это вынести. Хвоща потащило по-серьезному, он разум начал терять. И я подумал, что пусть уж он с девчонкой побалуется, только бы глупостей не наделал, а то ведь спалит нас в три секунды. Сбежит в поселок, доедет до Москвы и там пустится в загул, а у него язык хуже помела, вообще во рту не держится. Если честно, я сто раз уже пожалел, что взял его на дело.

— Понимаю. Я бы тоже озверел, если б мне такой напарник попался. Значит, Хвощев собрался использовать ситуацию и изнасиловать девочку, так?

— Ну… зачем прямо сразу «изнасиловать»? Он хотел по-хорошему. Надеялся ее уговорить.

— В смысле — соблазнить?

— Можно и так сказать. В общем, чтобы по согласию. Водку ей наливал, конфетами угощал.

— А она что?

— Да что? — В голосе Кваскова зазвучало бешенство. — Ничего! Испугалась, плакала. Водку не пила, к конфетам не притронулась. И я понял, что Хвощ уже на все готов. Нет согласия — силой возьмет. А уж когда она зарыдала и сказала, сколько ей лет, я понял, что нужно что-то делать, чтобы до греха не дошло. Бабы — это одна песня, а девочки-малолетки — и песня другая, и статья, и вообще западло.

— Значит, все-таки сказала, что ей двенадцать лет? — уточнил Гордеев.

— Сказала.

— А ты говорил, что не знал…

— Мало ли чего я говорил! Короче, гражданин начальник, я понял, что из ситуации нужно выруливать, но так, чтобы Хвощ окончательно не пошел вразнос. Вот верите: ужом крутился, чтобы его отвлечь и напоить покрепче. Уговаривал, мол, подожди, пусть девчонка обвыкнется, успокоится, а там дело легче пойдет. Верите?

— Верю, — кивнул Гордеев, хотя не верил почти ни одному слову. — Как дальше было?

— В общем, я улучил удобный момент и шепнул ей, чтобы она валила оттуда, из сарая, пока Хвощ не видит. Она и убежала. А куда после этого подалась — не знаю.

В принципе, ничего невероятного в рассказе Кваскова не было, все последовательно, стройно. Но пуговица на поясе серой плиссированной юбочки отсутствует, а петля на поясе надорвана. Похоже, юбку с девочки срывали силой. Значит, не все так благостно, как рассказывает Квасков.

— Чаю хочешь? — предложил Виктор.

Это не было хитростью или обманкой для «создания доверительной атмосферы», это было жесткой необходимостью перевести дух, чтобы не размазать рецидивиста Кваскова по стенке прямо здесь, немедленно и голыми руками. Не заорать на него. Не убить. Не покалечить. Каким бы тренированным ни был Виктор Гордеев, но и у него имелся свой предел выдержки.

Да и кричать нельзя. Бессмысленно. Громким голосом и страшными угрозами можно напугать неопытного новичка, а для таких, как Квасков, демонстрация агрессии выглядит всего лишь слабостью и реальным отсутствием доказательств.

Задержанный от чая не отказался. Гордеев оставил его в кабинете под надзором старшины патрульно-постовой службы, который в данной ситуации выполнял функции конвойного, попросил в дежурке сделать два стакана чаю, а сам вышел на крыльцо и сделал несколько глубоких вдохов. Сырой холодный воздух растекся по легким, в голове немного прояснилось. Вернувшись в помещение, Виктор заглянул в кабинет, где Коля Разин пытался вытащить хоть одно внятное слово из пьяного Хвощева.

— На две секунды выйди, — попросил он.

Коля выглядел измученным и каким-то безразличным. «Устал», — с сочувствием подумал Гордеев.

— Ну, что? Есть что-нибудь?

Разин отрицательно покачал головой.

— Лыка не вяжет. Даже не понимает, о чем я его спрашиваю. Блюет. А я нюхаю. От этого запаха скоро сам блевать начну.

— Возвращай его в камеру, а сам отдохни, поспи, пока я с Квасковым закончу.

— Да какой тут сон, — молодой оперативник вяло махнул рукой. — К дому Лихачевой отправили кинолога с собакой, дежурный следак вызвал, я лучше туда съезжу, помогу девочку искать. Вдруг пригожусь. Твой что говорит?

— Утверждает, что Муляр сама убежала. Если не врет, тогда есть шанс найти, хотя след несвежий, да и дожди шли, так что собака вряд ли сработает.

— Давно? — оживился Коля.

— Что — давно?

— Давно она убежала?

— Квасков говорит, в ночь со среды на четверг.

— Давно, — пригорюнился Разин. — На собаку надежды мало.

— Но есть надежда, что Квасков все-таки врет, и девочка пробыла у них дольше, чем несколько часов. Если хотя бы пару дней, то след посвежее будет.

— А если она не сама убежала, то следа не будет вообще, — медленно проговорил Разин.

Да, если собака не возьмет след снаружи, значит, Аллу Муляр выносили на руках. А это плохо. Очень плохо.

— Ермашовой позвони, скажи, что в самом крайнем случае можно будет возбудиться по сто двадцатой или даже по сто девятнадцатой через пятнад­цатую.

Разин с сомнением посмотрел на Виктора.

— Покушение на развратные действия и на половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости? Мы же девочку еще не нашли, а судя по тому, как описывают ее внешность, со зрелостью там все в порядке…

— На сто двадцать — пятнадцать Квасков уже наговорил, там развратные действия в отношении несовершеннолетнего независимо от половой зрелости, только по возрасту, а дальше видно будет. Пока так. Позвони, она ждет. Пусть хоть поспит спокойно пару часов, зная, что в принципе есть на чем возбудиться, если ничего другого не накопаем.

Гордеев взял два стакана в подстаканниках и понес свежезаваренный чай в кабинет, где его дожидался Квасков. Тот жадно обхватил ладонями мельхиоровый подстаканник, сделал пару глотков, зажмурился от удовольствия.

— Слоник, — протянул он одобрительно, имея в виду дефицитный индийский чай, который продавался в пачках с изображением слона. — Красиво живут менты. Гражданин начальник, а закурить не найдется?

— Не курю.

— У ментов всегда есть, — хмыкнул задержанный. — Для поддержания разговора с преступным элементом.

— Это верно, я тоже в столе пачку держу на такой случай. Но мой кабинет не здесь, а лазить по чужим столам я не приучен.

— Может, у сержанта? — жалобно попросил Квасков. — Ну будьте человеком, гражданин начальник!

Дежуривший в коридоре за дверью сержант добросердечно поделился «Пегасом», и Квасков с наслаждением втянул в себя дым. Гордеев собрался было задать очередной вопрос, но услышал рев мотоцикла. Синицын вернулся! Хорошо бы принес какие-то новости.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и на пороге появилась долговязая фигура в толстом свитере. С непромокаемой накидки, которую Синицын держал в руках, капала вода. Пришлось снова звать сержанта и выходить в коридор.

— Есть, товарищ майор, — возбужденным шепотом сообщил Геннадий. — Красный «Москвич» с тульскими номерами!

О как! Похоже, очень тепло. Почти горячо.

— Точно, что с тульскими? — переспросил Виктор, боясь поверить в удачу.

— Говорит, точно. Свидетель — наш парень, поселковый, специально посмотрел на номер, потому что его сосед давно мечтал о «Москвиче» и именно о красном почему-то. Андреев, свидетель наш, как увидел красный «Москвич», так сразу подумал, что сосед наконец исполнил свою мечту. Глянул на номера — а там буквы не московские и не подмосковные. ТУА. Номера старого образца, белые на черном. На цифры внимания не обратил, а про буквы подумал, что сосед только-только купил подержанную машину из другой области, на учет поставить еще не успел, ездит пока со старыми номерами. На другой день зашел к соседу поздравить с покупочкой, а тот страшно удивился. Не моя, говорит, машина, мне еще подкопить деньжат надо.

— И когда это было?

— Вроде на той неделе.

— В среду?

— Нет, раньше. Андреев сказал, что либо в понедельник, либо во вторник, потому что в среду днем и вечером его вообще в поселке не было. Он работает в Дмитрове, в среду утром уехал туда, после работы остался у друзей с ночевкой, они что-то отмечали. Вернулся только в четверг к вечеру.

— В понедельник или во вторник, — задумчиво повторил Гордеев. — Ладно. Выкрутим. Спасибо тебе, Гена. Ты сейчас отдыхать?

— Какое там! Поеду к поисковой группе, им лишние руки не помешают. Хотя ночью шансов — ноль, темень непроглядная, но с фонарями можно попытаться.

— До утра ждать нельзя, — возразил Гордеев. — Если все очень плохо, то, конечно, и днем найти не поздно, но если девочка еще жива… А такая вероятность есть. Квасков утверждает, что она сбежала. Верить ему нельзя, само собой, но не проверить — преступно и глупо. Сам посуди: стали бы они держать в сарае при себе вещи, если девочку изнасиловали и убили? Хвощев — идиот, но Квасков-то сообразил бы, что улики нужно уничтожить. Раз вещами не озаботились, значит, есть надежда. Следователь наверняка именно так и подумал, потому и кинолога вызвал.

— Вообще-то да, — согласился Синицын.

— Разина с собой прихвати, он в дежурке должен был. Тоже собрался на поиски.

— Сделаю.

Когда Гордеев вернулся в кабинет, Квасков уже допил свой чай, докурил сигарету и сидел со скучающим видом.

— Гражданин начальник, можно мне на боковую? Спать охота, а утром тульские меня в оборот возьмут, опять языком молоть целый день при­дется.

— А ты помолчи, Квасков, отдыхай пока, говорить буду я. И расскажу тебе любопытную историю. Хочешь?

— Отчего ж не послушать хорошего человека, — оскалился в язвительной улыбке Квасков. — Валяйте, гражданин начальник.

— Было вас как минимум трое на том разбое, а возможно, и четверо, — начал Виктор неторопливо, прихлебывая остывший чай.

— Двое нас было! Я и Хвощ, больше никого!

— Не прерывай, слушай молча, Квасков, ты же устал, перетрудился, вот и отдыхай. А у меня работа такая, говорить много приходится. Денег в доме Лихачевой нашли намного больше, чем в сарае. Намного больше, — с нажимом повторил он. — А ты же сам сказал, что деньги — твои. Я сперва подумал было, что это у вас уговор такой был с Хвощем: ему долю поменьше, тебе — побольше, это нормально, потому что дело не он ставил, мозги не он напрягал. Но у честных воров делят по справедливости, не бывает так, чтобы одному подельнику десять процентов, а другому — девяносто. Значит, был кто-то еще, кто свою долю присовокупил к твоей и отдал на хранение Клавдии Степановне Лихачевой. В розыск подали только тебя и Хвощева, значит, третьего пока не установили. Но этот третий вас не бросил в беде, протянул руку помощи. У него есть надежный кореш в Туле, на красном «Москвиче» ездит. Кстати, через этого кореша он и Хвощева нашел, когда ваш запланированный подельник угодил на больничную койку. Находка вышла неудачная, да, Квасков? Косяк, одним словом.

— Брехня, — презрительно протянул Квасков.

— Я тебя не спрашиваю, брехня или нет, я тебе сказку рассказываю, а ты слушай и мотай на ус. Хвощев свои деньги при себе держал, из рук выпустить боялся, Лихачевой не отдал, что, в общем-то, понятно. Кто она ему? Он ее знать не знает. А вдруг стащит, по кусочку будет отламывать? А ты, Квасков, и третий подельник доверили старушке такую огромную сумму. Спрашивается: почему? Ну, с тобой понятно, ты с ее сыном вместе чалился, Дмитрий за нее поручился. Она ведь не в первый раз подобные услуги оказывает, проявила себя человеком надежным, проверенным. А третий? Поверил на слово? Кому? Тебе или Дмитрию Лихачеву? Или вам обоим? Отсюда простой вывод: он тоже ваш сокамерник, на той же зоне сидел. И вычислить его — дело нескольких дней. Ну, это ладно, разбой — не моя забота, я в эту тему соваться не стану. Идем дальше. Лихачев договорился с матерью, и вы у нее поселились. А у третьего своя надежная захованка есть, он там отсиживается и с помощником на красном «Москвиче» вас проведывает то и дело. По ночам, чтобы не светиться. И когда Хвощев начал дурку валять и истерить, ты на него пожаловался. Может, помощи какой попросил. Про желание побаловаться с малолеткой рассказал. Намекнул третьему, что коль уж его корешок так облажался и приискал вам в подельники полного придурка, то исправлять — не твоя забота. И ваш третий решил, что нужно дать Хвощеву, чего ему хочется. Нужно же было как-то его заткнуть, успокоить, а то не ровен час и вправду сбежит и тут же попадется, ума-то бог не дал. И всех вас сдаст. Это, заметь, не я придумал. Это ты сам сказал, Квасков. И вот в среду вечером вам привозят девочку. Пальтишко в клетку, серая юбочка, толстая коса. Во рту кляп, руки связаны. Глаза огромные, перепуганные, в слезах. Хвощев радуется, а ты, Квасков, в ужасе. Твоей мужской натуре это глубоко противно. Трогать детей — выше твоего понимания. Ты поначалу надеялся, что сможешь перетерпеть, все-таки личная безопасность важнее, раз уж сподобился связаться с недоумком вроде Хвоща. Сдерживал его, насколько фантазии хватало, уговаривал, спаивал до обморока. Объяснял, что лучше по согласию, потому что сто девятнадцатая и сто двадцатая — это не сто семнадцатая, и за добровольный секс с малолеткой дадут точно меньше, чем за изнасилование несовершеннолетней. Сколько вы так протянули? Несколько часов? День? Два? Когда Хвощ в конце концов озверел и сорвал с девочки юбку, ты понял, что нужно немедленно что-то предпринимать. Что ты сделал? Упоил его до беспамятства? Ударил так, что он вырубился? Как ты устроил, что Хвощ не помешал тебе развязать девочку и отпустить?

— А Хвощ чего, протрезвел уже? Про юбку вспомнил и сам рассказал?

«Значит, я угадал, — удовлетворенно подумал Виктор Гордеев. — Можно попробовать дожать».

— Не вполне протрезвел, но кое-что уже рассказывает. Так как ты девочку-то выпустил?

— Велел ей ночью парашу в сортир вылить, — пробурчал Квасков, разглядывая татуировки на своих пальцах. — Мы же днем не могли выходить, бабка нам ведро поставила, им и пользовались, а ночью выливали. Вонища, сука, на весь сарай! Хвощ все никак не унимался, вот я и придумал послать девчонку, дескать, дождь, неохота вылезать, пусть сходит, прочувствует свое место, может, станет покладистой.

— И он поверил? Повелся? — Гордеев умело изобразил недоверие.

— Пьяный дурак чему угодно поверит. Потому она и ушла в чем была. Чтобы Хвощ не заподозрил. Я ей шепнул, чтобы бежала через заднюю калитку в сторону леса.

— Надеялся, что она там заблудится?

Квасков молчал, по-прежнему рассматривая буквы на фалангах пальцев.

— Да понятное дело, — продолжал Гордеев, — не в поселок же ее посылать, она через пять минут за вами милицию пришлет. Пусть лучше в лесу потеряется и умрет, ночь ведь, холодно, а она раздетая и местности не знает. Если выберется, все равно ни за что не найдет вас и не сможет рассказать, где была. Привезли на машине в темноте, она от страха и не видела ничего вокруг, убегала тоже в темноте. А не выберется, так и ладно. Странный ты мужик, Квасков: интим с малолеткой — это западло по твоим понятиям, а смерть девочки двенадцати лет — это как? Нормально?

— Не гоните, гражданин начальник, какая смерть девочки? Я ее, наоборот, отпустил, и нечего мне убийство шить.

— Отпустил? — Гордеев чуть повысил голос. — Куда ты ее отпустил? Ночью в темный лес? Знаешь, как это называется в уголовном праве? Убийство с эвентуальным умыслом. Ты, может, и не ставил перед собой цель убить ее, но мог и должен был предвидеть, что девочка двенадцати лет в таких условиях не имеет шансов выжить, однако относился к этому безразлично. Так что сто третью статью тебе организуют в два счета. Ладно, читать мораль тебе не буду, и без меня учителей хватает, а расклад дам. Вот с этого места слушай внимательно. Хвощ пока что полноценных показаний давать не может, он не в кондиции, на простые вопросы еще отвечает, а на те, что посложнее, уже не тянет. Но как протрезвеет — начнет говорить. На текущий момент у нас есть только твоя версия, согласно которой у тебя сначала соучастие в форме пособничества, а потом добровольный отказ. Это вселяет некоторый оптимизм. А что получится, если Хвощев расскажет по-другому? Тогда ты уже не пособник, а полноценный соисполнитель. За пособничество с добровольным отказом можешь вообще ничего не получить, а за соисполнительство точно влепят по самое некуда. А уж если Хвощ признается, что хотел изнасиловать девочку и ты об этом знал и даже собирался поучаствовать, то дела твои совсем кислые. Ты будешь утверждать, что отпустил Аллу, а Хвощев заявит, что она сама сбежала и никакой твоей заслуги в этом нет. Твое слово против его слова. И кому поверят? Ему, ранее не судимому первоходку, или тебе, рецидивисту? К вашему лихому разбойному нападению присовокупят приготовление к изнасилованию несовершеннолетней группой лиц по предварительному сговору, тебя по суду признают особо опасным рецидивистом, наденут на тебя полосатую робу, и будешь коротать дни в поселке Явас, на зоне особого режима. Красота! Единственное, что тебя может спасти в такой ситуации, это сотрудничество со следствием. Кто привез девочку? Кому ты пожаловался на Хвоща? Кого попросил принять меры, чтобы его угомонить? Как его найти?

— Не жаловался я никому, гражданин начальник, я ж сказал: девчонка сама к нам прибилась, с подружкой поссорилась. Больше ничего не знаю.

— Да что ж ты такой упертый, Квасков?! — с досадой воскликнул Гордеев. — Девочку сейчас вся местная милиция ищет. Лес большой, это правда, но раз Алла нигде до сих пор не объявилась, значит, она еще там. И ее обязательно найдут, может, через час, может, завтра, но найдут, потому что даже у самого большого леса есть границы. Может, ее уже нашли и везут сюда. Девочка-то что будет рассказывать? Про подружку? Или про красный «Москвич»? После ее показаний твои признания гроша ломаного стоить не будут.

— Расскажет, что я не давал Хвощу ее трогать и отпустил, — твердо проговорил Квасков и впервые за долгое время посмотрел Гордееву в лицо.

— Вот про это — верю. А мальчик где?

— Откуда я знаю…

Повисла пауза. Квасков снова рассматривал свои руки, а Гордеев выжидал, считая до десяти. «Семь… восемь… девять… Можно!»

— Ответ неправильный, Квасков.

Тот нахмурился, снова поднял глаза.

— Чего? Какой ответ?

— Твой ответ. О каком мальчике я спрашиваю?

— Да не знаю я ничего, гражданин начальник! — взвился Квасков. — Никаких мальчиков не знаю, никаких красных машин, и не было никакого третьего! Все, разговор окончен.

— Если бы не знал, ты бы так и спросил: «Какой мальчик?» Я тебе на этот вопрос целых десять секунд дал. А ты не спросил. Потому что знал. Тебе сказал о нем тот, который девочку привез. Или сама Алена рассказала. Ты что же, думаешь, я тут сижу и из головы все выдумываю? Дети пропали в среду вечером, сегодня уже почти вторник, а мы, по-твоему, без дела сидели и баклуши били, ждали, пока вас с Хвощем из лихачевского сарая вытащат? Мы за это время много чего интересного узнали. Даже установили точное место, где твои подельники машину припарковали и подходящую девочку высматривали. И свидетели есть, не сомневайся. И словесный портрет обоих имеется, и вашего третьего, у которого рыбьи глаза, и его помощника, который за рулем был. Приметы внешности, рост, телосложение, одежда, все зафиксировано. Стояли они в арке и ждали, когда мимо пройдет девочка без взрослых. И дождались, да только она была не одна, а с парнишкой. Их как-то обманули, чем-то приманили, посадили в машину и увезли. Но в Канавино привезли только одну Алену. А куда делся ее друг? По дороге высадили? Спокойно дали уйти или избили и выбросили из машины прямо на ходу?

— Ничего не знаю, гражданин начальник, — упрямо твердил Квасков. — Как я рассказал — так и было, а больше ничего не знаю.

Виктор вдруг почувствовал огромную усталость, которая навалилась гранитной плитой и не давала ни думать, ни говорить. Время между тремя и четырьмя часами ночи — самое тяжелое. Он потер ладонью лоб, потом крепко зажмурился. Обычно помогало. Но не сегодня. В желудке возникла и постепенно усиливалась жгучая резь, расползающаяся в стороны и опоясывающая тело, как ремнем. Гастриты, язвы, колиты — профессиональные недуги всех сыщиков, которым приходится есть что попало и когда удастся.

Может, отпустить Кваскова в камеру? Утром приедут оперативники из Тулы, а он станет выкатывать претензии, что его всю ночь опрашивали, спать не давали, начнет прокурором угрожать… Следователь его допросил сразу после задержания, пока они с Разиным из Москвы добирались, а Гордеев подключился уже по другому эпизоду. Найденная одежда Аллы Муляр давала основания признать сарай домовладения Лихачевой местом преступления, а преступника, задержанного на месте преступления, можно терзать сколь угодно долго сразу после задержания, так что московские опера вроде как в своем праве. Но можно и отпустить.

Нет, нужно дожимать. Квасков — тертый калач, а таких расколоть легче. Неопытный новичок, не знающий досконально, как работает милиция, может упираться до последнего, надеясь, что обойдется, что доказательств не найдут, что поверят на слово, потому что все легавые — тупицы и ничего не стоит обвести их вокруг пальца. Бывалые рецидивисты с иллюзиями не дружат, они все это проходили не один раз и расклад сил понимают правильно. Не зря же говорят, что быстрее всего раскалываются те, кто служил в милиции. Многим этот факт кажется странным и даже невероятным, но сами сотрудники знают, что это логично и объяснимо.

— Ты меня плохо слушаешь, Квасков, — снова заговорил Гордеев. — Я ведь про мальчика спросил не просто так, а потому, что его не нашли. Какие у нас с тобой варианты? Первый: твои приятели мальчика отпустили, и рано или поздно он вернется домой и все расскажет. Ты, наверное, надеешься, что если девочка до сих пор не появилась, то ее уже и в живых нет. Тебя можно понять: без еды, без воды, без теплой одежды, одна в лесу. Не тайга, конечно, но все равно лес большой, а девочка маленькая, городская. Она уже ничего не расскажет. А с мальчиком как быть? Ты к этому мальчику вроде как отношения не имеешь, так что с тебя взятки гладки. Вас с Хвощем он не видел, так что ты спишь спокойно и знаешь, что этот эпизод на тебя не повесят. Но если мальчик заговорит, то двоих мужчин на красном «Москвиче» опишет во всех деталях. И как они выглядели, и как заманили детей в машину, и о чем разговаривали по дороге. Может быть, даже имена ваши называли, поселок упоминали, еще что-нибудь интересное. Следователь сложит два и два, и по эпизоду с мальчиком вы все пойдете в одной упряжке. А ты о таком варианте почему-то совсем не думаешь, хотя должен был бы, ты же разумный человек. Это означает, что у нас с тобой не первый вариант, а второй или третий. Сам прикинешь, или мне продолжать?

— Валяйте, гражданин начальник, говорите, а я послушаю, — с деланой вялостью протянул Квасков. — Интересно базарите. Спать не даете, так хоть байки травите. А мне без разницы, где сидеть, что здесь, что в клетке, все равно сижу.

— Ну, как скажешь. Вариант второй: мальчика избили и выкинули прямо на дорогу. Но его должны были найти уже через несколько минут. Вызвали «Скорую», отвезли в больницу, сообщили в милицию. Но этого, как видишь, не произошло, хотя мы его искали по всем больницам и травмпунктам. Значит, остается у нас только третий вариант, самый поганый. Мальчика выкинули из машины не на трассе, а завезли в тихое место, где его не сразу найдут. Избили, само собой. Припугнули как следует. Времени прошло много, мальчик не объявился, и мы можем с уверенностью говорить о том, что с ним случилась беда. Люди из «Москвича» либо избили его так сильно, что он не выжил, либо вообще убили. И ты, Квасков, пойдешь вместе с ними за недонесение об убийстве или за заранее не обещанное укрывательство. Потому что ты знал. Тебе об этом сказали, когда девочку привезли.

— Не говорили они ничего!

Вот и хорошо. Вот и слава богу. От этой печки можно танцевать дальше. Только постараться не делать раньше времени акцент на личности преступников с красной машиной. Просто вести разговор так, будто наличие еще двоих подельников — вопрос решенный и не самый главный.

— А как доказать, что не говорили? — спокойно и негромко произнес Гордеев, словно не вырвались у Кваскова случайные, но такие опасные для него слова. А если и вырвались, то старший инспектор уголовного розыска их не заметил, внимания не обратил. — Опять получается твое слово против их показаний. Ты один, их — двое, и если они скажут одно и то же, то поверят им, а не тебе.

— А Хвощ? Он подтвердит. Нас тоже двое получается, а Хвощ не судимый, ему веры больше, вы сами так сказали, — прищурился Квасков.

Похоже, он еще не заметил своего промаха.

— Это верно, — кивнул Виктор. — Но на Хвоща надежда слабая, сам понимаешь, он мозги давно пропил, раскладов не видит, его запутать — как два пальца об асфальт. Ох, зря вы с ним связались! Небось, уже сто раз пожалели. Знаешь, у меня память не очень, да и устал я, с раннего утра на ногах, все дела какие-то, работа, заботы. Вот разговариваю с тобой — и уже половину всего забыл, что ты мне тут рассказывал. Мы с тобой беседуем без протокола, ты поспишь, отдохнешь, соображалка включится, и следователю, который тебя будет допрашивать под протокол, ты скажешь все правильно, как надо. От разбоя тебе, натурально, не открутиться, об этом и речи нет, а вот насчет девочки все непонятно. Может, получится добровольный отказ от соучастия, а может, и не получится. Правильно себя поведешь — и тот факт, что ты помог девочке сбежать от Хвоща, квалифицируют как деятельное раскаяние, а это полезная штука в твоем сложном положении, на снижение срока очень сильно влияет. С мальчиком тоже все непросто: не сможешь доказать, что ничего не знал, — получишь недонесение о тяжком преступлении. Назовешь тех, кто девочку к вам привез, — есть шанс натянуть опять же на деятельное раскаяние. Мы их и сами найдем, без твоих подсказок, но с подсказками будет быстрее, а мы умеем быть благодарными. Тут самое главное — правильно повести себя со следователем. Ну, и я чтоб под ногами не путался. Я ведь что? Обычный человек, служивый. Могу что-то забыть. А могу и не забыть. Так что ты подумай, Квасков, только не очень долго. И молись, чтобы детей нашли живыми. Если они уже ничего не скажут, то тебе, конечно, легче будет врать, но если Хвощев или те двое тебя подведут, начнут путаться в показаниях, и ложь не пройдет — получишь два убийства с разными формами соучастия и прикосновенности. Уж я постараюсь, слово даю.

Виктор вовсе не был уверен, что правильно помнит теоретические постулаты уголовного права, но видел, что эти моменты производят на Кваскова определенное впечатление, поэтому лепил все ­подряд.

Квасков по-прежнему смотрел на руки, сложенные на коленях, только теперь Гордееву казалось, что его взгляд прикован не к татуировкам, а к наручникам, поблескивающим на массивных запястьях.

Издалека послышался приближающийся стрекот мотоцикла. «Не успел!» — с досадой подумал Виктор. Сейчас появится старший лейтенант Синицын и сообщит, что Алла Муляр мертва. Это плохо само по себе, потому что нет ничего страшнее смерти детей. Разве что война. Но плохо еще и потому, что у Кваскова появится определенность и ему будет проще продумать свои показания.

Конечно, девочку могли и не найти, а Синицын возвращается в отделение по совершенно иным причинам. И вообще это может быть не участковый. Мало ли мотоциклов на свете…

— Слышишь? Это Синицын едет, который тебя при задержании приложил. Он с поисковой группой работает. Сейчас и узнаем, какие у тебя шансы на деятельное раскаяние. Так что думай быстрее, Квасков, соображай, ворочай мозгами, пока сюда никто не вошел. До тех пор, пока ты не знаешь, жива девочка или нет, твоим словам одна цена, а как только узнаешь — цена будет совсем другая, раз в сто меньше. Сидеть ты все равно будешь, но сидеть ведь можно по-разному, сам знаешь. Можно сидеть сукой, которая покрывает педофилов, а можно — уважаемым вором.

На лице Кваскова отразилась обреченность, взгляд сделался сосредоточенным и одновременно почему-то пустым.

— Тринадцать — пятьдесят шесть, — процедил он сквозь зубы. — Сделал ты меня, гражданин на­чальник.

— Ты сам себя сделал, потому что опять ввязался в криминал. Номера настоящие или сменные? — быстро спросил Гордеев, делая запись в блокноте.

— Сменные. Взяли в Туле у одного чувака, он в Тюмени на вахте, нефтяник, на три месяца уехал, а машина на приколе в гараже стоит.

— Настоящие номера знаешь?

— Не помню.

— Владелец машины, нефтяник, в курсе, что на его номерах кто-то ездит?

— Еще чего! — фыркнул Квасков. — Кто его будет спрашивать? Просто знали, что его долго не будет, вот и решили попользоваться.

В коридоре послышались быстрые громкие шаги. Сейчас войдет Синицын или еще кто-нибудь… Имен Квасков так и не назвал, но хотя бы номера, с которыми теперь ездит красный «Москвич». Если ГАИ четко сработает, то машину найдут. Отработают круг знакомых вахтовика, опросят его самого, установят, кто знал, что машина в гараже и в каком именно гараже. Алгоритм понятен и давно отра­ботан.

— Сержант, побудь с задержанным, — велел Гордеев, пулей вылетев в коридор.

Мокрое от дождя лицо Геннадия Синицына ­сияло.

— Нашли, товарищ майор! Жива. Правда, без сознания. У нас там «Скорая» дежурила, следователь заранее вызвал на всякий случай, так что сразу в районную больницу повезли.

— Травмы? Раны?

— Синяки и царапины. Травма головы еще. Девочка споткнулась и упала прямо головой на корягу, там и лежала, когда ее нашли. Наверное, от удара потеряла сознание.

— Врачи что сказали?

— Сказали, что состояние тяжелое, погрузили в машину и повезли. А что они еще могут сказать в таких условиях? Старший лейтенант Разин поехал с ними, будет ждать, что покажет первичный осмотр. Обещал сразу позвонить сюда, как только что-то прояснится.

— Следы, свидетельствующие об изнасиловании, смотрели? — деловито спросил Гордеев и с неудовольствием понял, что внутренне замирает от ужаса в ожидании ответа. — Синяки на внутренней стороне бедер?

Участковый отрицательно покачал головой.

— Там все чисто. Следователь опытный, повезло нам, что он сегодня дежурил. Сразу посмотрел.

Виктор вспомнил немолодого мужчину с отечным лицом, мешками под глазами и копной буровато-седых волос, сидящего за столом в доме Клавдии Лихачевой и тщательно описывающего предметы, обнаруженные при обыске. Боец старой школы. Не прошел мимо детских вещей в сарае, не отбросил их как ненужную деталь, прислушался к тому, что говорил Гордеев. Кинолога вызвал, о медицинской помощи позаботился. Не опасается получить нагоняй за действия, которые могут оказаться лишними, избыточными. Принимает решения быстро, готов их отстаивать и берет всю ответственность на себя. Не старается понравиться начальству. Таких работников с каждым годом становится все меньше и меньше. Старые выходят на пенсию или умирают, молодые воспитаны иначе. Такие понятия, как честность и совесть, понемногу забываются, на первый план выходят страшные слова «партком» и «указание руководства». Интересно, как повел бы себя этот следователь, если бы на него попытались наехать так, как на Ольгу Ермашову?

Кстати, надо ей позвонить. Гордеев взглянул на часы: начало шестого. Ладно, пусть женщина поспит хотя бы до шести.

— Водка есть?

— Найдется, — улыбнулся участковый. — Вам прямо здесь налить?

— А есть варианты?

— Можно ко мне домой. Жена спит, а мы на кухне тихонечко посидим. Здесь закусывать нечем, а у нас голубцов целая латка. Можно и супа навернуть, если захочется. Вкусный — пальчики оближешь! Так как, товарищ майор?

— Соблазнительно рассказываешь, Гена. Но нужно ждать звонка Разина из больницы.

— Я ему свой домашний номер оставил, он вас найдет, если что.

— Связь с Москвой из поселка прямая?

— Куда там! — махнул рукой Синицын. — Только с Дмитровом. В Москву отсюда можно по ВЧ звонить, все-таки милиция, спецсвязь налажена, а так — заказывать по межгороду и ждать, когда ­дадут.

— Понятно. Поел бы я твоих голубцов, Гена, но не судьба. Придется здесь сидеть. Значит, так: Кваскова в камеру, только не вместе с Хвощевым.

— Само собой, — чуть обиженно проговорил Геннадий.

Виктор вдруг спохватился: а позвонил ли Разин следователю перед тем, как присоединиться к поисковой группе? В тот момент Гордеев почему-то вообще не подумал о том, что разговор нужно заказывать и ждать, пока соединят. Привык к столичным условиям: снял трубку, набрал номер — и готово дело. Вроде и на месте не сидит, работа такая, что приходится разъезжать по всей области, а порой и за ее пределы, должен был бы усвоить, что автоматические телефонные станции построены и введены в строй далеко не всюду. Промашка вышла… Елки-палки, как хочется выпить! А лучше — напиться. От души, в хлам. В грязь. Чтобы забыть о съехавшем с катушек Хвоще, который обезумел от огромных денег и от невозможности купить на них хоть сколько-нибудь удовольствий и роскоши. О Хвоще, который собрался изнасиловать двенадцатилетнюю девочку. Об Алле Муляр, перепуганной насмерть, раздетой и в одиночку пробирающейся в холод и дождь по лесу. О Сереже Смелянском, которого выбросили из машины и который теперь бродит или отсиживается неизвестно где, если вообще еще жив. О следователе Ольге Ермашовой, которой приказали нарушить закон, чтобы угодить КГБ. И о самом КГБ тоже хорошо бы забыть.

Оказалось, Коля Разин поручение выполнил.

— Он звонил по ВЧ в свою дежурную часть и просил связаться со следователем, — сообщил Синицын. — Что-то передать насчет возбуждения дела.

— Ну и хорошо. Где у вас наливают?

— Можно прямо здесь, у меня в кабинете.

— У тебя и кабинет свой есть? — добродушно усмехнулся Гордеев. — Красиво живете.

— Ну, не совсем у меня, — отчего-то смутился Геннадий. — Это кабинет старшего участкового, если по правилам, а у меня три опорных пункта по всему поселку разбросаны, я там провожу прием населения. Но старшего у нас сейчас нет, вакансия свободна, а я кабинетом пользуюсь. Здесь удобно, самый центр поселка, до любого места близко.

— И где же твое незаконное гнездо?

— На первом этаже, сразу за дежуркой.

Гордеев спустился в дежурную часть, сделал несколько телефонных звонков, доложил, кому следует, предупредил, кого посчитал нужным, зашел в кабинет старшего участкового, где Геннадий Синицын, расстелив на столе тканевую салфеточку, вскрывал консервным ножом трехлитровую банку с солеными помидорами, и, не говоря ни слова, залпом выпил полстакана водки.