***

Голова опять упала, и Разин проснулся. Да что ж за невезуха такая! Не умеет он спать, сидя на стуле, шея не удерживается в нужном положении, стоит только уснуть — и голова сразу падает набок. Старший лейтенант пытался приладить затылок к стене, чтобы была опора, но ничего не получалось.

Он сидел в больничном коридоре и послушно ждал, когда из отделения интенсивной терапии вый­дет врач и расскажет об Алле Муляр. Симпатичная медсестричка, сидевшая неподалеку на сестринском посту, с интересом поглядывала на Колю и даже предлагала чаю или кофе. Разин сперва отказался, а теперь подумал, что надо бы, пожалуй, воспользоваться любезным предложением и согласиться. Все равно поспать не удается, а девушка хорошенькая, и улыбка у нее милая.

— Это вы ее нашли? — спросила медсестра, подавая Коле огромную, на пол-литра, керамическую кружку, на которой рядом с рисунком какого-то собора красовалась надпись латинскими буквами: Tallinn.

— Нас много было, — уклончиво ответил оперативник.

Конечно, в глазах этой милой девушки приятно было бы выглядеть героем, но и врать не хотелось. Аллу Муляр нашел вовсе не он, Николай Разин, а сотрудник розыска из Дмитрова. Но ведь искали-то все, ночью, под моросящим дождем, и искали не один час. Просто повезло кому-то одному, но шансы у всех были равными, а не так, чтобы один трудился, а остальные ленились. От окраины поселка девочка, как выяснилось, ушла совсем недалеко. Видимо, кружила на одном месте, но это и понятно, она ведь городская, к лесу не приучена, ориентироваться и находить дорогу не умеет.

Наконец вышла врач, статная женщина лет пятидесяти в очках, с озабоченным выражением на округлом мягком лице. Коля сразу подскочил к ней, с тревогой заглядывая в глаза.

— Ну, что, доктор?

— Сильное переохлаждение, обезвоживание, острая почечная недостаточность, пневмония. Сотрясение мозга пока под вопросом, нужно провести инструментальное исследование.

— Это опасно?

— Будем надеяться, что молодой здоровый организм справится. Сколько она пробыла в лесу?

— Не знаю, если честно. Максимум пять суток, но вряд ли. Скорее, дня три, может, четыре, а может, и меньше.

— Чем меньше — тем лучше, — вздохнула врач.

— Она в сознании?

Врач посмотрела на Колю строго и неодобрительно.

— А вам уже хочется скорее допрашивать, да? И не мечтайте, — отрезала она. — Пущу вас к ней не раньше, чем через сутки. Но скорее всего, и через сутки не пущу. У девочки сильнейшая психологическая травма, она находилась на холоде без воды и еды, в таких обстоятельствах мозг часто выключается, чтобы защитить организм и не позволять ему чувствовать холод, голод и жажду. Она в сознании, но насколько адекватна и может ли отвечать на вопросы — пока не знаю. Давать прогнозы не берусь, мозг может восстановиться почти сразу, может через какое-то время, а может не восстановиться никогда.

— Доктор, у нас… — начал было Разин, но строгая дама даже слушать не стала.

— И у нас. У вас преступники, а у нас ребенок в тяжелом состоянии. И прошу заметить: вы за жизнь своих преступников не отвечаете, а мы, медики, несем ответственность за жизнь и здоровье больного, которого к нам доставили. Родителям девочки сообщили?

— Пока нет. Я ждал, что вы скажете…

Врач досадливо поморщилась.

— Да какая разница, что я скажу? Родители должны знать, где находится их ребенок. А врач должен знать, какого ребенка привезли, чем он болел, есть ли у него аллергия, хронические заболевания… Это же элементарно, дорогой мой! Вы думаете о том, что сказать родителям девочки, а я думаю о том, как правильно ее лечить. Звоните немедленно, пусть мать приедет сюда.

И, покачав головой, осуждающе добавила:

— Сразу видно, что у вас своих детей нет. Эх, молодежь…

***

— Оль, помоги с галстуком.

Ольга Ермашова с привычной уже тоской посмотрела на мужа, стоящего перед зеркалом. Каждый день свежая сорочка, каждый день меняет галстуки, которых у него штук двадцать. Раньше он таким не был: прикипал к какому-то одному галстуку и носил его неделями, да и сорочки менял не чаще, чем раз в три дня. А теперь…

Она не сомневалась: у мужа роман. Скорее всего, прямо на работе. И каждый день Ольга Алексеевна задавала себе один и тот же вопрос: какой из трех вариантов выбрать? Спокойно ждать, пока перебесится; уговорить себя, что показалось; уйти и развестись. Вариант с разводом казался ей самым глупым и бесперспективным, она не видела в нем смысла. Зачем ей развод? Что она станет с ним делать? Пустится во все тяжкие и заведет кучу любовников? Смешно! Избавит себя от бытовых хлопот по уходу за мужем? Еще смешнее, потому что с двумя детьми-подростками этих хлопот все равно достаточно, и уже нет никакой разницы, на три порции готовить или на четыре, пять вещей стирать или шесть, и грязи в квартире будет столько же, сколько и сейчас, не больше и не меньше. А вот психологических проблем совершенно точно прибавится, потому что у детей сложный возраст и распад семьи не пройдет для них бесследно, да и мама будет мозг выклевывать. Лучше всего выбрать золотую середину между первым вариантом и вторым: вообще не думать об измене мужа, а голову занимать исключительно детьми и работой.

Работой. Ольга ловко завязала узел на галстуке, опустила и разгладила воротничок сорочки, дежурно улыбнулась, вернулась на кухню и принялась мыть посуду, оставшуюся после завтрака. Дети уже убежали в школу, муж возился в прихожей, ей самой выходить из дому только через полчаса, так что можно подумать о работе, пока никто и ничто не отвлекает.

Девочку нашли хоть и в тяжелом состоянии, но живую, и это очень хорошо. Мальчика пока не нашли, и это плохо. Но самое замечательное, что девочку нашли в области, и тут открывались приятные возможности возбудить дело, соблюдая прописанные в законе принципы территориальной подследственности. Конечно, чисто теоретически момент не бесспорный, поскольку исполнение преступления началось в Москве, в самом центре города, когда детей заманили в машину, а окончено оно было уже в области, в поселке Канавино Дмитровского района. Более того, сами преступники проходят по уголовному делу, возбужденному в Туле. Если по закону, то оба дела должны вестись там, где совершено более тяжкое преступление, и тут уж должны договариваться руководители следственных подразделений. Само по себе изнасилование несовершеннолетней будет считаться более тяжким, нежели разбой, совершенный группой лиц по предварительному сговору, да еще и с применением огнестрельного оружия. Но изнасилования, судя по всему, не было, речь можно вести только о приготовлении или, в крайнем случае, о покушении. Развратные действия в отношении несовершеннолетней? Нужно ждать показаний потерпевшей, а пока что есть только приготовление. И преступление это по степени тяжести никак не может соперничать с групповым разбоем. Нет, руководству придется создавать следственную бригаду, один следователь никак не потянет оба состава, все-таки Москва и Тула, далековато друг от друга.

Но вот вопрос: Москва или Московская область? Городская прокуратура или областная? Нужно постараться изо всех сил, чтобы дело возбудили в областной. И пусть всесильный Комитет бодается с ними, а не с Ольгой Ермашовой из следственного отдела прокуратуры Краснопресненского района столицы. В областной зам по следствию — жесткий мужик, о нем легенды ходят и доподлинно известно, что он всей душой ненавидит комитетчиков, с ним не получится управиться так легко и прогнуть под себя, как в районе. Ольга Алексеевна вдруг вспомнила, как в пятницу вечером, когда в программе «Время» объявили, что во главе страны теперь стоит Андропов, она почти сразу подумала о том руководителе из областной прокуратуры: «Первый кандидат на вылет. Черт, жалко…» Но пока он еще сидит в своем кресле, смена кадров — дело небыстрое, особенно кадров руководящих.

Ольга невольно улыбнулась и посмотрела на длинный телефонный шнур, тянущийся из прихожей в ту комнату, где они с мужем спят. Нет, не будет она разводиться. Какие бы грешки ни водились за супругом, но в одном ему не откажешь: он всегда с пониманием относился к сложностям ее работы, не ворчал, что жена часто приходит домой очень поздно, и не роптал, если ей звонили по ночам. Ну, сейчас уже не ночь и даже не раннее утро, вполне можно позвонить начальнику, Сергею Васильевичу, сообщить обнадеживающую информацию, а то ведь, бедный, тоже нервничает, переживает: если его подчиненная Ермашова не справится с порученным заданием, то по шапке получит в первую очередь он сам как не обеспечивший, не сумевший подобрать правильного исполнителя. Он уже немолод, давно мог бы выйти на пенсию, но за должность держится обеими руками и скрывает проблемы с сердцем, старается не брать больничный, не давать поводов для сомнений в способности нести службу.

Набирая номер домашнего телефона Сергея Васильевича, Ольга еще раз мысленно напомнила себе: «Только аккуратно. Ни одного лишнего слова. После вчерашнего указания возбудить дело вполне могли поставить мои телефоны на прослушку, и служебный, и домашний. С одной стороны, вряд ли они будут размениваться на такие мелочи, как рядовой следователь районной прокуратуры, но с другой — им очень нужно возбужденное дело, так что кто их знает…»

— Извините, что беспокою дома, но я подумала, что лишние два часа волнений вам ни к чему, — заговорила она, услышав в трубке твердый деловитый голос начальника. — Это по поводу вашего пору­чения.

— Да-да, что у тебя?

— Потерпевшую сегодня ночью нашли в области. Можно считать, что преступление окончено не в городе.

Она осторожно подбирала слова, чтобы не ляпнуть лишнего.

— Нашли? Жива?

— Жива. Доставили в больницу.

— А… — Сергей Васильевич замялся на мгновение. — А второй потерпевший?

— Пока сведений нет. Преступники задержаны там же, в области.

— Тяжкий состав просматривается?

— Не особенно. По внешним признакам — нет, но нужно ждать показаний. Дежурный следователь, который выезжал на место, — очень опытный, — с нажимом сказала Ольга.

Сергей Васильевич немного помолчал, и Ермашова поняла, что он обдумывает ее слова, прикидывает, что и как.

— Дело возбудили? — спросил начальник спокойно.

— Конечно.

— Ну что ж, в областной прокуратуре работают очень хорошие следователи. В десять жду у себя с докладом.

Ольга повесила трубку, закончила уборку в кухне и начала одеваться. Натягивая колготки, с огорчением обнаружила дырочку. Хорошо, что высоко, на бедре, из-под юбки не видно, нужно только закрепить, чтобы не пошла стрелка. Достала флакончик с ярко-розовым лаком для ногтей, мазнула вокруг дырки, получилось некрасиво, зато надежно. Как бы ухитриться забежать в универмаг и купить новые колготки… Промтоварные магазины открываются в одиннадцать и закрываются в семь, если работающей женщине нужно что-то купить в будний день, то получается только в обеденный перерыв или сразу после работы. Но для этого ведь необходимо, чтобы работа заканчивалась хотя бы в половине седьмого… А кто может гарантировать следователю нормированный рабочий день? Никто.

***

Гордеев устал, рези в желудке, чуть-чуть унявшиеся после нескольких глотков водки, выпитых в кабинете у Гены Синицына, стали сильнее, и от всего этого тряска в машине неимоверно раздражала. По пути из Москвы в Канавино он почему-то совсем не замечал неудобств, зато обратная дорога превратилась в настоящую пытку, а каждая колдобина отзывалась жгучей болью. Амортизаторы старые, дороги плохие.

Коля Разин очнулся от давящей сонливости, и когда небо начало светлеть, расщебетался вовсю, радуясь тому, что все так удачно обернулось, Аллу нашли, девочка жива, заодно и беглых задержали.

— Теперь хотя бы понятно направление, в котором детей увозили, — возбужденно тараторил он. — От города в сторону Дмитрова. Всю трассу прочешем, через мелкое сито просеем, но мальчишку найдем. А злодеев вычислять — не наша работа, для этого другие отделы есть. На нас только двое пропавших подростков, одного нашли, так что полдела, считай, уже сделано.

— Не «уже», а «только», — сердито буркнул Гор­деев.

— Чего? — не понял Разин.

— Не «уже полдела сделано», а «всего лишь полдела».

— Слушай, ну чего ты такой злой? — искренне удивился Николай. — Радоваться надо, что девочка жива, а ты все недоволен.

— Зато ты, как я погляжу, весел не по-детски.

Коля надулся и замолчал, а Гордеев мысленно обругал сам себя. Ну чего он вызверился на парнишку?

— Лучше поспи, пока едем, — примирительно произнес он, пытаясь сгладить собственную внезапную резкость. — Тебе еще мамашу Муляр назад везти.

После короткого телефонного доклада руководству было решено, что сопровождать Татьяну Муляр в больницу будет старший лейтенант Разин, а майору Гордееву следует немедленно по прибытии в Москву составить план неотложных действий по отработке трассы в сторону Дмитрова и поселка Канавино с целью обнаружения Сергея Смелянского.

Обиженный молодой оперативник сидел отвернувшись, и Виктор не знал, подремывает он или смотрит в окно. Мысли то плавно текли, то неслись скачками, не успевая закончить сами себя, подпрыгивали, словно на батуте, когда невозможно предугадать, на ноги приземлишься, на бок или на задницу. И батут этот был соткан из злости. На Колю Разина, который этого вроде бы и не заслуживал. На самого Гордеева, который не мог забыть о том, что от результатов поиска Сергея Смелянского зависит перевод в другой отдел и назначение на новую должность. И на КГБ, из-за которого потеряно столько драгоценного времени.

Того самого времени, в течение которого маленькая девочка бродила по лесу и потом лежала на холодной земле под дождем без сознания. Времени, которое в данном случае равнозначно ее здоровью и шансам выжить. В такой ситуации каждый лишний час может оказаться критичным, решающим. А им пришлось потратить два дня, целых два драгоценных дня на никому не нужные разговоры и опросы, итоги которых не принесли ровным счетом ничего, что могло бы помочь поскорее найти детей. Впрочем, почему никому не нужные? Для Комитета эти итоги оказались весьма полезны. Ну как же, смогли найти новые доказательства, позволяющие прижать к ногтю очередного диссидента, чьи мысли несут в себе потенциальную угрозу государственной безопасности, советскому государственному и общественному строю! Это же дело невероятной государственной важности: заставить всех думать и чувствовать одинаково, искоренить инакомыслие, заткнуть рты недовольным. Ради такого дела можно пойти на любые жертвы…

…Но Аллу Муляр все-таки нашли, хотя никакой заслуги московских оперов в этом нет. И получается, что дочка Лени Череменина, как ни странно, оказалась права. Алла Муляр и Сергей Смелянский не имеют отношения к той странной серии, которой занимается полковник Череменин из Главного управления уголовного розыска. А Леня, помнится, ужасно рассердился, когда понял, что девчонка сунула нос в его бумаги, хотя ничего грифованного там не было, обычные ориентировки на пропавших без вести, которые вывешиваются для всеобщего обозрения и доступны всем гражданам. Нюанс только в том, что собранные вместе эти ориентировки дают основания говорить о серии убийств и о преступнике-маньяке. А вот это уже нельзя. Это нехорошо. Попадет сначала на язык гражданам, потом просочится, не приведи господь, в прессу, а там и западные «голоса» подхватят, мол, в Советском Союзе не все так благостно, как нам пытаются внушить, и преступность у них точно такая же, как в странах проклятого капитализма, и насчет морального кодекса строителя коммунизма тоже большие вопросы. Главное — пустить пыль в глаза. На каждом шагу показуха, победные рапорты и липовая отчетность. Кто в них верит-то? Наверное, кто-то верит, кому-то нужно все это вранье, раз оно существует столько лет и процветает. Но кому? Чью картину мира поддерживают эти фальшивые декорации? Когда-то какой-то человек с низким уровнем образования, но зато с большим самомнением решил, что знает, как должно быть, как правильно, как справедливо. Начал делать, воплощать в жизнь, получалось плохо, но он уже успел стать лидером, а у любого лидера всегда образуется кучка прихвостней, которые заглядывают в глаза и поддакивают. И вот вместо того, чтобы остановить его и сказать: «Слушай, парень, ты что-то не то нагородил», они его уверяют в том, что все идет отлично, а для подтверждения своих слов врут и показывают фальшивые картинки. Потому что пока этот лидер остается лидером, прихвостни тоже при креслах и привилегиях. В голове у лидера складывается прочная картина мира: вот какой я умный и удалый, как замечательно я придумал, и все теперь отлично, лучше, чем у других. А кто с этим не согласен, тот враг и преступник. Но поскольку придумал он не очень удачно, чтобы не сказать хуже, в реальной жизни все начинает сбоить и рушиться по принципу домино, и для поддержания «картины мира» требуется все больше и больше вранья и фальши. В один прекрасный момент удельный вес ложной информации становится больше реальности. Тогда государству приходится прилагать гигантские усилия к тому, чтобы никто этого не заметил, никто не пытался разрушать иллюзию. Диссиденты очень мешают. И вражеские голоса тоже, вон как исступленно их глушат. Что делать? Да все просто: выводить на первый план цепных псов, которые будут заставлять людей думать так, как надо, и не видеть того, чего видеть не положено. Но люди-то все равно видят правду, они же живут в реальности, а не в липовых цифрах отчетов. А если и не видят, то хотя бы чувствуют. Эти толпы «встречающих и приветствующих», которых принудительно загоняют и расставляют вдоль правительственных трасс, когда по ним проезжают кортежи руководителей дружественных стран… Плакаты и портреты им раздают… Вечером в программе «Время» покажут, как советский народ ликует, кричит «Ура!!!» и машет флажками. Да найдется ли в этой многотысячной массе хоть один человек, который искренне радуется приезду очередного «первого секретаря»? Не найдется. Все до единого отбывают номер, потому что «так надо», а откажешься — неприятностей не оберешься. Хорошо, если выговором отделаешься, а то ведь могут и с работы уволить, и из института выгнать, из партии или из комсомола исключить, не говоря уж о том, что выкинут из очереди на квартиру, в которой ты стоишь уже много лет. Можно прикрыться болезнью или понадеяться на то, что твоего отсутствия просто не заметят, но никто не посмеет открыто заявить, мол, я не хочу встречать высокого гостя, а хочу трудиться на своем рабочем месте, потому что на рабочем месте я приношу реальную пользу государству, а на правительственной трассе от меня пользы нет. Не найдется таких идиотов, а если и найдется, то ему быстро объяснят, что демонстрация картинки под названием «Народ в едином порыве» куда важнее для государственных интересов. И все постепенно вырождается и превращается в свою противоположность. Такая простая схема: сначала лидер решает, что он самый умный, потом для поддержания и укрепления собственной картины мира привечает и поддерживает тех, кто его хвалит, а потом те, кто хвалит, привыкают жить лучше других и начинают врать лидеру, чтобы не потерять обретенный комфорт. В этой схеме задача выловить диссидента, который портит картину мира, становится куда более ответственной и значительной, нежели задача найти пропавших подростков…

…А ведь сколько полезного и правильного можно было бы сделать за потраченные впустую два дня! Навалиться всем скопом, отработать Большую Грузинскую, найти тех, кто каждый день в районе восьми вечера проходит мимо той арки. Например, работники продуктовых магазинов, которые как раз в восемь закрываются. Наверняка хоть кто-нибудь обратил внимание не только на красный «Москвич», но и на номера. Наверняка хоть кто-нибудь получше рассмотрел тех двоих мужчин. Может быть, кто-то, кроме единственной девочки-школьницы, которую нашел Коля Разин, услышал еще какие-то обрывки разговора Аллы и Сергея с мужчинами из того «Москвича». Приемов и методов работы по установлению свидетелей и очевидцев великое множество, и если грамотно и своевременно их применить, можно быстро узнать много полезного. Но влезли и встали поперек дороги «задачи государственной важности», будь они неладны, и в результате номера машины пришлось клещами вытягивать из рецидивиста Кваскова, который попался по чистой случайности благодаря внимательности и настойчивости участкового Гены Синицына. А на самом деле — благодаря болтливости продавщицы из поселкового продмага. Не сказала бы мимоходом о старухе Лихачевой — и не стал бы Гена разбираться. И Аллу Муляр до сих пор не нашли бы. Ох, как часто сыщицкая удача висит на тоненьком волоске случайности…

Даже подумать страшно, что было бы, если бы девочку нашли на несколько часов позже, не говоря уж о нескольких днях. Впрочем, ничего пока не известно, и вполне возможно, то страшное, о чем не хочется думать, все равно произойдет. Коля Разин веселится и не понимает, почему Гордеев такой злой. Наверное, это оттого, что в Колиной картине мира на первом месте стоит результат. Пропали двое, одного уже нашли, и это замечательно, половина задачи выполнена. В картине мира Виктора Гордеева на первом месте стоит не результат, а ответственность за то плохое, что может случиться с человеком, если его вовремя не найти. Конечно, когда Виктору было столько лет, сколько сейчас Разину, он тоже думал в первую голову о результате, а не об ответственности. Какая уж тут ответственность, когда в розыск объявляют преступника! Нужно его найти и обеспечить торжество правосудия, все просто. Совсем другое дело, когда нужно найти пропавшего без вести ребенка, старика или больного человека. Но такое понимание приходит не сразу, а только после того, как несколько раз опоздаешь и найдешь пропавшего уже мертвым, а не живым…

Ориентировки на пропавших без вести… Дочка Лени Череменина… Толковая девчонка. Как ее зовут-то? Кажется, Настя. Анастасия. Интересно, какое у нее отчество: Леонидовна или по настоящему отцу? Надо переговорить с Леней, подкинуть ему идею про театральные труппы на гастролях. Может быть, он и сам уже давно догадался и отработал эту версию… Связаться с Черемениным, пока он в командировке, практически невозможно. Даже если его жена добросовестно передаст, что Гордеев просил перезвонить. Одна надежда на удачу: Леня позвонит именно тогда, когда Виктор окажется либо у себя в кабинете на Петровке, либо дома. Но шанс этот крайне невелик. Впрочем, какая разница? Ничего срочного, Леня занимается серией убийств мальчиков-подростков, которая длится уже четыре года, день-другой погоды не сделают. С другой стороны, если в серии есть эпизод в том городе, где он сейчас находится, то можно сразу начать собирать информацию… Куда он уехал-то? Неизвестно. Надежда Ростиславовна город не назвала, сказала только, что убыл в командировку. А если бы назвала, смог бы Гордеев с ходу вспомнить список из восьми городов? Не смог бы, это точно. Он ни одного названия не помнит. Вот Ленина дочка наверняка вспомнила бы моментально. Толковая девчонка. Глаз цепкий, память отличная, мозги быстро проворачиваются. Была бы парнем…

Ну, была бы парнем — и что тогда? Взял бы ее в свой отдел, когда получит новое назначение и станет замом в «убойном»? Так еще не факт, что получит и станет. Все зависит от того, найдет ли майор Гордеев Сережу Смелянского живым и здоровым или опоздает. Или вообще не найдет. А дочка Лени Череменина все-таки не парень, и не позволит никто взять женщину на службу в такой отдел. Ишь, размечтался…

***

Будильник надсадно дребезжал возле самого уха. Настя Каменская нехотя выпростала руку из-под одеяла, нащупала кнопку, не открывая глаз, и толкнула мирно посапывающего Лешу.

— Подъем!

Сонный Чистяков невнятно пробормотал:

— А который час?

— Шесть.

— Рано еще. Или ты с намеком?

Он тут же крепко обнял Настю и недвусмысленно обозначил серьезность намерений. Настя фыркнула и ловко выскользнула из его рук.

— Какие намерения, Леша?! Тебе на вокзал нужно успеть!

— На какой вокзал? — лениво протянул Чис­тяков.

— Твой друг приезжает сегодня утром, ты собирался его встречать. Я специально поставила будильник на шесть, чтобы ты не опоздал. Ну, Леш! Ну вставай же!

Рыжеволосая взлохмаченная голова оторвалась от подушки, серо-голубые глаза открылись и в недоумении уставились на Настю.

— Какой друг? Ты о чем?

Настя вздохнула. Вот так всегда. И почему она должна все помнить и работать записной книжкой на ножках?

— Твой друг из Магнитогорска, — терпеливо объяснила она. — Ты еще неделю назад говорил, что он приезжает во вторник, шестнадцатого ноября, в восемь утра с минутами, и ты обязательно должен его встретить на вокзале. Ты забыл, что ли?

— Неделю назад… — рассеянно пробормотал Алексей. — Ну да… Черт! А у меня в голове отложилось, что Серега приезжает восемнадцатого в шесть вечера… А точно, что шестнадцатого в восемь? Ты не путаешь?

— Лешик, я никогда ничего не путаю, — строго произнесла Настя, закутываясь в махровый халат. — Ну нельзя же быть таким расхлябанным, честное слово! Ты же математик, а постоянно путаешь шестерки и восьмерки.

— Асенька, я именно что математик, а шестерки и восьмерки — это детская арифметика.

Он легко выпрыгнул из постели и помчался в ванную, крича на ходу:

— Зато я тебя обожаю! И ты мне за это все прощаешь!

Ну вот, ванная теперь занята надолго, а Настя уже стоит в халате посреди комнаты. И куда себя девать? Снова забираться под одеяло как-то глупо. Она побрела на кухню, поставила чайник, достала из шкафчика банку растворимого кофе, коричневую с рисунком, импортную, по три рубля. В три раза дороже, чем отечественный, зато вкус гораздо приятнее, не отдает кислятиной. Пока чайник закипал, насыпала в чашку одну чайную ложку кофе, две ложки сахару, капнула воды и принялась растирать до состояния темно-желтой сметаны. Когда зальет это месиво кипятком, получится напиток с симпатичной вкусной пенкой. Мамина подруга, научившая Настю такой простой премудрости, сказала, что это называется «кофе по-варшавски». И почему именно «по-варшавски»?

Первый же глоток горячего кофе вкупе с первой сигаретой как-то примирили Настю Каменскую с неприятным ощущением собственной неумытости. Утро получится долгим, обычно по будним дням она встает не в шесть, а в половине седьмого, так что сегодня у нее будет на полчаса больше, чтобы, не торопясь, привести себя в порядок. Эта мысль оказалась приятной и даже заставила невольно улыбнуться. Что ж, если день начинается с улыбки, то, возможно, сегодня ее ждет что-нибудь хорошее!

Чистяков вышел из ванной свежий, благоухающий мылом, шампунем и лосьоном после бритья, мокрые волосы аккуратно зачесаны, глаза сверкают. «Вот что значит быть «жаворонком», — с завистью подумала Настя. — Проснулся и сразу как огурчик. Не то что я, «сова» и засоня. Мне нужно много времени, чтобы начать прилично выглядеть».

— Опять куришь натощак?

— Ты не оставил мне выбора. Если нельзя идти умываться, то что еще делать?

— Могла бы начать завтрак готовить. Или хотя бы делать вид, что готовишь.

Настя от души расхохоталась.

— Леш, да ты чего? Где я — и где завтрак? Первые минут сорок после пробуждения я вообще не человек. И потом, у нас с тобой четкое разделение обязанностей: ты заведуешь кормлением, а я организовываю твою жизнь и слежу, чтобы ты ничего не забывал и не путал.

Алексей меж тем внимательно изучал содержимое холодильника.

— Что в пол-литровой банке? — спросил он.

— Салат. Мама с собой дала.

— Когда?

— Позавчера.

Он достал банку, поднес к носу, принюхался и удовлетворенно кивнул.

— Пойдет. За двое суток пригодность вряд ли утрачена. Почему сама не съела?

— Когда, Леш? Ты же знаешь мою маму, она столько еды всегда дает, что я не успеваю ее оприходовать, пока не испортилась. Там еще жаркое должно быть и котлеты, кажется. Я все это привезла от родителей в воскресенье вечером, а вчера мы ели то, что ты приготовил, — принялась оправдываться Настя, почему-то чувствуя себя виноватой.

Накануне Алексей явился с полной сумкой мяса и овощей с рынка, и в предвкушении отбивных, которые у него получались на диво сочными и вкусными, Настя совершенно забыла о еде, привезенной от родителей.

— Ясно. Что в маленькой баночке? Желтенькое такое…

— Это мед.

— Зачем? — удивился он. — Ты же его не любишь.

— Мама заставила взять. Придумала, что я должна простудиться, дала мед и молоко, велела выпить.

— И судя по тому, что пакет молока так и стоит невскрытый, ты, конечно же, выпила, — глубокомысленно констатировал Леша. — Мы его используем для омлета, все равно прокиснет, если сегодня не употребить. Не сиди над душой, иди умываться, не мешай мастеру работать.

Завтрак получился обильным и вкусным, но на то, чтобы смаковать и наслаждаться, времени уже не оставалось: Алексею нужно было мчаться на ­вокзал.

— Леш, купи в следующий раз толстую тетрадку за сорок четыре копейки, ладно? — попросила Настя, стоя в прихожей, когда он одевался.

— В линейку или в клеточку?

— Без разницы. Тебе самому какие больше нравятся?

— А я-то при чем? — не понял Чистяков. — Тетрадка же для тебя, а не для меня.

— Как раз для тебя. Я ее расчерчу, распишу на каждый день в году и на каждый час в сутках, а ты будешь туда записывать все, что нужно не забыть.

— Откуда такие странные идеи?

— А я видела когда-то такую книжку, очень давно. Кто-то из маминых коллег привез из-за границы. Я была еще маленькая, крутила ее в руках и все не могла понять, для чего это. С одной стороны, вроде бы можно дневниковые записи вести, как в прошлом веке было принято, но вот зачем сбоку цифры — так и не доперла тогда. Удобная же штука! И почему в нашей стране такие не выпус-кают?

— Мы все больше на перекидных календарях записываем, — усмехнулся Алексей. — Дешево и сердито.

— Но календарь с собой не возьмешь, он так и стоит на рабочем столе, а отошел на пять шагов в сторону — и уже все забыл. Так что покупай тетрадку, я тебе сделаю из нее ежедневник, будешь носить в портфеле и уже ничего не перепутаешь, — сказала Настя, обнимая его на прощание.

Она уже почти закрыла дверь за Чистяковым, когда он обернулся и с лукавой улыбкой попросил:

— Если я вдруг опять забуду, напомни, пожалуйста, что в понедельник в пятнадцать ноль-ноль я должен быть в комитете комсомола.

— Зачем?

— Зачем напоминать? Я же говорю: чтобы не забыл и не перепутал.

— Нет, в комитет зачем? Что ты там забыл? Ты же никогда не был активистом.

— Меня посылают в Школу молодых ученых. Все, побежал, пока.

Школа молодых ученых… Что еще за фигня? Неужели есть школы, где человека можно научить быть ученым? Хотя если существует институт, в котором учат быть писателями и поэтами, то, наверное, можно и на ученого выучить. Правда, все классики русской литературы как-то обошлись без этого института…

***

Пока начальник отдела розыска изучал составленные Гордеевым документы, Виктор предавался размышлениям на тему кадровых вопросов. Что лучше: хороший зам при плохом начальнике или хороший начальник с плохим заместителем? Вот сидит сейчас в кабинете начальник, который откровенно не любит майора Гордеева и при каждом удобном случае ставит ему палки в колеса и норовит ткнуть носом в малейшую оплошность. Сидит за своим начальственным столом, важный такой, преисполненный собственной значимости, читает рапорты, справки и планы, выискивает, за что бы устроить Виктору выволочку. А за приставным столом для совещаний, прямо напротив Гордеева, сидит его недавно назначенный заместитель, вдумчивый, спокойный и очень профессиональный, который Виктору открыто симпатизирует. Зам — это нечто вроде подушки безопасности, буфер, прокладка между руководством и исполнителями; грозу смягчит по пути сверху вниз, ошибки подрихтует по пути снизу вверх. А кабы наоборот? У хорошего начальника грозы с молниями случаются ничуть не реже, но злобный или не любящий тебя зам рядовую непогоду легко превратит в ураган и смерч, а малюсенький, практически незаметный косяк предстанет огромной ошибкой, ведущей к всемирной катастрофе. Отсюда вывод: начальник может быть каким угодно, но заместитель должен быть нормальным мужиком, вменяемым. «Если мне суждено все-таки получить перевод на должность замначальника отдела, не дай мне бог хоть на минуту забыть себя сегодняшнего», — сказал себе Виктор Гордеев.

— Так.

Начальник сурово сдвинул брови и с плохо скрытым презрением взглянул на майора.

— Это что такое? — вопросил он, тыча пальцем в один из листков. — Почему у тебя здесь мероприятия по розыску автомобиля и водителя? Ты кем себя возомнил, Гордеев? Забыл, что пока еще служишь в отделе розыска, а не в отделе по раскрытию преступлений против несовершеннолетних?

— Такого отдела не существует, — тихо возразил Гордеев.

— Вот именно, что такого отдела не существует! Зато существуют другие отделы, которые должны заниматься раскрытием преступлений. Мы — отдел розыска, Гордеев, мы ничего не раскрываем, мы ищем тех, кто пропал или скрылся от следствия и суда. Твоя задача — найти пропавших детей, а не искать тех, кто их похитил. Похитителей и без тебя найдут. Или ты уже решил, что тебя назначили в «убойный» и ты имеешь право лезть в раскрытие преступлений против личности? Рановато ты собрался, Гордеев, ничего еще не решено. Не найдешь мальчика Смелянского живым — с переводом можешь попрощаться.

— Но мероприятия по розыску похитителей как раз и направлены на то, чтобы обеспечить как можно более быстрое обнаружение мальчика, — вмешался заместитель начальника. — Если найти похитителя, можно заставить его сказать, где ребенок.

Гордеев с благодарностью взглянул на зама и промолчал.

— Областным ты не указ, — продолжал скрипеть начальник, — Петровка областью не командует, если ты забыл. Будет создана совместная бригада, и главным в ней будешь точно не ты, Гордеев, найдутся и поумнее тебя, и поопытнее. Ты думаешь, никто не понимает, почему Широков хочет тебя замом к себе взять? Не потому, что ты такой удалец-молодец, а потому, что он твой дружбан. Так что не надейся особо-то. Ты ничем себя не проявил, заслуг у тебя — кот наплакал. Двух малолеток неделю найти не можешь, есть чем гордиться, как же!

— Но девочку ведь нашли, — заметил замначальника.

Гордеев был благодарен ему за попытку смягчить ситуацию, но, зная своего начальника не первый год, понимал, что все бесполезно. Станет только хуже.

Оно и стало. Чудес ведь не бывает, это всем известно.

— Кто ее нашел? — заорал начальник. — Гордеев? Или опера с «земли», которым майор Гордеев обязан оказывать методическую помощь и руководить? Ее нашел какой-то деревенский участковый, Анискин местный, и в справку попадет именно он, а не наш отдел! Вот чего ты добился, Гордеев, вот все твои успехи! Почему какой-то Анискин смог, а ты не смог?

— Мы отрабатывали другие версии, — процедил сквозь зубы Гордеев. — По вашему указанию.

— Товарищ полковник, — снова вмешался зам, — майор Гордеев выполнял распоряжение оказывать содействие нашим коллегам-смежникам, он занимался этим два дня. Если бы не…

— Работа по защите советского общественного и государственного строя должна быть на первом месте, — отчеканил начальник отдела. — И не сметь мне тут ссылаться, понимаешь… Плохому танцору всегда яйца мешают. Ты опер, Гордеев, а не продавщица в табачном киоске, у тебя рабочий день ненормированный, и в сутках у тебя не двадцать четыре часа, как у всех, а тридцать шесть должно быть. Не справляешься с работой, не успеваешь задницу поворачивать — клади рапорт на стол, переведем тебя на бумажную работу, будешь в архиве пыль глотать.

Такая тягомотина лилась на Гордеева еще несколько минут, в течение которых он, следуя недавно сформулированному правилу, смотрел не на начальника отдела, а на заместителя. Чего на начальника смотреть? Про него все давно известно, ничего нового уже не узнаешь. А вот зам с трудом сдерживает понимающую улыбку, то и дело исподтишка бросая сочувственные взгляды на Виктора. Да, такой подчиненных прикроет, но против вышестоящего не пойдет.

Наконец, руководящий разнос закончился, и Гордеев вернулся в свой кабинет.

— Вить, тебе по межгороду звонили, — сообщил коллега, с которым Виктор делил кабинет. — Я сказал, что ты у руководства. Обещали минут через пятнадцать перезвонить.

— Кто звонил?

— Череменин из ГУУРа.

Вот досада! Пропустил звонок Леонида. Ну ничего, пятнадцать-двадцать минут можно подождать, вдруг повезет… Те бумаги, которые начальник все-таки подписал, — в сторону, остальные подправить или переделать. Кто бы знал, сколько у сыщиков бумажной работы! У многих юношеского романтизма поубавилось бы.

Когда раздался междугородний звонок, Гордеев как раз заканчивал последний документ.

— Извини, что я тебя в командировке дергаю, но я подумал…

— Короче, Витя, без реверансов. Что случилось?

— По поводу того, что ты мне рассказывал…

— Ну?

— Ты про театры не думал?

— Про театры? — удивился Леонид Петрович.

— Про гастролирующие труппы. Билеты на столичные спектакли — предмет остродефицитный, актеры известные, всенародно любимые. А там, где дефицит, там… — Гордеев покосился на коллегу, который, казалось, полностью погрузился в заполнение документов для дел оперативного учета.

— Там та прослойка, к которой принадлежат интересующие меня семьи, — договорил за него Череменин. — Я понял. Интересная мысль, спасибо. Я в этом направлении не работал. Сам при-думал?

— Почти. Услышал один разговор, и мысль дальше побежала. Но если б не услышал — в голову не пришло бы. Да, и еще хотел сказать: твоя дочка оказалась права.

— В чем?

— Мои пропавшие — не твои.

— Неужели нашли? — радостно удивился Ле­онид.

— Пока только половину. Но это совершенно точно не твой случай. Так что девочка у тебя — молодчинка, так ей и передай.

— Перебьется, — усмехнулся в трубку Череменин. — Нечего ей самомнение выше головы поднимать, а то станет ходить задравши нос. Молодая еще получать похвальбушки от таких зубров, как ты. Но спасибо, что сказал. Мне приятно.

Нужно разговаривать с людьми. Нужно внимательно слушать все, что они говорят, не дежурно, а вникая в каждое слово, потому что невозможно угадать, в какой момент прозвучит то, что толкнет твою собственную мысль в нужном направлении. Начальник сказал, что на территорию Московской области полномочия майора Гордеева не распространяются.

Да неужели?

Он посмотрел на часы. Как раз успевает ко второй большой перемене.

***

Капитан Носилевич мысленно похвалил себя: все рассчитано правильно. Татьяна Муляр, услышав о том, что дочь найдена и находится в больнице, пришла в такое состояние, при котором можно было творить что угодно — она ничего не заметит.

— Сейчас, сейчас, — твердила она, бестолково перекладывая вещи, которые вынимала из шкафа. — Сейчас я все соберу, оденусь и мы поедем.

Ай да Коля Разин! Сообразил, что нужно сперва позвонить Носилевичу, сообщить о том, что девочку нашли, а уж потом ехать к ее родителям. Умный мальчик, далеко пойдет. «Но не с нами», — добавил Кирилл про себя. В КГБ из милиции не переводят. Не потому, что милиционеры не хотят, а потому, что комитетчики их не берут. Но Коля пока этого не знает и пытается прогнуться перед Носилевичем, надеется на поддержку в будущем, хочет наладить контакт в карьерных интересах.

Кирилл остановил взгляд на том месте, которое уже присмотрел в прошлый раз. Квартира однокомнатная, но единственная комната достаточно просторная. В углу — детский диванчик, слишком короткий для взрослого, рядом — маленький письменный столик, явно сделанный на заказ, в магазинах столы таких размеров не продаются. Над столом на стене висят три книжные полки. Если у Олега Муляра есть какие-то рукописи, то, скорее всего, именно в том углу и спрятаны. Книг в доме много, в комнате книжный шкаф, в прихожей — полки по всем стенам, но практика показывает, что с вероятностью 90 процентов искомое будет находиться в «детской» части.

— Вы позволите мне осмотреть вещи вашей дочери? — вежливо спросил Носилевич. — Среди них могут оказаться какие-нибудь записи, из которых мы поймем, кто мог ее увезти.

— Конечно, конечно, — бормотала Татьяна сквозь льющиеся слезы. — Смотрите все, что нужно. Господи, господи, Аленка, девочка моя… А там холодно?

— В больнице? Ну, прохладно. В общем, не жарко, конечно, — отозвался Коля Разин.

— Да-да, теплую рубашечку возьмите обязательно, — подхватил Носилевич, приступая к осмотру детского письменного стола. — И носочки.

— И кормят, наверное, ужасно. В больницах всегда отвратительная еда. Сейчас я вкусненького соберу, фрукты…

«Ага, особенно в реанимации ей фрукты понадобятся, — язвительно подумал Кирилл. — И все твое вкусненькое сто раз испортится, пока ее в палату переведут. Совсем ты, матушка, плохо соображаешь. На что, собственно говоря, и был расчет».

Коля старался изо всех сил, помогал собирать и упаковывать, подсказывал, успокаивал, отвлекал Татьяну разговорами. «Давай, давай, трудись, мент, на благо отечества, — мысленно приговаривал Кирилл, перебирая тетрадки, альбомы, блокноты, учебники, словари. — Помогай старшему товарищу. Надежды юношей питают».

Ну конечно, вот оно. Тоненькая тетрадка за две копейки, исписанная мелким убористым почерком и засунутая в толстенный словарь Уэбстера. А в тетрадку вложены несколько листков папиросной бумаги с полуслепым отпечатанным на машинке текстом. Антисоветчину обычно на такой бумаге и печатают, потому что пишущие машинки пробивают максимум четыре читабельных экземпляра, если пользоваться обычной бумагой, а на папиросной можно за одну вкладку набить целых десять. Алла Муляр, насколько помнил Носилевич, учится в обычной школе, где иностранный язык начинают преподавать только с пятого класса, так что шестиклассница этот словарь даже в руки не возьмет: слишком сложно. А так — стоит себе словарь на полке со школьными учебниками, вроде как и нормально, ни у кого удивления не вызовет. Эх, диссиденты, диссиденты! Считают себя умнее всех, а сами… Детский сад, право слово.

— Где сейчас ваш муж? На работе? — громко спросил он.

— На работе. Его только на три дня отпустили. А что?

— Я подумал, что ему, наверное, тоже стоит поехать в больницу. Давайте вот как сделаем: старший лейтенант Разин повезет вас в Дмитров к дочери, чтобы не терять время, а я поеду на работу к вашему мужу, поговорю с его руководством, объясню ситуацию, попрошу отпустить и привезу его к вам. Мне кажется, это будет правильно. Рядом с вами будет близкий человек для поддержки, да и отцу захочется быть поближе к ребенку. Согласны?

— Спасибо вам! Спасибо огромное! Я сейчас позвоню Олегу, предупрежу… Господи, он ведь даже не знает, что Аленка нашлась! Я так переволновалась, что обо всем забыла, надо было сразу же ему позвонить…

А вот это уже лишнее. Не надо никому звонить. Кирилл поедет к Муляру в институт, проинформирует его и самолично сопроводит до больницы. Олег все время будет под контролем. Только так можно обеспечить сохранность обнаруженной тетрадки в том месте, где она в данный момент находится и где ее должен найти следователь КГБ, когда явится сюда с ордером на обыск. Мало ли у кого еще есть ключи от квартиры Муляров. Если сейчас предупредить Олега, то он, может быть, и дождется Носилевича у себя на работе, и поедет с ним в Дмитровскую больницу, но позвонит кому-нибудь доверенному, кому оставлял запасные ключи, попросит сходить на квартиру и забрать материал. Всякое бывало в практике капитана Носилевича, в том числе и куда более изощренные уловки, затрудняющие доказывание по уголовному делу. Нет, такие расклады Кириллу ни к чему.

— Не будем терять время на звонки, — бодро сказал он Татьяне. — Одевайтесь, берите вещи и поезжайте к дочери, я же понимаю, что вам не терпится поскорее увидеть своего ребенка. А с вашим мужем я все решу оперативно, не сомневайтесь.

Они вышли из дома втроем, Разин усадил Татьяну в служебную машину, а Носилевич подошел к своим сверкающим «Жигулям», завел двигатель и направился в сторону Ленинского проспекта.

***

Гордеев успел вовремя, до звонка на большую перемену оставалось еще целых две минуты, светлые просторные школьные коридоры стояли пустыми и тихими. Виктор понятия не имел, в каком кабинете его жена ведет урок, и занял место рядом с дверью учительской: это надежно, сюда Надежда Андреевна обязательно придет хотя бы для того, чтобы оставить классный журнал и взять другой, который понадобится ей на следующем уроке.

Вот и звонок. Секунд через десять — нарастающий шум голосов и топот сотен ног. Коридоры, только что выглядевшие просторными, теперь казались тесными, мимо Гордеева пулей пролетали мальчишки, громко переговариваясь и хохоча. Примерно через минуту появилась Надежда Андреевна, его Наденька.

— Витя? — испуганно спросила она, заглядывая ему в лицо. — Что-то случилось? Почему ты здесь?

— Ничего не случилось, но поговорить надо.

Жена внимательно посмотрела на него и укоризненно покачала головой. Виктор понял, что она учуяла запах водки, выпитой несколько часов назад.

— Витя, ну что ж такое? Как так можно? С утра…

— Прости. Ночь выдалась тяжелая.

— Ты хоть поспал?

— Не получилось.

— Домой заезжал?

— Тоже не вышло. Так что я грязный, вонючий, потный, уставший и от меня несет перегаром. Надюша, где мы можем поговорить? — нетерпеливо спросил Гордеев.

Большая перемена — всего двадцать минут, и как минимум три из них уже прошли.

— Подожди здесь, я сейчас, — сказала Надежда Андреевна и скрылась в учительской.

Буквально тут же его окликнул низкий женский голос: коллега жены, завуч.

— Виктор Алексеевич! Наконец-то вы про нас вспомнили! Вы обещали провести беседы в десятых классах о законах, касающихся несовершеннолетних. Вы готовы? Можно назначать день?

Он смутился и даже растерялся, ибо о данном еще в начале учебного года обещании совершенно забыл.

— Я… Нет, пока не готов… Понимаете ли, очень много работы, невозможно ничего планировать, все время что-то случается, — виновато забормотал майор милиции. — Рабочее время ненормированное, даже поспать не всегда удается…

Он старался говорить в сторону, чтобы строгая завуч не уловила компрометирующий запах, и мечтал о скорейшем возвращении жены, которая спасет его от такого ненужного в данный момент общения. Завуч продолжала что-то говорить, призывая майора Гордеева к ответственности перед подрастающим поколением, которое нуждается в правовом просвещении, но, к счастью, из учительской вышла Надежда Андреевна, держа в руке ключ с большой картонной биркой.

— У меня на четвертом уроке «окно», а наш физик заболел, так что кабинет свободен. Пойдем.

Они спустились в кабинет физики, который находился этажом ниже, Надежда Андреевна привычно заняла место за учительским столом, Виктор устроился за первой партой, прямо напротив нее.

— Вот смотри, — начал он неспешно и сосредоточенно, словно рассказывал сказку, которую нужно было придумывать прямо на ходу. — Есть мальчик и девочка. Ему почти четырнадцать, ну, без двух месяцев, ей на год меньше. С девочкой случается… В общем, беда случается. В присутствии мальчика. Что этот мальчик будет чувствовать? Что будет делать? Как поступит?

Надежда задумчиво постукивала пальцами по столу.

— Говоришь, мальчик старше?

— На год с небольшим. Дети практически ровесники.

— Нет, Витюша, не практически и не ровесники. Год с небольшим это очень много для детей и подростков, поверь мне. Значит, исходим из того, что мальчик чувствует себя старшим и ответственным за девочку. А девочка ему нравится?

— Говорят — да. Некоторые утверждают, что он в нее влюблен.

— А она в него?

— Непонятно. Но относится к нему очень хорошо. Они дружат с детства. Может, тоже влюблена, но на этот счет показаний нет.

— Ясно. Теперь про беду, которая случилась. Мальчик мог ее предотвратить? От него что-нибудь зависело?

— Я не знаю, — честно признался Виктор. — А это важно?

— Это важно. Витя, мы с тобой давно женаты, ты меня хорошо выдрессировал и приучил к тому, что не имеешь права рассказывать подробности о своей работе. Так что ты не рассказывай того, что нельзя, а просто подумай минутку и придумай, как объяснить мне, чтобы я поняла, но при этом ничего не нарушить. Не торопись, время у нас есть, целых сорок пять минут урока плюс остаток перемены.

Она говорила с мужем так, словно он был ее учеником, восьмиклассником, который старался, учил, готовился, а на уроке отчего-то растерялся. Несмотря на усталость и отвратительное настроение, Гордеев даже развеселился.

— «Училку» включила? — улыбнулся он. — Не забыла, сколько мне лет?

Надежда пожала плечами.

— То, что хорошо работает с подростками, обычно срабатывает и со взрослыми. Особенно с мужчинами.

— Потому что мы, мужики, до седых волос остаемся детьми? Я сам не знаю, что и как в точности произошло, но есть некоторые основания предполагать, что детей остановили двое взрослых мужчин, о чем-то поговорили, потом посадили в машину и увезли. Силой посадили или дети сами сели в нее — неизвестно. По дороге мальчика выбросили из машины, а девочку повезли дальше.

— А беда, о которой ты говоришь, состоит в том, что девочку увезли? Или она случилась потом, ­позже?

— Позже.

— Мальчик об этом знает?

— Нет. Но может догадываться, если те, кто увез детей, что-то такое говорили по дороге.

Надежда Андреевна снова помолчала, постукивая пальцами по столешнице.

— О чем мужчины говорили с детьми, когда заманивали в машину, — тоже неизвестно?

— Неизвестно, — кивнул Гордеев.

О словах «отделение» и «техникум», которые якобы слышала школьница-свидетельница, он решил умолчать. Не факт, что так и было на самом деле, подростки — свидетели крайне ненадежные, а сами слова звучали совершенно нейтрально и не давали оснований для каких-либо выводов.

— Надюша, ты лучше меня знаешь мальчишек этого возраста. Я уже не помню, каким я сам был в тринадцать-четырнадцать лет, мне все кажется, что я всегда был таким, каков сейчас, но я же понимаю, что это иллюзия. Если мальчик жив, то мне нужно понимать, почему он не вернулся домой. В больницах и приемниках-распределителях его нет, мы проверяли. Может быть, с ним случилось самое плохое, но если не случилось, если он жив, то почему до сих пор не появился? Дети пропали в прошлую среду вечером, сегодня уже вторник.

— Может быть, его завезли достаточно далеко? Он идет пешком, денег на транспорт нет.

— Исключено. Во-первых, у него были деньги, три рубля. Сколько-то он, наверное, истратил на кино или на мороженое, девочку угощал, но, по моим прикидкам, у него должно было остаться от рубля до полутора. Можно свободно купить билет на любой автобус, любую электричку.

— А если у него отняли деньги?

Гордеев задумался. Такой поворот ему в голову не приходил. Двое взрослых преступников, похищающие девочку для услады педофила и избавляющиеся от ее спутника как от ненужного свидетеля, вряд ли станут забирать у него рубль с мелочью. Эти ребята отметились разбойным нападением на инкассатора, у них большие запросы на красивую жизнь, они ворочают крупными суммами, а не жалкими детскими «рублями на кино». Но… Во-первых, преступники уже показали, что они — далеко не гиганты мысли и способны на очевидные глупости. Ведь это же просто смешно: спланировать разбой, нацелиться на крупную сумму, все продумать, подготовить — и в итоге взять на дело полоумного придурка. Разбежаться, найти места, где отсидеться, — и похитить прямо в центре Москвы двоих подростков, не думая о том, что для их поисков на ноги поставят всю столичную милицию. Что в головах у этих людей? Вообще-то за годы работы у Виктора Алексеевича Гордеева сложился вполне определенный ответ на этот вопрос: в головах у людей может оказаться все, что угодно, и даже то, что на первый взгляд друг с другом не совмещается.

А во-вторых, оставшиеся деньги могли отнять у Сережи Смелянского точно такие же пацаны, какие-нибудь местные хулиганы, завидевшие на своих улицах чужака и решившие поглумиться. Таких пацанов всюду полно, что в столице, что в области, что по всей стране.

Ну хорошо, допустим, Сережа остался без денег. Но трасса от Москвы до Дмитровского района — не тайга и не пустыня, а мальчик — не хилый слабак, он даже в Дне бегуна принимал участие, то есть выносливый и ноги тренированные. За пять суток он уже сто раз должен быть выйти к любому населенному пункту или к шоссе, по которому ходит транспорт. За пять суток оставшийся без денег мальчик мог бы легко найти, к кому обратиться за помощью, и давно был бы дома.

Так что же с ним случилось? Его нет в живых? Он избит до полусмерти и лежит в лесу без сознания точно так же, как его подружка Алла? Или с ним все в порядке? Но тогда где он? Где ночует? Что ест? И почему не возвращается?

Гордеев постарался сформулировать свои вопросы, выбирая слова как можно аккуратнее.

— А что ты знаешь про этого мальчика? — спросила жена. — Кто у него родители? Какая семья? Как воспитывали? Чем он интересуется?

— Отец — крупный начальник в горисполкоме, мать — проворовавшаяся торговка, дом — полная чаша, ни в чем отказа нет.

— То есть ребенок избалованный?

Гордеев покачал головой.

— Не похоже. Воспитывают строго, нацеливают на МГИМО, внушают, что очень важны комсомольские характеристики, поэтому нужно стараться. Мальчик хорошо учится, отличник, посещает секции во Дворце пионеров, занимается шахматами, интересуется географией. Рассказывали, что за потерянные ключи отец ему всыпал по первое число, мол, нельзя быть рассеянным, потеряешь партбилет — карьере конец. В общем, там все по-серьез­ному.

— Вот ты сам себе и ответил на свои вопросы, — улыбнулась Надежда. — Серьезный мальчик, хорошо учится, с раннего возраста приучается к ответственности. Значит — что?

— Что? — послушно повторил следом за ней Гордеев и снова почувствовал себя нерадивым учеником, которому учитель никак не может втолковать простую теорему.

— Значит, он считает себя старшим и ответственным за свою девочку. И если с девочкой случилась беда, то он виноват.

— Но он же не виноват! — возмущенно воскликнул Виктор. — Он-то при чем?

Надежда вздохнула.

— Витя, Витя… Известно ли тебе, что думают дети, когда разводятся их родители?

— Мои родители не разводились, — сердито буркнул он.

— Не огрызайся. Дети и подростки уверены, что весь мир вращается вокруг них. Так у них мозги устроены. Все, что происходит, имеет к ним самое непосредственное отношение. Ребенку хорошо — и все вокруг должны прыгать от радости, и он искренне не понимает, почему кто-то не радуется, если счастлив он сам. То же самое с бедой. Если она случилась — значит, он виноват. Родители развелись потому, что я плохой, не заслужил родительской любви, сделал что-то не так. Папа не от мамы ушел, папа ушел конкретно от него, ребенка. Понимаешь? Мальчику нравится девочка, девочку увезли плохие дяди, эти же плохие дяди выкинули его из машины где-то на дороге. Кто виноват? Плохие дяди? Нет, виноват сам мальчик. Недоглядел, повел себя безответственно, не предотвратил, не защитил, струсил, не дал сдачи. Говорить потом он будет совсем другое, потому что не захочет, чтобы его винили и наказывали. На словах причиной беды будут, разумеется, плохие дяди, но внутри себя, в своей голове, в своей душе он будет винить себя и только себя.

— Но это же неправильно!

— Витя, это дети, — терпеливо повторила Надежда Андреевна. — Ты мыслишь, как взрослый человек, который хорошо понимает причинно-следственные связи. Подростки этих связей еще не понимают. Они вообще, честно говоря, мало что понимают во взрослой жизни. Ты же юрист, ты прекрасно знаешь, что уголовная ответственность наступает с четырнадцати лет только за некоторые преступления, а за подавляющее большинство преступлений — лишь с восемнадцати. Это ведь не с потолка взялось, не из пальца высосано. Это результат многовековых наблюдений за детьми и подростками. Они думают и чувствуют не так, как взрослые. Они другие.

Гордеев молчал.

— Витюша, мне, право же, просто неловко объяснять тебе такие прописные истины. Мне казалось, ты должен понимать их гораздо лучше меня.

— Да я понимаю… Просто мне никогда в жизни не доводилось видеть подростка, который чувствовал бы себя виноватым. Даже не верится, что они существуют на свете. Что бы ни случилось — у них всегда виноват кто-то другой вплоть до инопланетян, но только не они сами.

— Вот ты опять! Откуда ты можешь знать, что этот подросток на самом деле чувствует? Ты опираешься на то, что он говорит, ты слушаешь, как он оправдывается. Так это все для того, чтобы не ругали и не наказывали! Это все внешнее, на публику, для тебя, милиционера, для родителей. На самом же деле ребенок уверен, что он — центр и первопричина всего на свете. Мы, учителя, называем это юношеским центропупизмом.

— Ладно, я готов допустить, что ты права. Что будет делать такой мальчик?

— Если сможет скрыть от родителей то, что случилось, то и скроет, будет молча мучиться. Поведение изменится, мальчик начнет грубить взрослым, станет уклоняться от общения. Заведет новых друзей, потому что старым придется врать, а новые ничего о нем не знают.

— Да как же он скроет от родителей, когда ушел из дома вместе с девочкой, а вернется без нее? Что он скажет?

— Значит, не вернется.

Это прозвучало так просто, что Гордееву стало страшно.

— И… где он может быть? Ошивается где-то по подвалам или чердакам? Исключено. То есть в том смысле, что если бы так, то мы его уже нашли бы. Обязательно кто-нибудь где-нибудь сболтнул бы, что, дескать, московский пацаненок прибился к стае, среди малолеток секреты дольше двух часов не держатся, а у нас рука на пульсе.

— Обязательно к стае прибиваться? — недоверчиво приподняла брови Надежда Андреевна. — А если он один, сам по себе?

— С рублем в кармане? — усмехнулся Виктор. — Жрать-то надо, как ни крути. Пять суток он не протянет. Значит, украдет. И попадется. Чистенький столичный мальчик, ни одной проблемы не знал, всю жизнь на всем готовом, в комсомол вступать собирается, дипломатом мечтает стать или журналистом-международником. Куда ему воровать-то? Тут умение требуется, наглость, характер другой ­нужен.

Внезапно он понял. Они ищут Сережу Смелянского совсем не там и не так, как нужно.

— Спасибо, Надюша, — тепло улыбнулся Гордеев. — Ты мое сокровище.

— Разве я чем-то помогла? По-моему, ты прекрасно сам знал все, что услышал от меня.

— Может, и знал, но пока вслух не проговорил — мысль не сформулировалась.

Он подмигнул жене и добавил:

— Разговаривать очень полезно. Кстати, а откуда ты знаешь, что на самом деле думают и чувствуют подростки, если взрослым они говорят совсем ­другое?

— Витенька, ты не забыл, чем я занимаюсь?

— Ты — учитель русского языка и литературы, — бодро отчеканил Гордеев, как на уроке.

— Правильно. А русский и литература — это что?

— Что? — тупо переспросил он.

— Это сочинения, мой дорогой. А сочинения — это что?

Он не стал снова переспрашивать, чтобы не выглядеть совсем уж глупо.

— Это проекция, Витюша. Любой текст, написанный из головы, а не по шаблону, — это проекция личности человека, его истинных мыслей и побуждений, его характера и темперамента. Нужно всего лишь иметь интерес и способность эту проекцию считывать.

Он хотел еще о чем-то спросить, но дверь кабинета приоткрылась, и появилась раскрасневшаяся потная физиономия старшего сына, крепкого спортивного мальчугана в красной футболке и черных шортиках.

— Папа! — радостно воскликнул паренек. — А я подумал, что Зефирыч меня разыгрывает. Он сказал, что ты пришел в школу и сидишь с мамой в кабинете физики на третьем этаже.

— Не Зефирыч, а Залман Ефимович, — строго поправила сынишку Надежда Андреевна. — Он тебя с физкультуры отпустил? Или ты сам сбежал?

— Отпустил, — обиженно протянул тот. — Сказал, что если я на канате уложусь в норматив, то он разрешит сбегать поздороваться.

— И ты уложился? — не то спросил, не то констатировал Гордеев, испытывая одновременно и радость и гордость, и еще черт знает какую смесь отцовских чувств, которую ему никогда не удавалось выразить и описать словами.

— Ну а то! Пап, а ты когда домой придешь? Вечером?

— Не знаю, сынок. Очень хочется надеяться, что вечером приду, но всякое может случиться. Ты ведь понимаешь, какая у меня работа.

— Ладно, — грустно и разочарованно протянул мальчик. — А завтра?

— Постараюсь, — улыбнулся Виктор. — Беги на урок, а то нехорошо получается: все занимаются, а ты прогуливаешь.

Надежда Андреевна проводила мужа до выхода на улицу.

— Мне страшно повезло с тобой, — сказал Гордеев. — Считается, что опера не годятся для семейной жизни, жены вечно недовольны, что мужья не проводят с ними время, не ездят вместе в отпуск, не ходят к теще на блины, не водят в театры. Почему ты не такая?

— Потому что я учитель, Витенька, — засмеялась Надежда. — За день так наговорюсь и наслушаюсь, что вечер, проведенный дома в тишине и молчании, — лучший отдых.

Он почти обиделся.

— То есть ты на самом деле радуешься, когда меня нет дома?

— Не радуюсь, конечно. Я люблю, когда мы дома, все вместе. Но мне не нужен спутник для похода в гости или на концерт, потому что я не люблю ни в гости ходить, ни на концерты, я слишком сильно устаю от людей, от толпы, мне этого на работе хватает. А уж для того, чтобы поболтать с подругой, ты мне тем более не нужен, даже будешь мешать. Я тебя огорчила?

Гордеев чмокнул жену в щеку.

— Ты сняла камень с моей души. До вечера, Надюша. Только не знаю, до сегодняшнего или до завтрашнего.

— Да я уж поняла.

По дороге в Институт судебной психиатрии имени Сербского Гордеев размышлял: почему же так вышло, что он сам не сообразил вовремя, где и как нужно искать Сергея Смелянского? «Потому что опыта не хватает», — ответил он сам себе. На Петровке занимаются розыском пропавших без вести взрослых, да и то не всех подряд, а только важных, значительных, но в основном все-таки ищут преступников, скрывающихся от следствия и суда, подозреваемых, обвиняемых и подсудимых, а также тех, кто бежал из мест лишения свободы или с «химии». Дела о пропавших подростках попадают на городской уровень крайне редко, ими чаще всего занимаются на «земле». Для того чтобы подростка искали оперативники из МУРа, нужно, чтобы случай был экстраординарным. Скольких несовершеннолетних довелось искать майору Гордееву? Да по пальцам пересчитать можно. Один раз сынок высокого начальника из Госплана пропал — его нашли через пару дней в каком-то притоне, где парень накачался наркотиками, которые в последнее время стали поступать из Афганистана. В другой раз пропала девушка шестнадцати лет, тоже чья-то дочка: разругалась с родителями, которым не нравился ее парень, и уехала со своим кавалером на каникулы в Ленинград. Что и как делать в таких случаях, Виктор отлично знал. А тут…

Галина Георгиевна, врач-психиатр, уже ждала Гордеева, который созвонился с ней, прежде чем ехать, но сразу предупредила, что времени у нее мало, самое большее — минут пятнадцать. Выслушав вводные, которыми он смог поделиться, подумала немного, кивнула, написала на листке бумаги несколько слов и протянула Виктору.

— Вот варианты диагнозов. Дальше сами. Разумеется, на самом деле может быть все, что угодно, ибо человеческий мозг — штука малоизученная пока и столь же малопредсказуемая. Но эти диагнозы наиболее вероятны.

— Спасибо.

Галина Георгиевна внимательно посмотрела на него.

— Плохо выглядите, Виктор Алексеевич. С вами все в порядке?

Гордеев вымученно улыбнулся.

— Работал всю ночь, не спал.

— И все?

— Еще гастрит замучил. А может, и язва уже.

— А до поликлиники дойти не судьба?

— Времени нет, Галина Георгиевна, вот как на духу. Если выдается свободный вечер, так я лучше его с семьей проведу, сыновей и так почти не вижу.

— Понятно. Как у всех. Сколько я вашего брата, оперов и следователей, перевидала на своей работе — и ни одного здорового среди вас. И отговорки у всех одинаковые: служба, нагрузка, ненормированный рабочий день, семья. Скучно слушать.

— А у врачей разве не так? Мне говорили, что врачи сами вовремя к докторам не обращаются и не лечатся.

Она невесело рассмеялась и машинальным жестом не то проверила, не то поправила высокую прическу.

— Увы, у врачей точно так же. Только мы, медики, оправдываем присловье про сапожника без сапог, а вы какой народной мудрости соответствуете?

— «Прежде думай о Родине, а потом о себе», — бодро отрапортовал Гордеев.

— По-моему, там не «прежде», а «раньше», — усмехнулась Галина Георгиевна. — «Раньше думай о Родине». Но не суть важно. Комсомольская традиция, слова Игоря Шаферана. Наслушалась по радио.

Да уж… Все должны думать только о Родине и ни в коем случае не о себе. Потом — р-раз! — все свалились и умерли от не выявленных вовремя и нелеченых болезней. Кто будет со злодеями бороться? Молодые придут, здоровые? Ну, придут, конечно, да только кто ж их научит, кто им опыт передаст, если старые все померли? Интересно, а что станет делать Родина, если все следователи и оперативники разом начнут заниматься своим здоровьем? Обедать строго по расписанию, брать больничный при недомоганиях, не выходить на работу с соплями, кашлем, больным горлом, температурой, болями в сердце? Хороший вопрос. А часики процессуальных сроков, прописанных в кодексе, буду тикать, тикать, отмеривать сутки…

***

И снова майор Гордеев ехал в Дмитров. По обычному распорядку уголовное дело расписывалось тому же следователю, который его возбудил, но исключения из правил случались куда чаще, чем соблюдалось само правило. Виктор очень надеялся, что придется иметь дело с тем пожилым следователем, который ночью выезжал в Канавино. Хотя если он сутки отдежурил, то сейчас, по идее, должен отдыхать.

Однако следователь Рыкалов не отдыхал. И даже, как ни странно, не выглядел уставшим и невыспавшимся.

— Я боялся, что вы отсыпаетесь после дежурства, — признался Гордеев. — Или что дело другому следователю передали.

— Так успеют еще передать, — усмехнулся Игорь Иванович Рыкалов. — Там, наверху, сейчас решают. Оперативно-следственную бригаду создают, совместную, город и область, еще и с Тулой поляну делят. Никак договориться не могут, кто будет старшим, а кто на подпевках. Даже странно: с процессуальной точки зрения ничего сложного, механизм давным-давно отработан, решения должны приниматься типовые, а что-то у них притормаживает, закавыка какая-то случилась. Ты не в курсе, случаем, в чем вопрос-то?

— К делу проявлен интерес, — коротко ответил Гордеев, стараясь придать голосу побольше выразительности. — Очень важны психологические характеристики следователя.

— А-а… Ну, понял. Тогда точно дело у меня заберут, мои психологические характеристики обычно никого не устраивают. У меня только один плюс: возрастная бессонница, поэтому легко могу после суток оставаться работать. А все остальное — сплошные минусы и недостатки.

Выслушав соображения Гордеева, Игорь Иванович удивленно покачал головой.

— Сам додумался? Или подсказал кто?

— И то и другое. С источниками мы отработали на совесть, с транспортной милицией тоже: в среде бродяг и побегушников мальчик не засветился. Участковые ориентированы, проверили все подвалы и чердаки. В общем, я подумал, что Сережа Смелянский может просто жить у кого-то, и стал прикидывать, каким должен быть человек, который приютит у себя незнакомого паренька и никому об этом не скажет, не обратится в милицию, не попытается найти его родителей, не поможет добраться до дома. Понимаете мою логику?

— Кажется, да, — задумчиво протянул Рыкалов. — Человек в здравом уме и твердой памяти так себя вести не станет. Он увидит, что мальчик явно не бездомный, чистенький, с хорошей речью, без дурных пацанских замашек, значит, у него есть семья, родители, которые с ума сходят от волнения, ищут его. А уж если мальчик расскажет, кто такие его папа и мама, то любому станет ясно, что будут задействованы связи на высоком уровне и милиция выше головы прыгнет, но ребенка найдет. Нет, ни один нормальный человек не будет прятать у себя такого подростка.

— Вот! — торжествующе воскликнул Виктор. — А если он не в здравом уме, то дальше все понятно. Более того, он должен быть одиноким и, вероятнее всего, иметь инвалидность. Потому что если он живет не один, то кто-нибудь из его семьи давно уже поступил бы как здоровый нормальный человек и сообщил бы о мальчике. Не могут же в семье все быть одинаковыми психами, правда?

— Тоже верно. А насчет инвалидности что?

— Человек имеет право не работать. Сидит один дома, никто и не знает, что у него в хате происходит. Если он работает, то коллеги по его поведению обязательно что-нибудь заметят, а то и сам расскажет, он ведь не понимает, что поступает неправильно. Начнет хвастаться, что у него теперь сынок есть. Ну, или у нее. Или не сынок, а внучок. В общем, за столько дней информация обязательно просочилась бы. А если человек не работает, то он либо тунеядец и ходит под статьей, либо инвалид, либо пенсионер. Но на тунеядца я бы не делал ставку: если у человека мозги до такой степени набекрень, то он обязательно стоит на учете и имеет инвалидность, то есть не работает с полным правом.

— Согласен. Разумно. Значит, запросы в ПНД, психбольницы, собес. Участковым — новые ориентировки, они на своих участках должны знать всех, кто имеет инвалидность по психзаболеванию. Жалко, что с девочкой пока нельзя поговорить. Если бы она хотя бы примерно сказала, сколько времени прошло между моментом, когда парня выкинули из машины, и приездом в Канавино, я бы поточнее сориентировался, на какой территории его имеет смысл искать в первую очередь. А так придется охватывать трассу на всем протяжении от Москвы до Канавино. Я с утра-то уже в больнице побывал, но там врач непробиваемая, никак ее не уломать. С главврачом я бы договорился, знаю ее много лет, но она в Москве на совещании в облздраве, будет только после четырех.

Следователь тяжело вздохнул и заправил в машинку чистую бумагу.

— Сходи погуляй, пока я документы подготовлю.

— Я в больницу смотаюсь, вдруг там новости какие появились.

— Были бы новости — мне бы уже позвонили, — проворчал Рыкалов. — Там твой молодой дежурит безотлучно. Как его? Коля, кажется?

— Да, старший лейтенант Разин.

— Вот-вот. Мать девочки привез, потом и отец подтянулся.

— Отец? — удивился Гордеев. — Он сам приехал, не знаете?

— Мне сообщили, что не сам. Приехал на белых «Жигулях», но за рулем был кто-то другой. Говорят, симпатичный такой, блондинистый, высокий, лет тридцати. Вместе с отцом в больницу прошел, побыл там около получаса, потом вышел вместе с твоим молодым. Постояли около машины, поговорили о чем-то, и он уехал.

Игорь Иванович внезапно озорно улыбнулся, и его тяжелое одутловатое лицо в красных прожилках вмиг стало моложе и светлее.

— Вот что значит почти сорок лет проработать на одной территории, майор Гордеев: со мной каждый кустик разговаривает, каждая травинка, не то что медсестрички в больничках. Я здесь с сорок пятого, как с войны вернулся — так и осел, начинал с участкового, заочно юридический окончил, потом на следствие перешел. И никакой спецаппарат мне не требуется, сам все узнаю, да еще и побыстрее, чем вы, опера. Что-то, я смотрю, лицо у тебя стало злое. Догадался, кто отца привез, что ли?

Гордеев молча кивнул, досадуя, что не справился с эмоциями и не уследил за лицом.

— И что, он — нехороший человек? Редиска? — продолжал допытываться Рыкалов.

— Смежник, — процедил Виктор. — Из тех, кто проявляет интерес к делу.

— У-у, — насмешливо протянул следователь, — и вправду нехорошо выходит. А твой молодой, стало быть, с ним вась-вась и шуры-муры? Сочувствую. Ладно, иди, документы подготовлю минут через ­сорок.

Спасибо начальству: выделили машину для поездки в область. Не каждый день так везет, могли бы и на электричке отправить, служебных автомобилей на весь оперсостав не хватит. Понятно, что это не руководители такие добрые, а дело на контроле в высоких инстанциях. Ну, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Но Коля-то каков! Решил снюхаться с Носилевичем, с утра пораньше доложил ему, что Аллу Муляр нашли. Зачем? Для чего он полез поперед батьки? Решил выслужиться? Ради чего?

Гордеев и сам понимал, что задает себе глупые вопросы. КГБ — власть. Уважение, почет, страх. Корочки, которыми так соблазнительно посверкать и увидеть, как перед тобой немедленно открывается любая дверь и расцветает угодливой улыбкой любое самое угрюмое лицо. Эх! Такой хороший парень — а все равно дал слабину.

Родители Аллы Муляр сидели на скамейке у гардероба и беспомощно смотрели в сторону двери, за стеклом которой маячила приземистая женская фигура. Все ясно, их не пускают: посещение больных в палатах разрешено с четырех до семи вечера, а в интенсивную терапию вообще нельзя никому, кроме медперсонала. Увидев Гордеева, Татьяна и Олег вскочили, лица засветились надеждой.

— Нас не пускают! — возмущенно воскликнула Татьяна. — Скажите им, что нам нужно пройти, у нас там ребенок…

— Что за правила? — подхватил отец девочки. — Просто зверство какое-то! Почему родители не могут пройти и увидеть своего ребенка, с врачами поговорить?

— Правила во всех больницах такие, — успокаивающе произнес Виктор, хотя со сказанным был на сто процентов согласен. — Старший лейтенант Разин здесь?

— Да, пошел узнавать, как Алена. Хорошо, хоть его пропускают, — сказал Олег. — Он каждые полчаса поднимается в отделение, а мы вот сидим, ждем. Алена в сознании, не понимаю, почему нам нельзя к ней. Николай так давно ушел и все не возвращается, мы с ума сходим от страха: а вдруг там что-то…

Он запнулся и судорожно сглотнул.

Гордеев, честно сказать, тоже не очень понимал, для чего установлены такие жестокие правила. Ну, допустим, в интенсивную терапию посторонним вход воспрещен, это ладно, у медиков могут быть свои профессиональные соображения. Но почему нельзя хотя бы находиться рядом, где-нибудь в коридоре, чтобы сразу же узнавать у врачей о состоянии больного? Почему нельзя просто взглянуть на пациента, своего близкого родственника или друга? Почему нельзя навестить человека в любое время, а не только с четырех до семи? Кто придумал эти бесконечные «нельзя» и «вход воспрещен»? В чем смысл? Ведь до смешного доходит: человек не может даже прочитать собственную медицинскую карту, ему не положено знать, что именно врачи записывают в ней о состоянии его же здоровья. При посещении поликлиники карту заказывают в регистратуре, а потом кто-то из персонала развозит заказанные карты по врачебным кабинетам. Пациент имеет возможность знать о самом себе только то, что сочтет нужным сообщить ему лечащий врач. Если вдуматься, это ведь одно из проявлений той же самой господствующей идеологической политики: те, кто наверху, распоряжаются знаниями тех, кто внизу. Наверху решают, кому что положено знать, а что не положено. Наверху сидят престарелые больные выжившие из ума боги и придумывают распорядок жизни тех, кто мелкими козявками путается у них под ногами и мешает этим богам жить в иллюзии справедливого и совершенного миропорядка.

Он подошел к двери, ведущей на лестницу, по которой можно было подняться в отделения стационара. Дверь оказалась заперта, пришлось постучать в стекло. Сидящая по ту сторону приземистая женщина в белом халате не первой свежести и с вязанием в руках зашевелилась и приоткрыла створку.

— Сюда нельзя, — раздраженно проговорила она, не глядя на Гордеева. — Посещения больных только с четырех. И чего вы все ломитесь, ломитесь? Покоя от вас нету! Написано же по-русски, большими буквами: с шестнадцати до девятнадцати!

— Я понял, — мирно ответил Виктор. — У меня только один вопрос: а вы сами-то зачем здесь сидите? Если никому нельзя пройти, то запертой двери вполне достаточно. Замок закрыли — никто и не войдет. А вы тут сидите, вяжете, время проводите. Наверное, зарплату получаете, да? Вот мне и стало интересно: а зачем? Я думаю, сидите вы здесь как раз для того, чтобы все-таки пропускать тех, кому действительно нужно пройти, а не гнать прочь всех подряд без разбору.

— Я сейчас главврача позову! — возмутилась любительница рукоделия. — И милицию вызову! Ишь, хулиган выискался! Интересно ему! Раз посадили, значит, так надо.

Она попыталась захлопнуть дверь, но Гордеев успел достать удостоверение. Строгая «стражница ворот» сурово поджала губы и отпустила дверную ручку.

— Много вас тут ходит таких, с красными книжечками, — буркнула она. — Всем не наоткрываешься.

Но любопытство все-таки пересилило, и женщина спросила уже совсем другим тоном:

— А вы насчет той девочки, которую ночью привезли? Ну, из леса которая?

— Да. Куда мне идти?

— На второй этаж поднимайтесь, там спросите. А поймали нелюдей тех, кто с ней такое сотворил?

Гордеев почел за благо не отвечать и, поднимаясь по лестнице, услышал несущееся в спину брюзгливое:

— Ходют и ходют, спасу от них нет, а толку никакого…

Ну что ж, тетенька при власти, имеет полномочия «не пущать». Сидит, вяжет и наслаждается собственным могуществом. Можно ли упрекать молоденького Колю Разина, которому тоже захотелось сладкой конфетки?

Старшего лейтенанта Гордеев обнаружил на сестринском посту весело болтающим с хорошенькой большеглазой медсестрой.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Виктор.

— Состояние тяжелое, стабильное, в сознании, — доложил Николай. — Меня к ней не пускают. Приходил следователь, его тоже не пустили. Думаете, вам разрешат с ней поговорить?

— Не разрешат, — уверенно вмешалась медсестра. — Даже не надейтесь. У нас строго.

— Выйдем, — приказал Гордеев, кивнув в сторону двери на лестницу.

Коля неохотно оторвался от приятной беседы и поплелся следом. Они спустились на один пролет и остановились рядом с урной, над которой красовалась надпись красными буквами: «Место для курения». Разин тут же полез в карман за сигаретами, щелкнул зажигалкой. «Новенькая, заграничная, — машинально отметил Гордеев. — Вчера была другая, попроще, квадратная, желтого металла. Пока мы в кабинете следователя Ермашовой голову ломали, прежняя зажигалка лежала на столе, у меня перед глазами. А этой, длинненькой и изящной, не было».

— Что, Коля, подарочком разжился? Не побрезговал?

Разин в изумлении вытаращился на него.

— Ты чего? Какой подарочек?

— Зажигалку тебе наш дружок-комитетчик с барского плеча скинул? Вроде как ты теперь ему лучший друг и верный соратник?

— Да ты чего, Витя?

— Я? Я ничего. А вот ты объясни мне, старший лейтенант Николай Разин, какого рожна ты кинулся прямо с утра докладывать капитану Носилевичу? Ты теперь у него в подчинении находишься? За одну ночь успел перевод в контору оформить?

— Я подумал…

— Знаю, что ты подумал. Ты решил, что в конторе глубокого бурения служба куда как слаще, власти куда как больше, возможности куда как шире. Так, Коля? Ты решил, что если прогнешься перед ними, то они тебя оценят и полюбят нежно и страстно? Запросят твое личное дело, ознакомятся и придут к выводу, что ты невероятно ценный для них кадр. С полгодика послужишь — и будешь, как Носилевич, на новеньких «Жигулях» рассекать по столице, в любой ресторан с девушкой попадешь в любое время, даже если там спецобслуживание или очередь на вход. И все будут тебя уважать и бояться.

Разин молча курил, глядя в сторону.

— А знаешь, как все будет на самом деле? — продолжал Гордеев. — Никто тебя никуда переводить не станет, потому что Комитет нас презирает и за людей не считает. Будешь изображать их друга и соратника — они тебя вербанут и заставят стучать на своих. На тех, кто рядом. На товарищей, на начальников, да на всех подряд, с кем ты в контакт вступаешь. Это — максимум, на который ты можешь рассчитывать. Не будет тебе ни машинки новой, ни малиновых корочек, ни ресторанов, а будет одна только гадость и мерзость на душе. Они тебя используют и ноги об тебя вытрут. А случись что — они же первые заявят, мол, ненадежный ты кадр, Коля Разин, на своих стучишь, товарищей предаешь, а кто один раз предал, тот и во второй раз предать может. Вот и вся твоя тема в искусстве. Впрочем, решай сам. Это твоя жизнь, не моя.

Николай затушил и выбросил окурок и тут же прикурил вторую сигарету. Лицо его было каменным и отстраненным. «Он мне не верит», — понял Гордеев.

— Носилевич был вместе с тобой дома у Муляров сегодня утром?

Разин молча кивнул.

— Что он там делал?

— Ничего. Я Татьяне помогал собираться, а он осматривался.

— Потом что было?

— Он сказал, чтобы я вез сюда Татьяну, а сам вызвался съездить на работу к Олегу, отпросить его у руководства и доставить в больницу.

«Так, понятно. Интересно, нашел капитан то, что искал? Наверняка нашел, иначе не поехал бы за Олегом. Хотел держать его под контролем. Плавали, знаем».

— Хочешь, я тебе скажу, почему тебя никогда и ни при каких условиях не возьмут на службу в контору? — устало спросил Гордеев.

— Да ты уже все сказал, — сухо ответил Николай. — Я не глухой.

— Еще не все. Вот ты рассиживаешься с медсестрой, чаек попиваешь, анекдоты травишь, с красивой девушкой заигрываешь, а там, внизу, родители Аллы Муляр ждут и каждую секунду считают. И с каждой такой секундой у них на голове седых волос прибавляется. Ты ушел узнать, как их дочь, и не вернулся через пять минут. Сколько тебя не было? Двадцать минут? Полчаса? Или дольше? Сколько времени ты с девицей чаи гонял и радовался жизни? Ты хоть попытался представить себе, каково Мулярам, которых не пускают даже взглянуть на дочь и для которых ты — единственный источник информации? Ты не возвращаешься, значит, что-то случилось, Алле стало хуже, возникли осложнения. Или вообще уже всё, конец. Ты своей дурной башкой подумал об этом? Нет, Коля, ты не подумал. А любой комитетский опер, даже самый захудалый и слабый, подумал бы об этом в первую очередь. Потому что основа оперативной работы в конторе это умение устанавливать доверительные отношения с людьми, а для этого нужно вести себя так, чтобы люди хорошо к тебе относились. Верили тебе, уважали и ни в коем случае не злились на тебя. Комитетский опер должен быть источником только положительных мыслей и эмоций. Он должен уметь заставить любить себя. А ты умеешь? Ты сейчас спустишься вниз, Муляры тебя спросят, почему тебя не было так долго и не случилось ли чего, а у тебя на лице будет написано, что ты даже не понимаешь, о чем речь. Будут они тебя любить после этого? Да они ненавидеть тебя будут, считать тупым и бездушным. Ты людей не чувствуешь, Коля, ты не хочешь их понимать, их переживания тебе до лампочки. А Носилевич — хороший опер, грамотный, и он тебя видит насквозь. Поэтому путь в контору тебе закрыт наглухо.

— Да пошел ты! Если ты такой правильный, то какого лешего ты мне сейчас тут мозги полощешь, время теряешь? Бежал бы к Мулярам, докладывал поскорее, чтобы они лишней минуты не волновались. Получается, ты ничем не лучше меня.

— Получается, — согласился Гордеев. — Только я-то понимаю, что поступаю неправильно, а ты не понимаешь, вот и вся разница. Ладно, пошли.

Они спустились вниз, успокоили родителей Аллы и отправились в прокуратуру к следователю Рыкалову.

— Не готово пока, — буркнул Игорь Иванович, не отрываясь от составления очередного документа. — Погуляйте еще полчасика.

— А где у вас поесть можно? — спросил Гордеев.

— За углом столовка есть. Только котлеты не берите, отравиться можно, а все остальное более или менее. Щи у них всегда приличные. А лучше всего сосиски с горошком, это безопасно, там ничего нельзя испортить.

Столовая действительно оказалась прямо за углом, в соседнем здании. Боли в желудке были уже не такими резкими, как ночью, но Гордеев на всякий случай взял манную кашу и сырники, не соблазнившись хвалеными щами и безопасными сосисками. Коля же предостережениям следователя не внял и поставил на пластмассовый поднос котлеты с картофельным пюре и подозрительного цвета и запаха подливкой, а также винегрет и салат из капусты. Поверхность стола, за который они уселись, оказалась липкой, алюминиевые вилки и ножи — жирными и непромытыми, как и во всех столовых. Хорошо, что пластиковый стаканчик, стоящий на столе, полон тоненьких треугольных салфеточек, и оперативники, как обычно, протерли приборы и стол, чтобы принимать пищу было не так противно. Разин угрюмо молчал, Гордеев думал о своем.

Когда они снова появились в кабинете Рыкалова, там уже сидели местные сотрудники уголовного розыска.

— А вот и майор Гордеев, — громко объявил Игорь Иванович. — Товарищ майор, довожу до вашего сведения, что согласно полученной телефонограмме совместным приказом руководства столичного и областного главков создана следственно-оперативная группа. Старшим по оперработе назначены вы.

«Неожиданно, — удивился Виктор. — А мой начальник еще утром был уверен, что назначат кого угодно, только не меня».

— А по следствию? — спросил он.

— Руководитель следственной бригады пока не утвержден. Нужно согласовать вопрос с Тулой. Так что дело до поры до времени находится в моем производстве.

Рыкалов нацепил очки и принялся, поглядывая в свои записи, раздавать указания. Имя Гордеева он ни разу не упомянул, и звучало все так, словно это он сам наметил мероприятия, необходимые для розыска Сергея Смелянского. Виктору сперва стало неприятно и даже обидно. Но потом он случайно перехватил насмешливые и недоуменные взгляды, которыми обменивались местные сотрудники, и подумал, что в подобной ситуации потеря авторства — не так уж плохо.

— Вы поступаете в распоряжение майора Гордеева, задания он сам распределит. Идите поищите свободное помещение, товарищ майор присоединится к вам через несколько минут, — повелительным тоном закончил следователь.

Разин тоже собрался было остаться в кабинете, но наткнулся на суровый взгляд Рыкалова и послушно вышел вместе со всеми.

— Что в больнице? — спросил Игорь Иванович.

— Все то же. Не пускают. Девочка тяжелая, но стабильная.

— Ничего, Эмма вернется с совещания — я все решу.

— Эмма — это…

— Главный врач, я же говорил. Нормальная баба, с пониманием, всегда идет навстречу, если служебная необходимость. Теперь к делу. Ребят тебе дали толковых, проворных, я позаботился, с начальником розыска лично переговорил. О том, что идея про психбольного — твоя, не сказал умышленно. Если окажется пустышка, то потом начнутся претензии о нерациональном расходовании сил и средств, ну, сам знаешь. Мне-то не страшно, я в любой момент могу на пенсию уйти, а тебе оно зачем? Идея неожиданная, звучит спорно, не всякий поймет. Опера, которые здесь были, точно не поняли. Но меня они боятся, поэтому смолчали, будут делать, как велено. Дело у меня все равно вот-вот заберут, если что — спросят в первую очередь с нового следователя. Зато если повезет и вытащим золотую рыбку, то все лавры тебе достанутся, обещаю. Ничего присваивать не стану, не в тех я годах, чтобы на чужую славу зариться, у меня своих наград, честно заслуженных, выше крыши.

— Спасибо, Игорь Иванович. Я понял.

— Ну иди тогда, коль понял. Нет, погоди, я в больницу позвоню.

Он снял трубку и набрал номер по памяти, не заглядывая в записную книжку. Видно, и впрямь приходится часто решать вопросы с главврачом.

— Олюшка? — заворковал Рыкалов неожиданно ласковым голосом. — Здравствуй еще раз, голубушка моя, это снова следователь беспокоит, Игорь Иванович. Как там Эмма Исааковна, не вернулась с совещания? Ага… Угу… Машина подъехала? Спасибо тебе, голубушка, я перезвоню через пять минут, а ты предупреди Эмму Исааковну, уж будь так любезна, пусть дождется моего звонка, а то знаю я ее, пальто скинет и тут же умчится куда-нибудь по отделениям.

Он торжествующе посмотрел на Гордеева.

— Вот теперь иди, раздавай парням задания. Потом ко мне загляни. Вместе в больничку смотаемся. Уверен, что Эмма не откажет.

— Игорь Иванович, — осторожно начал Виктор.

— Ну? Что еще?

— А вы точно знаете, что дело у вас заберут?

— Я, дорогой мой, точно знаю только одно: чудес не бывает. А ты что же, до лысины дожил, а все еще в Деда Мороза веришь? Не те нынче времена, майор Гордеев, чтобы сказками увлекаться. Если, как ты сам сказал, к делу проявлен интерес, то ничего хорошего ждать не приходится.

— И то верно, — грустно пробормотал Гордеев и отправился раздавать указания.

Он искренне сожалел. Игорь Иванович Рыкалов казался ему именно тем следователем, вместе с которым можно было добиться успеха в раскрытии и расследовании. А каким окажется вновь назначенный — неизвестно. И поскольку чудес действительно не бывает, то с новым следователем работать наверняка будет куда сложнее.

***

Эмма Исааковна, главный врач больницы и по совместительству давняя добрая приятельница следователя Рыкалова и его супруги, смотрела на них строго и говорила твердо:

— Три условия. Ни одно из них не оспаривается, это понятно? Первое: к девочке может пройти только один человек. Второе: разговаривать не дольше десяти минут, лучше — меньше. Голос не повышать, ничего не требовать, ни на чем не настаивать. Ребенок перенес тяжелейший стресс, любое давление сейчас может вызвать проблемы, ей категорически нельзя волноваться. Третье: при беседе будет присутствовать лечащий врач, — она кивнула на худенькую невысокую женщину, довольно молодую на вид, которую им представили как Марину Львовну. — Если Марина Львовна решит, что визит нужно немедленно прекращать, то вы именно так и поступите.

— Разумеется, Эмма Исааковна, разумеется, — тут же с готовностью отозвался Рыкалов. — Как уважаемая Марина Львовна скажет, так и будет, не сомневайтесь.

Главврач с нескрываемым подозрением посмотрела сперва на Гордеева, потом остановила взгляд на следователе.

— Игорь Иванович, я тебя сколько лет знаю? Двадцать? Двадцать пять?

— Да побольше, я полагаю. Сколько я женат, столько мы и знакомы. Стало быть, двадцать восемь лет как одна копеечка.

— Вот именно. Я тебя знаю, — она выделила голосом последнее слово. — Так что не вздумай хитрить. Я сама за дверью буду стоять и за временем следить. Марина Львовна врач опытный, она отвечает за жизнь и здоровье ребенка, ее слово — закон, и не пытайся давить на нее авторитетом своего возраста.

— Да что я-то? — сделал невинное лицо Рыкалов. — Ты же только одного человека пускаешь, а мы еще даже не решили, кто из нас пойдет. Майор Гордеев…

— Ой, да не морочь мне голову, — отмахнулась Эмма Исааковна. — А то я тебя не знаю. Ты и майора своего задавишь тем же самым авторитетом, сам пойдешь. Халат застегни как следует, вечно ходишь, набросив на плечи, микробы в палаты тащишь. И скажи спасибо, если завотделением на меня жаловаться не побежит. Она категорически против такого нарушения инструкций, очень недовольна, что я ей велела вас пустить. Вот снимут меня с должности — с кем будешь свои вопросы решать? Головой рискую ради тебя, Игорь Иванович.

— Значит, насчет родителей говорить бесполезно? — удрученно уточнил Рыкалов.

— Абсолютно бесполезно.

— Ну хотя бы мать, а? Эмма Исааковна, на пять минуточек.

— Нет.

— Ладно, на две.

— Я сказала — нет. Будешь пререкаться — и тебя не пущу. Пойми же, Игорь Иванович, насчет тебя я еще хоть как-то смогу оправдаться, все-таки интересы следствия, правосудие, поимка опасного преступника и все в таком роде. А если нарушить правила ради родителей, то тут уж ничем не оправдаешься. Что я скажу, если меня к стенке припрут? Что девочка тяжелая? Так у меня вся интенсивная терапия забита такими тяжелыми, легких там нет по определению, почему для нее сделали исключение? Короче, товарищи правоохранители, разговор окончен. Один человек, десять минут и Марина Львовна — главная. Не обсуждается.,

Поскольку чудес не бывает, то к Алле Муляр пошел именно следователь, а Гордеев в обществе строгой Эммы Исааковны остался в коридоре перед входом в отделение интенсивной терапии. Едва за Рыкаловым и Мариной Львовной закрылась дверь, главврач достала из кармана секундомер и щелкнула кнопкой. Перехватив удивленный взгляд Виктора, она усмехнулась.

— Осталась привычка после многих лет врачебной практики. Пульс считать. Теперь я людей уже не лечу, теперь моя забота — организовать, достать, обеспечить, выбить, договориться. А все равно без секундомера в кармане чувствую себя неуютно.

Она действительно постоянно посматривала на циферблат, и когда прошло ровно десять минут, решительно направилась в отделение и вскоре вернулась в сопровождении Рыкалова и Марины Львовны.

— Что за детский сад, ей-богу! — вполголоса выговаривала главврач на ходу. — Тебе все было четко сказано.

Лицо у Рыкалова сияло довольством и удовлетворением.

— Ну ладно, ладно, Эмма Исааковна, не бранись, все в порядке. Девочка молодец, сильная, Марина Львовна не даст соврать.

Он присел рядом с Гордеевым и достал из папки карту области.

— Вот, майор, гляди: парнишку выкинули примерно здесь, — Рыкалов обвел красным карандашом довольно большой участок. — В машине радио было включено, и Алла точно помнит, что незадолго до того, как они остановились и вывели мальчика, прозвучало: «В эфире радиостанция «Маяк», московское время двадцать один час тридцать минут». Я прикинул по-быстрому среднюю скорость, время проезда по Москве, проезд по трассе. Если исходить из того, что детей видели на Большой Грузинской около двадцати часов десяти минут, то можно исходить из того, что машина уехала оттуда примерно в четверть девятого.

Гордеев поразился тому, как быстро Рыкалов смог в уме все просчитать и прикинуть, ведь он не потратил на размышления ни одной минуты, достал карту и отметил территорию сразу же, как только вышел из отделения.

— Когда же вы успели? — восхищенно спросил он.

— Давно живу, — скупо улыбнулся Игорь Иванович. — Девочка подтвердила показания Кваскова: он действительно ее не обижал, защищал от Хвощева, пытался его отговорить, даже по роже пару раз ему накатил. А когда отправил парашу выносить, шепнул тихонечко, чтобы сматывалась в лес.

— Вы и это успели?!

— И не только. Я даже выяснил, как эти дегенераты с «Москвичом» заманили детей в машину. Они им предложили концерт посмотреть.

— Концерт? — недоуменно переспросил Гордеев. — Какой концерт?

— А тот самый, который в среду, десятого ноября, отменили. Завели с ребятами разговор, мол, обидно, что концерт по телевизору не показывают, а он на самом деле идет, только не там, где обычно, а в другом месте. И можно еще успеть на второе отделение, там Хазанов будет про кулинарный техникум рассказывать, а Петросян будет читать свой знаменитый «Монолог из вытрезвителя». Заморочили голову, предложили вместе поехать концерт посмотреть, пообещали потом домой привезти. Ну, дети и купились.

Вот оно как! «Техникум», «отделение»… Теперь понятно, что означали эти слова, случайно услышанные проходившей мимо школьницей.

— Ну вы даете, Игорь Иванович! Мне приходилось беседовать с потерпевшими, попавшими в больницу, и каждый раз получалось в час по чайной ложке. Секретом поделитесь?

— Да никаких секретов нет. Просто переспрашивать не надо, уточнять не надо. Нечего на это время тратить, потом следствие разберется, а для неотложных оперативных мероприятий вполне достаточно того, что человек сразу скажет. Чем больше уточняешь — тем дольше потерпевший думает, а как только он начинает думать, сразу возникают ложные воспоминания, фантазии, конфабуляции всякие. Он тебе и опознает того, кого не видел, и придумает то, чего не было. И еще один момент: чем больше уточняешь, тем больше это начинает быть похожим на давление, врач обязательно вмешается и начнет гнать пургу и требовать, чтобы ты ушел, ты будешь оправдываться и просить еще минуточку. А это время. Где полминуты, где минута. Зачем их тратить на пререкания, если можно дело делать? Проще надо быть, майор, тогда и получаться все будет быстрее. И вопросы задавать правильные, а не процессуально грамотные.

— Про мальчика, про Сергея Алла что-нибудь рассказала?

— Она ничего не видела, было темно. Один человек за рулем, второй с детьми сзади. Ехали, болтали, опасности она не чувствовала. Когда выехали из города, похитители сказали, что концерт идет где-то поблизости, на окраине. Тот, который был за рулем, все время болтал, рассказывал что-то веселое, они смеялись, радовались. Потом вдруг остановились, тот, кто сидел сзади, сильно ударил ее локтем не то под дых, не то в живот, а когда девочка пришла в себя и отдышалась, Сергея и того мужчины в машине уже не было. Она стала кричать, водитель обернулся и ударил ее по лицу, потом вышел, открыл заднюю дверь, связал ей руки и заклеил рот пластырем. Второй похититель вернулся через какое-то время, грязно выругался и велел ехать. Пока все, майор, больше ничего не успел. Я не волшебник, уж извини.

— Да вы что, Игорь Иванович! Я бы за десять минут только один процент всего этого успел бы, — искренне произнес Виктор Гордеев.

Они спустились на первый этаж, рассказали Татьяне и Олегу Мулярам, какая молодец их дочка, как хорошо держится и даже выглядит неплохо, лечащий врач у нее просто замечательный, и вернулись в прокуратуру. Рыкалов собирался допрашивать Хвощева, который уже обрел более или менее вменяемое состояние, а Гордееву следовало отзвониться своему начальству, доложить и получить руководящие указания.

***

Тонечке Сергуниной очень нравился светловолосый оперативник, которому ее попросили помочь. Он выглядел таким важным, серьезным! Сразу видно: человек занят ответственной и опасной службой. А какой он симпатичный!

Работу свою Тоня не особо любила. Ну что это за работа для молодой девушки? Собес! Старики да инвалиды. Пенсии да пособия. Но Тоня изо всех сил старалась придать своей деятельности смысл. Стариков нужно уважать, инвалидам нужно сочувствовать, особенно тем, кто утратил трудоспособность из-за травм, полученных на производстве. А вот инвалидности по психическому заболеванию Тонечка не понимала. Ну как это так? Руки есть, ноги есть, глаза видят, уши слышат — и не работать? Неправильно это. «Меньше придуриваться надо, — сердито говорила сама себе Тоня. — Если совсем псих, то пусть в буйном отделении лечится, а если может дома жить, то и работать может. И нечего государственные деньги на них переводить». Но вслух она, конечно же, ничего такого не произносила.

Когда сегодня начальница вызвала ее и строгим голосом велела оказать содействие товарищу из милиции и подобрать все карточки на инвалидов по психзаболеваниям, Тонечка даже поначалу решила, что в их райсобес нагрянула какая-то проверка. Она тщательно выбрала нужные карточки, а товарищ из милиции по имени Николай их просматривал и раскладывал на две кучки. «Наверное, в одну стопку он складывает карточки, в которых все в порядке, а в другую — те, где что-то неправильно», — испугалась Тоня поначалу. Мало ли что там могло быть… Очередной ВТЭК просрочили, пенсионер сам не позаботился, а собес проглядел и теперь незаконно выплачивает пенсию, или еще что-нибудь. Ей очень хотелось узнать, по какому принципу этот симпатичный оперативник раскладывает карточки, но подсмотреть не удавалось, а спросить девушка не решалась.

Николай закончил со стопками, составил какой-то список, зашел в кабинет к Тониной начальнице и вышел уже вместе с ней.

— Пойдешь с товарищем, — начальница кивком головы указала на Николая. — Проведешь проверку условий проживания.

Тоня обрадовалась. Во-первых, куда бы ни идти — это в любом случае лучше, чем сидеть в кабинете и возиться с бумажками. А во-вторых, совсем неплохо провести время в обществе такого славного молодого человека. Тонечка побежала одеваться и не забыла чуть-чуть подкрасить губы и припудрить предательски блестевший носик.

Сначала они с Николаем поехали на милицейской машине в райотдел, Тоня осталась ждать на улице, а Николай зашел внутрь и вернулся минут через двадцать. Когда он достал из папки список, чтобы назвать водителю адрес, девушка успела заметить, что многие фамилии почему-то вычерк­нуты.

— А этих уже не нужно проверять? — спросила она, забыв о стеснительности.

— Всех проверят. Вычеркнуты те, к кому поедут другие сотрудники, а нам с вами предстоит навестить тех, кто остался.

— Николай, а можно спросить?

— Можно. И давайте без реверансов, ладно? Я — Коля.

— Тогда я — Тоня, — улыбнулась она. — А что мы будем проверять? На что обращать внимание?

— Тонечка, мы ищем мальчика, который, по идее, не должен находиться на проверяемой жилплощади. На вид лет тринадцать, вот его фотография, посмотрите.

— Его что, украли? — с ужасом проговорила Тоня, разглядывая снимок. — Его бандиты похитили и прячут у какого-то сумасшедшего?

— Ну что вы, не надо придумывать всякие ужасы. Мальчик просто не хочет возвращаться домой, а психически нездоровый человек не понимает, что нужно сообщить его родителям, и приютил подростка. Ваша задача, Тонечка, вести себя так, как обычно ведут себя работники собеса, когда проверяют людей на дому. Спрашивайте, вовремя ли перечисляют пенсию, не нужна ли помощь по дому, с продуктами, лекарствами. Ну, тут вы лучше меня знаете, о чем разговаривать.

— Вообще-то, если честно, мы никого не проверяем, — призналась Тоня.

— Но ведь можете? Имеете право?

— Да, конечно. По инструкции мы даже обязаны. Мы же «социальное обеспечение», то есть должны не только пенсиями заниматься, но и помогать тем, кто не в состоянии сам себя обслуживать. Кто в крупных городах работает, тем проще, у них плотность населения в разы выше, поэтому участки территориально не очень большие, они могут побегать по квартирам и домам. А у нас — сами видите, какие расстояния, а машин нам не положено. Не набегаешься.

Она будто оправдывалась, потому что не хотела, чтобы симпатичный серьезный Николай ее осуждал. Но он и не думал осуждать.

— Вот сегодня и покатаетесь, заодно и посмотрите, как ваши подопечные живут, — весело сказал он и улыбнулся.

— А нам много адресов проверять? — озабоченно спросила Тонечка, посмотрев на часы.

До конца рабочего дня осталось чуть больше часа, за переработку платить не принято, но это-то ладно, а вот подружка, с которой они договорились сходить в кино, может обидеться. Впрочем, знакомство с московским сыщиком и «совместная операция» — это такое приключение, такое яркое пятно среди постылых серых будней, что размолвка с подружкой — небольшая цена.

— К ночи управимся, — неопределенно ответил Коля. — Сначала подъедем к участковому, с ним поговорим, потом заглянем в адрес.

Тонечку, у которой в школе всегда были хорошие оценки по русскому и литературе, слегка покоробило от такого неправильного словосочетания, но она тут же сообразила, что «заглянем в адрес» это милицейский жаргонизм, и ей даже стало приятно, что с ней разговаривают как с коллегой, с равной.

— И так по каждому?

— Это как повезет. Может получиться, что два или даже три адреса находятся на территории обслуживания одного участкового, тогда время сэкономим. Но вы, Тонечка, на это не рассчитывайте.

— Почему? Вы не верите в удачу?

— Верю. Знаете, что такое сыщицкая удача? Это когда то, что ты ищешь, находится не в самом последнем пункте списка, а хотя бы в предпоследнем. А уж если оно находится сразу, в первом же пункте, с первой попытки, то это считается чудом, которое за все годы службы выпадает сыщику только один раз.

— А если начинать сразу с конца списка? — робко предложила Тоня.

— Пробовали, — махнул рукой Николай. — Не помогает. Есть законы природы, против которых не попрешь.

Тоня Сергунина была оптимисткой и в чудеса, в отличие от старшего лейтенанта Разина, верила. Она нутром чуяла, что потерявшегося мальчика они найдут сразу же. Однако нутро надежд не оправдало, и поиски действительно оказались долгими и муторными. Как и предсказывал Николай.

***

Первый же участковый, к которому они приехали, и не думал, как выяснилось, их ждать, хотя из райотдела поступила команда всем прибыть на свои опорные пункты для оказания помощи уголовному розыску. Пришлось потратить время на ожидание и поиски. Могли бы и не ждать: этот участковый почти ничего не знал о людях, проживающих на его территории. Журнал учета домо­владений заполнен кое-как и явно давно не обновлялся, сам участковый работал здесь меньше трех месяцев и ситуацией владел крайне плохо, даже не знал точно, сколько на его участке проживает психически больных людей, и уж тем более не смог дать достоверную информацию о составе их семей и количестве совместно проживающих лиц.

— Значит, явочным порядком, — вздохнул Разин, а про себя подумал, что было бы неплохо, если бы оказалось, что Гордеев не прав и Сережа Смелянский отсиживается не у одинокого инвалида, а у проживающего с кем-то из родственников. Или вообще не у неработающего инвалида, а у работающего и вполне здорового человека с семьей. Как ни ерепенился старший лейтенант, но не мог не признать, что такой паренек, как Сергей, обязательно должен был засветиться, если бы остался на улице. С этим не поспоришь, Гордеев правильно говорит. А вот все остальные его догадки насчет одинокого неработающего инвалида по психзаболеванию вполне возможно опровергнуть, и было бы просто замечательно, если бы этот напыщенный индюк ткнулся мордой в дерьмо. Такие силы задействовал, столько времени потратил — и все впустую! Следак, этот старый хрен, сделал вид, что псих инвалид — его собственная идея, и Коля даже поначалу поверил, но когда Гордеев собрал всех оперов и начал раздавать задания, стало понятно, что весь план у него давно готов и продуман до мелочей. Служба ГАИ высматривает «Москвич» с известными номерами, сержантский состав прочесывает лесные массивы на обозначенной территории, оперативники проверяют одиноких инвалидов. Всем сестрам по серьгам. Личности тех двоих, что увезли детей из города, пока не установлены, Квасков на этот счет никаких показаний не дает, но есть надежда, что Хвощев расколется, он попроще матерого рецидивиста и поглупее. Все тот же Гордеев выдвинул версию, что один из двоих, третий подельник по разбою, отбывал срок на одной зоне с Квасковым и сыном старухи Лихачевой, но пока сделают запрос в оперчасть учреждения, пока получат ответ, пока проанализируют личности всех тех, кто перечислен в этом ответе, да потом еще ориентировки составить и разослать… Короче, песня долгая. У ребят из Тулы никаких своих соображений о личности третьего подельника пока нет, знают только, что он был. Двоих установили, объявили в розыск, а третий так и завис.

Третий… Матерый, опытный, безжалостный, хладнокровный. Не побоялся связываться с похищением двоих подростков, более того, не побоялся выкинуть мальчишку из машины, оставить свидетеля. Почему? Неужели у него настолько надежное убежище и безупречные документы, что он ничего не опасается? Да быть не может! Или все-таки может? Если по уму, то он должен был убить Сергея Смелянского. Более того, он должен был быть уверен, что Аллу Муляр тоже убьют. А лучше всего было бы вообще не связываться со случайным подельником-идиотом, не идти на поводу у его придурочных желаний, а просто грохнуть и закопать поглубже. Тогда уж Хвощев совершенно точно не наделал бы глупостей и никому ничего не рассказал. Почему этот матерый и хладнокровный так не поступил? Почему не избавился от заведомо слабого звена, а принял решение потакать его блажи?

Потому что… Да, потому что он давно знал Хвощева. И Хвощев, скорее всего, его родственник. Или сосед, которого этот третий знал с детства. Сын или брат сожительницы. Да кто угодно, в конце концов. Любой земляк, отбывавший срок вместе с третьим подельником, мог попросить его присмотреть после освобождения за сыном или племянником. Какова бы ни оказалась связь между этим, с рыбьими глазами, и Хвощевым, она есть, и именно она заставила опытного преступника забыть об осторожности и поступиться элементарными правилами безопасности.

Или этой связи нет? Тогда Сережу Смелянского бесполезно искать у одиноких инвалидов. Его тело найдут в лесу.

Разин вздрогнул и очнулся оттого, что Тоня трясла его за плечо.

— Коля, вы заснули, что ли? Просыпайтесь, мы приехали.

Это был уже четвертый адрес, который они проверяли. В первом инвалид-пенсионер оказался членом большой семьи из пяти человек, во втором — действительно одиноким, но никаких следов присутствия в тесной однокомнатной квартирке мальчика-подростка Коля не обнаружил. В третьем месте им никто не открыл дверь, а соседи сказали, что жилец «больной на всю голову и, слава богу, его месяц назад на всю зиму забрала к себе какая-то дальняя родственница из Краснодара, так что раньше мая он вряд ли объявится». Разин выматерился про себя в адрес того участкового, который, зная о таком человеке на своем участке, не проверяет его хотя бы раз в месяц и даже понятия не имеет, что тот не проживает по месту прописки. Конечно, обязанностей у участковых инспекторов — три огромные кучи, и вряд ли хоть один из них имеет возможность добросовестно выполнять весь этот невесть кем придуманный объем. К этому старший лейтенант относился с пониманием, но все равно злился каждый раз, когда оказывалось, что не охвачен именно тот участок работы, информация по которому совершенно необходима уголовному розыску по конкретному делу.

А Тонечка все трясла его за плечо и уговаривала проснуться.

— Я не сплю, — сердито проворчал Разин. — Просто задумался.

Девушка так близко наклонилась к нему, что Николай уловил запах ее духов, нежный, прохладный, показавшийся ему очень приятным.

Он вышел из машины, осмотрелся. Частный сектор, деревянные домики с небольшими участками. Освещение слабое, фонари расположены далеко друг от друга, асфальта нет, под ногами месиво из размокшей от ноябрьских дождей земли вперемешку с глиной. Домишко самый обычный, каких тысячи: нижний этаж и мансарда. Свет во всех окнах. «Опять не в цвет, — с досадой подумал Коля. — Небось полон дом народу».

Дверь им открыла женщина на вид лет шестидесяти, хотя в учетной карточке значилось, что ей сорок три года. Неухоженная, с обильной сединой, глубокими горькими складками по углам рта, и одета более чем странно: поверх ярко-зеленого вязаного свитера надет летний сарафан, желтый с крупными фиолетовыми цветами, снизу из-под сарафана торчали синие шаровары-треники, какие Разин видел только в кино про довоенное время.

— Пивникова Зинаида Федоровна? Здравствуйте, я из собеса, — начала Тоня, делая вид, что сверяется с какими-то документами. — Вы когда в последний раз подтверждали инвалидность?

— А что, мне пенсия не положена? — забеспокоилась женщина. — Меня в тюрьму посадят теперь?

Тоня завела разговор о прохождении врачебно-трудовой экспертной комиссии, попросила принести последнее заключение, посетовала на то, что в собесе почему-то нет отметки, а так-то все в порядке и Зинаида Федоровна может не волноваться.

— Ну а как вы вообще живете? Справляетесь? Или кто-то помогает? Если что — мы от собеса выделим человека, будет навещать вас два раза в неделю, продукты вам покупать, лекарства, помогать с уборкой, со стиркой.

За первые два визита сообразительная Тонечка отрепетировала свои вопросы и теперь задавала их, не задумываясь, без малейшего напряжения. Разин, придав себе вид деловой и озабоченный, прикидывался, что осматривает коммуникации, газовую горелку, водопроводные краны, наружную электропроводку, но на самом деле выискивал приметы того, что где-то здесь находится мальчик-подросток.

— А пусть приходят из собеса, — охотно согласилась Пивникова. — Раз мне положено — так нечего зажимать, а то пенсию копеечную платят, а я тут крутись сама. Сынок у меня мал еще, от него помощи по хозяйству никакой нет.

Оппаньки! Сынок, значит. А участковый уверял, что Зинаида Федоровна проживает одна и никаких близких родственников у нее нет. Вот и свет в мансарде горит. Неужели нашли?

— А что же отец ребенка, не помогает? — как бы между прочим спросил Разин. — Хотя бы алименты-то платит вам?

— А нету никакого отца, — торжествующе объявила Пивникова.

— Это как же? Святым духом, что ли? — насмешливо поинтересовался он.

— Вот и Святым духом. Мне сыночка Боженька послал.

— Бывает, — покладисто согласился Коля. — И сколько же ему лет, сыночку-то? Почему по хозяйству не помогает?

— Не знаю, — пожала плечами Зинаида Федоровна.

— Как так — не знаете?

— Так он не говорит.

— Скрывает, что ли?

— Он совсем не говорит. Ничего. Молчит все время. Святым духом посланный, зачем ему разговаривать с нами? Он сердцем чует, он не земной, он небесный.

Вот же черт! Неужели Гордеев все-таки прав? Досадно.

Пришлось погасить возникшее неудовольствие и изобразить удивление и восхищение.

— Неужто правда, Зинаида Федоровна? — восторженно произнес Разин. — Вот бы поглядеть на такое чудо хоть одним глазком!

— Так я позову, он и придет. Митенька! — закричала Пивникова в полный голос. — Митенька, сынок, спустись сюда, у нас гости, хотят на тебя посмотреть!

Митенька. Дима, Дмитрий. Не Сережа.

— А что ж ваш сынок имя сказал, а сколько лет — не говорит? — машинально спросил Николай, прислушиваясь к тихим звукам, доносящимся сверху, из мансарды, и ища глазами лестницу, ведущую наверх.

— Это я сама придумала, что он Митенька, — гордо заявила женщина. — Хорошее ведь имя, ласковое. Я всю жизнь мечтала, чтобы у меня был сынок Митенька. А так-то он ничего не сказал: ни сколько лет, ни как звать.

Осторожные шаги, медленные, неуверенные. Тихие. На ступеньках показались мальчишеские ноги в домашних валеночках с обрезанными голени­щами.

— Иди скорее, сынок, — громко заговорила Пивникова. — К нам люди из собеса пришли, обещают помогать по хозяйству, а я им говорю, что раз ты небесами посланный, то и помощь нам теперь полагается не как всем, а особенная. Хорошие продукты будут привозить, а может, и на курорт пошлют, на море с тобой поедем.

Наконец Разин увидел мальчика во весь рост. Это был Сережа Смелянский.

Коля не успел опомниться, как паренек сиганул к двери и выскочил наружу. Оперативник рванул за ним, проклиная темноту и чавкающую под подошвами грязь. Старший лейтенант был в очень неплохой форме, но совершенно выбился из сил, пока сумел в спринтерской гонке догнать мальчика и схватить в охапку.

— Ну ты силен! — задыхаясь, проговорил он. — Недаром тебя на День бегуна отрядили. Разряд есть?

— Был детский, потом я из секции ушел, — ответил Сережа, и Разин с завистью отметил, что дыхалка у парня куда лучше, чем у него, взрослого оперативника.

— Ты и от того мужика так же резво убегал? Драпанул, и он тебя не смог догнать?

— Ну да. А вы откуда знаете? Вы его поймали?

— Пока не поймали, но поймаем обязательно. А от меня почему пытался слинять?

— Так я увидел, что вы меня узнали. У вас лицо такое было…

Парнишка грустно усмехнулся и попытался выдернуть руку из крепкой хватки Разина.

— Даже не пытайся, — строго сказал Николай. — Почему молчал?

— Потому что, — коротко ответил Сережа.

Это были последние слова, которые Коле Разину довелось услышать от Сергея Смелянского. Мальчик молчал, пока они возвращались в дом Пивниковой, потом ехали в Дмитровский райотдел. Тонечку пришлось попросить побыть с Зинаидой Федоровной, которая рыдала и билась в истерике, услыхав, что ее сыночка Митеньку у нее отбирают. Девушка явно была разочарована, она надеялась вернуться триумфатором вместе с Николаем, привезти найденного мальчика в отдел милиции, выслушать восхищенные комплименты и поздравления, а вместо этого вынуждена теперь сидеть и утешать психически больную женщину. По правилам, Пивникову тоже следовало доставить в милицию, но она находилась в таком состоянии, что заставлять ее садиться в машину было бы просто бесчеловечно. Она и в спокойном-то настроении и в привычной обстановке соображала не очень хорошо, а если вынудить нездоровую женщину, пребывающую в сильном стрессе, ехать в незнакомое место и разговаривать с незнакомыми людьми, то каким может получиться разговор? Никаким. Поэтому лучше уж оставить ее хотя бы дома, в своих стенах. Но, разумеется, не в одиночестве. Разин почувствовал себя виноватым и обязанным хоть как-то компенсировать доставленные Тонечке неудобства.

— Я отвезу Сережу в отдел, а сюда приедут наши сотрудники, чтобы записать показания Пивниковой: где, когда и при каких обстоятельствах она нашла мальчика. Вы только побудьте с ней пока, а потом они вас отправят домой на машине.

— Ладно, — угрюмо кивнула Тоня.

— Вы нам очень помогли, Тонечка. А мы вам испортили вечер. Теперь я ваш должник и готов, так сказать, возместить. Телефончик свой дадите?

Лицо девушки просветлело, на нем засветилась улыбка. Достав из сумочки записную книжку, она вырвала листок, записала номер телефона и протянула Разину.

— Звоните. Я буду рада. Только предлагайте что-нибудь приятное и интересное, а не вот это, — она выразительно обвела глазами комнату, где Зинаида Федоровна, уткнувшись лицом в ладони, плакала и причитала что-то о своем «небесном сы­ночке».

Вообще-то изначально Коля Разин не собирался звонить Тонечке, а телефон просил исключительно из вежливости, чтобы задобрить девушку. Но садясь в машину рядом с упорно молчавшим Сережей Смелянским, он вдруг вспомнил нежный прохладный запах ее духов и подумал, что, пожалуй, позвонит. Наверное, прямо завтра.

Если время будет, конечно.

***

Сергея Смелянского нужно было срочно допросить об обстоятельствах похищения и приметах преступников, но… Во-первых, он несовершеннолетний, во-вторых, время позднее, в-третьих, он молчит, как воды в рот набрал. Попытки Гордеева разговорить мальчика ни к чему не привели. Пришлось звонить следователю Рыкалову, который уже давно ушел домой.

— Родителей уведомили? — спросил Игорь Иванович.

— Сразу же. Они уже едут сюда.

— Ну и пусть забирают пацана домой. Натерпелся он, бедолага. Дома отогреется, отмоется, отоспится, глядишь — и заговорит. Стресс такой пережил, что ж ты хочешь… А не заговорит, так ты там, в столице, специалиста найдешь, психолога какого-нибудь потолковее или психиатра.

— Так он разговаривал, Игорь Иванович. Когда Разин его догнал, парень отлично разговаривал. А потом вдруг замкнулся — и ни в какую.

— Значит, твой молодой что-то не так сказал. Или не то спросил. Ты завтра с парнишкой поговори, порасспроси его, что там и как было. А потом уж его следователь сам допросит под протокол или поручение операм выпишет. Завтра наверняка решение примут, дело у меня заберут, так что и следователь будет другой.

Что-то не так сказал… Что-то не так спросил… А может, дело в том, что в острой ситуации сработал какой-то механизм и мальчишка вдруг встряхнулся, заговорил, а как ситуация миновала — снова ушел в молчанку. Эх, кабы знать, как надо разговаривать с подростком, который упорно молчит! Что там написано было в тех переводах, которые делала дочка Лени Череменина? Что в расследовании преступлений помощь психолога очень часто бывает не просто полезной — необходимой. А в СССР как? Психология считается как бы ненастоящей наукой, игрушечной. Нет, ее, конечно, преподают, где надо, но кто решает, где, как, кому и в каких объемах ее преподавать? Вот, например, в Высшей школе милиции, которую оканчивал Гордеев, читали и курс судебной психологии, и курс судебной психиатрии, только было это словно понарошку, не взаправду. Несерьезно. Неглубоко. И совсем не о том, о чем нужно знать на реальной практической работе по раскрытию и расследованию преступлений. А уж о присутствии психологов рядом с оперативниками в повседневной деятельности даже речи не было, это все буржуазные выдумки, а советской милиции, вооруженной «Моральным кодексом строителя коммунизма», никакие психологи не нужны. А ведь как пригодился бы сейчас штатный психолог!

Коля Разин в десятый, наверное, раз с упоением рассказывал дмитровским оперативникам, как нашел Сережу Смелянского в доме у Пивниковой. Гордеев уже не слушал, молча воткнул в розетку штепсель электрического чайника, сделал себе чаю, пил не торопясь, маленькими глоточками. Нужно дождаться родителей мальчика, передать им сына с рук на руки. Сам Сережа сейчас находится в детской комнате милиции вместе с вызванным из дому инспектором по делам несовершеннолетних, молодой женщиной, рыженькой веснушчатой хохотушкой. Один из оперов то и дело отлучался, объясняя, что хочет проверить, как там найденыш, но отсутствовал явно дольше, чем было необходимо, и по его довольному лицу можно было с высокой степенью вероятности предположить, что у него роман с рыженькой веселой инспекторшей.

Вернулись сотрудники, выезжавшие на дом к Пивниковой, и все внимание тут же переключилось с Разина на них. Зинаида Федоровна рассказала, что наткнулась на мальчика, который с отсутствующим видом сидел прямо на холодной мокрой земле, и «глазки у него были такие печальные, такие неземные», что она сразу поняла: это подарок небес. Стала спрашивать, кто он, откуда, но мальчик только молча смотрел на нее, а из глаз слезы текли.

— Пойдем со мной, — предложила сострадательная женщина, — обсохнешь, поешь.

Мальчик пошел с ней. Да так и остался. Не вполне здоровая Пивникова обрела наконец сыночка, о котором мечтала чуть ли не со школьной скамьи. На вопрос о том, не приходило ли ей в голову, что у парня есть родители, которые его ищут, отвечала искренне и не задумываясь:

— Какие же могут быть родители у небесного создания? Его отец — Святой дух, а мне доверили быть его земной матерью, заботиться о нем, растить, пестовать.

Сыщики качали головами, хихикали, отпускали шуточки атеистического толка.

— Это ж надо, чтобы так не повезло, — приговаривал один из них. — Наткнулся бы на парня любой другой человек, у которого с головой порядок, и сообразил бы, что надо его или в милицию тащить, или в больницу к психиатрам. Тогда и искать не пришлось бы, уже в четверг утром мальчишку отдали бы матери под расписку. Блин, одна сумасшедшая на тысячу нормальных, и надо было, чтобы именно она его нашла и присвоила!

В помещении было тепло и душно, и Гордеева неукротимо клонило в сон. Он накинул куртку и вышел на улицу проветриться. Через пару минут появился Коля Разин, достал сигареты, прикурил, щелкнув изящной заграничной зажигалкой.

— Все-таки мне интересно, это следак придумал или ты? — небрежно спросил он.

— А какая разница? Главное, что есть результат, Смелянского нашли.

— Теперь в справку попадешь.

Значит, Разин догадался, что идея принадлежала Гордееву, а не следователю Рыкалову. Можно, конечно, начать финтить и строить из себя целку, но какой смысл? Он и не собирался ничего скрывать от Николая, и непременно поделился бы с ним своими соображениями еще раньше, когда приехал в больницу, но потом состоялся неприятный разговор, Коля надулся, и Виктору расхотелось рассказывать.

— Не факт. Скорее, в справку ты попадешь, потому что нашел-то его ты, а не я, — равнодушно ответил Гордеев. — Девочку нашли без нас, мальчика нашел ты, а я, получается, вообще не при делах. И благодари свою сыщицкую удачу: Смелянского искали пять человек по адресам, и любой из них мог получить в работу адрес Пивниковой, а он достался тебе. Так что не гневи бога. Коля, давай уже не будем мериться этими самыми, ладно? Мы честно отработали, в полную силу. Дети найдены. Мы свою часть работы выполнили, дальше другие отделы будут пахать. Сейчас дождемся Смелянских, отдадим им Сережу и отправимся в Москву, по домам. Хоть поспим.

Ему действительно было все равно, попадет он в справку или нет. Главное — Сергея Смелянского вернут домой живым и здоровым. А это означает, что шанс на перевод на должность заместителя начальника второго отдела МУРа все-таки не совсем нулевой. Если, конечно, те высокие начальники, к которым обращались Смелянские, будут помнить о своих обещаниях и не обманут.

— Перескажи-ка мне еще раз свой разговор с Сергеем. Ну, когда ты его поймал, — попросил Гордеев.

— Зачем? Я уже сто раз пересказывал.

— В сто первый перескажи. Пожалуйста, — с мягким нажимом проговорил Виктор. — Я старше тебя, бессонные ночи переношу труднее, чем в молодости, от усталости внимание рассеивается. Мог что-то упустить, не услышать.

Коля вздохнул.

— Я его сначала похвалил за то, что быстро бегает.

— Какими словами? В точности можешь повторить?

— Да не могу я в точности! Чего ты примотался-то? Я в тот момент только-только спринт выдал на полную мощь, в голове сплошной адреналин. Сказал что-то типа «ты молодец, быстро бегаешь», еще про День бегуна что-то ввернул.

— Так, а он что?

— Сказал, что имел детский спортивный разряд, потом ушел из секции.

— А ты?

— Насчет похищения спросил.

— Что именно спросил? Какими словами?

— Ну… Я говорю: «Ты и от того мужика так же быстро драпанул? И он тебя догнать не смог?» Примерно так.

— Драпанул? Так и сказал?

— Ну да. А он удивился, мол, откуда я знаю.

— И что ты ответил?

— Ничего, сделал вид, что не услышал. Потом я спросил, почему он попытался от меня слинять. Он ответил, мол, побоялся, что узнают, задержат и домой вернут.

— А дальше что?

— Я спросил, почему он в молчанку играл и ни на какие вопросы не отвечал. Он ответил: «Потому что», и больше рта не раскрывал.

Как много может значить всего одно неверное слово… «Драпанул», «слинял». Жаргонизмы, подразумевающее трусливое бегство и несущие презрительный оттенок. Может ли для тринадцатилетнего мальчишки быть что-нибудь более унизительное и постыдное? Разве справедливо применять их к тем случаям, когда человек в ситуации смертельной угрозы спасает собственную жизнь? Тем более ребенок, мальчик-подросток. Ах, как права, оказывается, была Надюша, когда говорила о чувствах вины и стыда, которые в подобной ситуации могут задавить здравое мышление и нормальную рассудительность! Сережа Смелянский, поняв, что его все-таки нашли, готов был пойти на контакт, но два неосторожных слова все испортили, и он снова замкнулся.

И кто виноват? Молодой и недостаточно опытный Коля Разин? Да нет, конечно. Виноват майор Гордеев. Надо было поговорить с Разиным заранее, объяснить, предупредить. Виктор так и поступил бы, он же собирался, но потом разозлился на Колю за то, что тот контактирует с Носилевичем и подстилается под КГБ, настроение испортилось, разговаривать с коллегой расхотелось. Пошел на поводу у собственных эмоций, как дитя малое, честное слово! Непозволительно и непростительно так вести себя. «А еще в начальники захотел… — с неудовольствием сказал себе Гордеев. — Сидел бы уже тихо и не высовывался, раз такой обидчивый и не умеешь владеть собой».

***

Елена Андреевна Смелянская всю ночь просидела в комнате сына, смотрела на спящего Сережу, то и дело поправляла на нем одеяло, осторожно прикасалась пальцами то к щеке, то к руке. «Нашелся! Нашелся! Живой, здоровый, невредимый!» — пело у нее внутри. Она была так счастлива, что боялась заснуть и перестать чувствовать затопившие ее облегчение и радость.

Аленка тоже нашлась. Правда, о девочке, к сожалению, нельзя сказать, что она здорова и невредима, но ведь жива, а это главное. Теперь, немного придя в себя и сидя у постели нашедшегося сына, Елена Андреевна корила себя за то, что совершенно не подумала о Тане и Олеге, когда приехала вчера поздно вечером в Дмитров. Может быть, они все еще находились в больнице, и следовало заехать, поддержать их, поговорить? В любом случае, на ночь они должны были вернуться домой, в Москву, и можно было бы позвонить им, когда Елена с мужем привезли Сережу. Да, было уже очень поздно, ночь, но в такой ситуации телефонный звонок и разговор с подругой — вещь более чем нормальная. Однако Елене Андреевне было не до Татьяны, все мысли ее крутились вокруг сына. «Я поступила по-свински», — подумала Смелянская и с удивлением отметила, что не испытывает по этому поводу ни смущения, ни досады. Сережа дома! Вот что имеет значение. А Тане она успеет позвонить утром, часиков в восемь.

Да, позвонит. И что скажет? Как будет разговаривать с ней? А как будет разговаривать с ней Таня? Кстати, знает ли она, что Сережу нашли? Если знает, то что сейчас чувствует? Радуется за Лену или завидует, что сын подруги вернулся без единой царапины, здоров и прекрасно себя чувствует, в то время как ее девочка лежит в больнице в тяжелом состоянии? Если же не знает, то придется ей сказать. И неизвестно еще, как Таня отреагирует. Елена будет открыто радоваться возвращению сына, а Танечке этот счастливый звенящий голос будет как ножом по сердцу. Может, не звонить? Нет, выйдет только хуже, начнутся обиды: ты же подруга, как ты могла даже не поинтересоваться, не предложить помощь и все такое. Вообще-то такие выверты для Тани Муляр нехарактерны, она ни разу за все годы их дружбы ни о чем не попросила Елену Андреевну и никогда не давала понять, что раз Елена лучше устроилась в этой жизни, то обязана хоть изредка помогать своей давней подруге.

Навязчивые мысли о Татьяне и Аленке мешали Елене Андреевне наслаждаться собственным счастьем, таким острым и полным, что жаль было портить его невольными чувствами неловкости и стыда. «Я подумаю об этом завтра», — решила Смелянская, вспомнив слова героини своего любимого романа «Унесенные ветром».

Она вышла из комнаты, ступая на цыпочках, заглянула в спальню, где сладко и умиротворенно похрапывал муж, и устроилась на кухне. Нужно тщательно продумать завтрак, он должен быть вкусным и красивым, праздничным, торжественным, чтобы Сереженька сразу понял: его ждали дома и ругать не собираются, он не сделал ничего плохого. Во всяком случае, так утверждал майор Гордеев. Да и что плохого или предосудительного мог сделать мальчик, которого обманом завлекли взрослые преступники и похитили? В чем может быть его вина?

Елена открыла холодильник, придирчиво осмотрела полки, битком набитые всякими вкусностями и деликатесами, мысленно составила меню, прикинула, не завести ли тесто: к шести утра оно как раз подойдет, и к семи — началу восьмого можно будет поставить на стол пышную, прямо из духовки, кулебяку с мясом. Сереженька так ее любит! Да и Володя не откажется, съест с удовольствием. Вчера им привезли с рынка парную телятину, и Елена не стала класть ее в морозилку, оставила в холодильнике на полке, планировала вечером нажарить котлет на три дня. Вот и мясо для кулебяки, даже размораживать не нужно.

Она поставила опару, привернула к краю столешницы тяжелую чугунную мясорубку и принялась крутить фарш для начинки.

Стол следует накрыть нарядно, как для гостей, непременно с накрахмаленными белоснежными салфетками и серебряными приборами, поставить дорогой сервиз, английский, купленный за немыслимые деньги у жены знакомого дипломата. Одним словом, как говорится, патронов не жалеть! Господи, Сереженька нашелся, какое счастье! Он выспится, встанет утром, съест несколько кусков своей любимой кулебяки, и все будет, как прежде.

Но так не получилось. Сын проснулся чуть раньше семи, молча прошел в ванную, умылся, почистил зубы, вернулся в свою комнату и снова лег, только на этот раз поверх одеяла, прямо в одежде. Лежал, отвернувшись к стене, и не реагировал на попытки матери завести разговор.

Обескураженная Елена вышла на кухню, где за накрытым столом уже сидел Владимир Александ­рович.

— Володя, он молчит, — растерянно проговорила она. — Я не знаю, как к нему подступиться. Он не хочет разговаривать, на вопросы не отвечает, даже на самые простые. Наверное, нужно позвонить Семену.

— Зачем? — недовольно шевельнул бровями муж. — При чем тут Семен?

— Он же в Минздраве работает, как ты не понимаешь! Наверняка у него есть на примете хороший детский психиатр, пусть составит нам протекцию. Сереженька пережил такой стресс, получил такой удар по психике! Ему нужна квалифицированная помощь. Боже мой, — запричитала Елена, — что эти негодяи с ним сделали!

— Ты с ума сошла, — зашипел Владимир Александрович. — Какой психиатр? Мальчику через три года поступать в МГИМО, ты забыла? Там каждого абитуриента проверяют через КГБ, под микроскопом рассматривают всю жизнь до самых пеленок. Ты что, хочешь, чтобы они узнали, что у нашего сына не все в порядке с головой и к нему вызывали психиатра? Да это не только пролет мимо института, это клеймо на всю оставшуюся жизнь, это крест на любой мало-мальски приличной карьере. Даже думать забудь!

— Но что же делать? — беспомощно забормотала Елена. — В десять часов придет Гордеев, ты сам слышал…

— Вот именно, — жестко оборвал жену Смелянский. — И если Сергей не заговорит, то психиатра к нему вызовет уже милиция. А вернее всего, ребенка запихнут в детскую психушку на экспертизу.

Он резко поднялся, с грохотом отодвинув стул.

— Я сам ему объясню, просто и доходчиво. И нечего с ним сюсюкать, пусть привыкает вести себя по-мужски. Никаких психиатров в моем доме и близко не будет. Наш сын уже достаточно большой, чтобы понимать: если он хочет учиться в ­МГИМО и получить диплом, который позволит выезжать за границу, то нужно уметь держать себя в руках и не разводить сопливые нюни по пустякам.

Елена схватила мужа за рукав, умоляюще заглянула в лицо, суровое и непреклонное.

— Володя, с ним нужно помягче… Он такое пережил… Ему необходима помощь специалиста…

— Ремня ему нужно, а не специалиста, — отрезал Владимир Александрович. — И пусть не придуривается.

Оттолкнув жену, он решительно направился в комнату сына.

Елена обессиленно опустилась на стул и заплакала. Володя прав, спору нет, любой намек на психиатрию рядом с твоей фамилией, если ты сам не врач, — это клеймо, пятно на репутации, крест на карьере. У тебя не будет хорошей должности, а значит, не будет и связей, достатка, благосостояния. И ты никогда не попадешь на работу за границей, не поживешь нормальной красивой жизнью, не купишь хороших вещей, не поездишь на иномарках. Рухнет все, что они с мужем выстраивали столько лет! У их сына нет будущего. Если Володя не сможет сейчас уговорить его, привести в чувство, то все пропало. Те милиционеры, которые вчера нашли Сережу у какой-то сумасшедшей, уже и так сомневаются в его психическом здоровье, и обязательно нужно, чтобы Гордеев, который придет через два часа, увидел здорового умненького мальчика, который полностью владеет собой и толково и обстоятельно отвечает на все вопросы. Только это может их спасти, только это.

Она была так расстроена, что совершенно забыла о своем намерении прямо с утра позвонить Татьяне Муляр.

***

Домой Виктор Гордеев вернулся накануне очень поздно, жена и сыновья давно спали. Он рухнул в постель и моментально заснул, крепко и без сновидений. Проснулся физически разбитым, но в хорошем настроении, с аппетитом съел шесть блинчиков с творогом, шутил с женой Наденькой и от души благодарил ее за дельные советы.

— Неужели помогло? — удивлялась Надежда Андреевна.

— Мы же нашли парня. Значит, помогло. Уж не знаю, из каких соображений, но, похоже, он действительно просто не хотел возвращаться домой. Его родители даже за потерянные ключи ругали и наказывали, а тут он девочку потерял, подружку! Понятно, что мальчик боялся возвращаться. Насчет вины и стыда мы пока не выяснили, но вполне может оказаться, что ты и в этом была права.

— А сам он что говорит? Как объясняет, почему не стал возвращаться?

— Да ничего не говорит, — с досадой ответил Гордеев, наливая себе чай. — Молчит.

— Вот как… — задумчиво протянула жена.

В целом день складывался вполне удачно, во всяком случае, поначалу. Перед тем, как ехать к Смелянским, Виктор явился на службу, предстал пред ясными очами начальника, сдержанно доложил об успехах. Начальник сообщил, что решение о составе следственной бригады принято, бригадиром, то есть руководителем, назначен следователь по особо важным делам Следственного отдела Московской городской прокуратуры, он же принял к производству уголовное дело, возбужденное в области следователем Рыкаловым, и объединил его с делом о тульском разбое.

— Я думал, главным будет следователь из Тулы, — удивленно заметил Гордеев. — В Туле состав более тяжкий, а если учесть, что при задержании у преступников обнаружен ствол, то там может быть не просто разбой, а бандитизм, а это куда сильнее, чем то, что эти деятели натворили у нас.

— Много ты понимаешь, — фыркнул начальник. — Наш следак возбудился с хорошим запасом прочности, сделал сто вторую через пятнадцатую и сто семнадцатую тоже через пятнадцатую.

— Покушение на убийство двух и более лиц и покушение на изнасилование? — изумился Виктор. — С какого перепуга? Что, Хвощев начал давать показания и признался, что собирался изнасиловать и убить девочку? Уже нашли того, кто похитил детей, и доказали, что он планировал именно убить Смелянского?

— Ну, это я не знаю, в чем он там признался, следователю виднее. Вот поговоришь с мальчишкой и все у него выяснишь, кто там что планировал. И вообще, Гордеев, прекращай лезть в следственную работу, ты опер, разыскник, вот и занимайся своими прямыми обязанностями.

В общем, все понятно. Снова чувствуется мохнатая мускулистая лапа Комитета. Они и раньше были влиятельной силой, недаром же Андропов много лет подковерно воевал с министром внутренних дел Щелоковым, стараясь отодвинуть его от Брежнева, чтобы ограничить возможности. Теперь и прокуратуру хотят под себя подмять. Они теперь главные в стране, захотят всем рулить. Им нужен именно московский следователь, а для этого необходимо, чтобы московские эпизоды выглядели более тяжким составом. Наверное, тщательно выбирали кандидатуру, которую можно «настойчиво рекомендовать». Послушного, управляемого, не задающего лишних вопросов, преданного делу защиты интересов государственной безопасности. Главное, чтобы в момент возбуждения уголовного дела составы выглядели внушительно, а там потихонечку покушение превратится в приготовление, квалифицированное убийство двух и более лиц — в простое убийство без квалифицирующих признаков, изнасилование станет развратными действиями… Но пока это все произойдет, следователь успеет допросить, кого надо и о чем надо, закрепит показания протоколом, и Комитет отстанет от него. Простая схема.

***

Если еще накануне Елена Андреевна Смелянская была нетерпелива, возбуждена и плакала от радости, когда обняла своего сына, то сегодня Виктора Гордеева встретила сдержанная, собранная и настороженная женщина, совсем не похожая на вчерашнюю счастливую мать. Что это с ней?

— Как Сергей? — спросил Гордеев, раздеваясь в прихожей. — Нормально себя чувствует?

— Совершенно нормально, — сухо ответила Смелянская. — Он здоров и готов отвечать на ваши вопросы.

— Ну и хорошо.

— Но в моем присутствии, — строго добавила она.

— Разумеется. Он же несовершеннолетний, так что присутствие родителей обязательно.

Елена Андреевна пригласила его в комнату, которая в прошлый раз напоминала кабинет руководителя, а теперь выглядела самой обыкновенной, уютной, готовой к скромному приему случайного гостя: вазочка с шоколадным печеньем, небольшое блюдо с нарезанными кусочками кулебяки, чайный сервиз.

— Прошу вас, — она царственным жестом указала Гордееву на стол. — Сейчас я позову сына.

Пришел Сергей, хмурый, даже угрюмый, его мать уселась рядом, принялась разливать чай. От чая Гордеев вежливо отказался, хотя на кулебяку бросил пару раз заинтересованный взгляд. Нечего рассиживаться и смаковать угощение, нужно как можно скорее собрать первоначальную информацию и мчаться к новому следователю докладывать и получать руководящие указания. Впрочем, вполне может и повезти: оперативное сопровождение будут осуществлять совсем другие сотрудники. Тогда можно будет вздохнуть с облегчением и вернуться к другим текущим делам, которых у Гордеева отнюдь не мало и которые он совсем забросил в последнюю неделю. Вчера Гордеева назначили старшим, но руководитель следственной бригады еще не был утвержден, а ведь у него могут быть достаточно хорошие отношения с руководством МУРа. Позвонит, поговорит, попросит назначить ему в бригаду конкретных оперов, которых он знает по совместной работе и на которых может полагаться. В уголовном розыске таких просьб страсть как не любят и, в принципе, имеют полное право на них плевать, поскольку органы внутренних дел прокуратуре не подчиняются и сами решают, кому по какому делу работать. Но это по закону. А по старой дружбе или по взаимному обмену услугами — очень даже реально.

— Расскажи максимально подробно и последовательно о том, что происходило в среду, десятого ноября, когда вы с Аллой ушли отсюда, — велел Гордеев Сергею.

Мальчик заговорил с явной неохотой, но Гордеев видел, что парень старается быть добросовестным. Они с Аленой сходили в кино, на мультики, потом шли по Большой Грузинской, их остановили двое мужчин, предложили посмотреть концерт, пообещали отвезти на машине и потом привезти сюда же или прямо домой, это уж как ребята сами выберут. Дети соблазнились, особенно хотелось послушать знаменитых юмористов, а они выступают как раз во втором отделении. Поехали, по дороге много смеялись, мужчины рассказывали что-то веселое. Когда выехали за пределы города, Сергей удивился, но мужчины сказали, что концерт проходит в новом Дворце культуры где-то в области. Потом…

— Как вы сидели в машине? — остановил его Гордеев.

— Слева Аленка, она первая залезала, потом сел тот мужчина, потом я, у пассажирской дверцы.

— Почему остановились? Водитель сам затормозил или второй мужчина ему приказал?

— Ну как приказал… — Сергей вяло пожал плечами. — Он попросил. Сказал: «Остановись на минутку, больше не могу терпеть». Я понял, что ему надо в туалет. Машина остановилась, я вышел, чтобы его выпустить, а он вдруг сильно ударил Аленку. Я растерялся, а он выскочил, схватил меня за плечо и поволок в лес. А там я…

Мальчик замолчал. Гордеев терпеливо ждал.

— Я вырвался и убежал, — выдавил наконец Сергей. — Он меня ударил. Мне было очень страшно.

— Тот мужчина гнался за тобой?

— Да, но не догнал. Там темно, он меня плохо видел, а я хорошо бегаю.

— Что было дальше?

— Я бежал, пока не понял, что он уже не гонится за мной. Пошел в ту сторону, откуда слышался шум машин. Вышел к дороге, потом искал то место, где мы остановились, но не нашел. Все так быстро случилось, неожиданно, я и по сторонам не успел посмотреть, когда выходил из машины. А потом уже не до того было.

— Зачем ты искал то место?

— Ну… Я думал, может, это шутка какая-то… Или он просто хотел меня попугать. Я хотел Аленку забрать.

Шутка, попугать, забрать Аленку… Концы с концами не сходятся. Если шутка и просто попугать, то зачем забирать Аленку? Посмеялись и поехали дальше. Да и какие уж тут шутки, если взрослый мужчина ударил девочку. Гордеев ясно понимал, что мальчик лжет. Не искал он «то место» и не собирался «забирать Аленку», он мчался, не разбирая дороги, обезумев от страха. Но не нужно сейчас педалировать сомнительные места в его рассказе, спасибо, что вообще хоть что-то говорит, а не молчит, как вчера. Права была Надюша, ох, как права!

— Хорошо, с последовательностью событий мы разобрались, — мирно произнес Виктор. — Теперь постарайся, пожалуйста, припомнить все, что говорили эти мужчины. Как обращались друг к другу, упоминали ли каких-то людей, события или, может, места, названия городов, поселков, реки, озера, станции. Как можно подробнее, Сережа. Это важно знать, чтобы поскорее их найти.

Елена Андреевна сидела все такая же напряженная и настороженная, угощение оставалось нетронутым, в трех красивых, изысканной формы, чашечках остывал чай, который никто из троих так и не пил.

Они уже дошли до примет внешности и одежды, когда затрезвонил телефон. Смелянская недовольно поморщилась, но все-таки сняла трубку и ответила на звонок. По первым же репликам Гордеев догадался, что звонит Татьяна Муляр.

— Танюша, я знаю, что Аленка нашлась и сейчас в больнице, — торопливо заговорила Елена. — Сереженьку тоже нашли вчера поздно вечером, слава богу, что все позади. Я сейчас не могу говорить, я занята, у нас из милиции… Что?

Теперь она только слушала, и лицо ее постепенно бледнело и словно бы опадало.

— Какой ужас, Танюша… Я даже представить себе не могла… Какой ужас… Что же теперь делать? — наконец выговорила она.

Сердце у Гордеева сжалось. Неужели что-то с Аллой? Неужели девочку не спасли?

— Танюша, ты держись там… Даже не знаю, чем помочь… Я поговорю с Володей, может быть, он что-то посоветует.

Голос у Елены Андреевны дрожал и срывался, и Виктор готовился услышать самое плохое. Женщина положила трубку, вернулась к столу и тяжело опустилась на стул.

— У Муляров был обыск. Нашли там что-то, ка­кую-то ерунду, Олега арестовали.

«Слава богу!» — пронеслось в голове Гордеева. Девочка жива. Но каков капитан Носилевич! Быстро обернулся. Если обыск и арест, стало быть, у них имеется возбужденное уголовное дело. Впрочем, Олега Муляра могли не арестовать, а только задержать, его жена не юрист и не обязана разбираться в процессуальных тонкостях. Как же противно все это… Идеологический порядок в умах настолько важен для безопасности государства, что ради него можно пренебречь чувствами людей, только что переживших самые страшные дни в своей жизни. Людей, у которых пропал ребенок. Людей, чья дочь находится в больнице в тяжелом состоянии.

И Коля Разин им в этом помогал. Не потому, что бессердечный и жестокий, а исключительно по молодости и глупости.

Гордеев не стал задавать Елене Андреевне вопросов в присутствии сына. И вообще почел за благо сделать вид, что не понял, о чем речь. У него свои задачи, он несет службу и на посторонние темы не отвлекается.

Квартиру Смелянских Виктор покинул примерно через час, имея неплохое описание внешности обоих похитителей. Если, конечно, Сергей ничего не перепутал и не присочинил. Солгал один раз — солжет и в другой, и в третий. «Будем надеяться, что Алла не сегодня завтра сможет давать полноценные показания, тогда все и уточним», — успокаивал себя Гордеев.

***

Оперативники, приехавшие из Тулы, чтобы забрать задержанных Кваскова и Хвощева, все еще находились в Дмитрове. Их разместили в общежитии и велели ждать, пока московский следователь проведет все необходимые следственные действия по делу о похищении Сергея Смелянского и Аллы Муляр, пообещали, что это займет не больше двух дней, после чего злодеев можно будет отправлять по месту совершения разбойного нападения, где ими займется уже тульский следователь. Сами задержанные пребывали в дмитровском изоляторе, куда Гордеев приехал, чтобы поработать с Хвощевым, с которым он пока еще не разговаривал.

Если Хвощев и намеревался как-то сопротивляться, то его попытки были сломлены еще вчера, когда он протрезвел и попал в руки оперов. Сейчас перед Гордеевым сидел ошеломленный и мало что соображающий молодой мужчина двадцати шести лет, искренне не понимающий, как же так вышло и почему ему предстоит мотать срок, ведь он не сделал ничего особенного, и вообще старшие товарищи ему пообещали, что все будет тип-топчик, герои останутся с наградой, а менты — с носом.

«Он действительно полный придурок, — думал Гордеев, слушая ответы на свои вопросы. — Ну ладно, пусть этот Хвощев не большого ума субъект, но у того, кто его вовлек в преступную группу, где были мозги? Впрочем, вопрос чисто риторический: были бы мозги — не совершал бы преступлений, а если и совершал бы, то не попался. А ведь этот третий — не первоходок, имеет опыт пребывания на зоне. Мало того, что связался с Хвощевым, так еще и с детьми наколбасил, не убедился, что его и водителя «Москвича» никто не сможет опознать. Как же он так лопухнулся? Почему наделал столько ошибок?»

Хвощев, как выяснилось, уже успел благополучно сдать того, кто был третьим при разбойном нападении. Некто Уваров, ранее судимый. Теперь известно его имя, осталось только отправить запросы, выяснить, где Уваров отбывал наказание, получить по факсу фотографию, составить ориентировку и объявить его во всесоюзный розыск. Квасков же по-прежнему героически молчал, твердя, что разбойное нападение совершил вдвоем с Хвощевым и никакого третьего с ними не было.

— Послушай, твой Хвощев только что два часа просидел вот в этом самом кабинете, он назвал имя вашего подельника Уварова, а ты-то чего упираешься? — устало спросил Гордеев. — Надеешься, что твое молчание тебе потом на зоне зачтется? Ты же номер машины назвал, полпути, считай, уже прошел.

— Так машина на водилу записана, — усмехнулся Квасков. — Его и найдете. И за девчонку с него спросите. А насчет зоны — это вы правильно говорили, гражданин начальник, сидеть можно по-разному. Мне соучастие в деле против малолетки ни к чему, но и слава суки, которая легавым сдала подельника, тоже радости не прибавит. Сами найдете — вам и почет, а меня не приплетайте. Хвощ — дурила, не понимает, что такое зона и как быстро туда информация прилетает. А я понимаю. Так что никакого третьего с нами не было. Вот мое последнее слово.

В чем-то Квасков был, конечно, прав, и майор Гордеев не мог этого не признать. Хвощев назвал имя подельника, номер машины известен, так что водителя рано или поздно всяко найдут, а вот найдут ли самого Уварова, человека «с рыбьими глазами», — еще большой вопрос. Даже если водитель «Москвича» подтвердит его личность. И будут этого третьего искать по всей огромной стране до морковкиного заговенья… Тут только два варианта: либо Уваров покинул место, в котором прятался, и направился подальше от столицы и Московской области сразу же, как только понял, что упустил Сережу Смелянского, либо не испугался и остался. В первом случае поиски могут занять много времени, во втором же есть неплохие шансы выловить его достаточно быстро. Он ведь, по идее, не должен знать, что убежище у Лихачевой обнаружено, так что вполне может спустя какое-то время приехать, навестить Кваскова и Хвощева. Но коль так, то он должен быть совсем безмозглым, а это вряд ли.

Тульских оперативников Гордеев нашел в общаге, где они мирно выпивали и маялись от безделья.

— Тоже приехал жизни нас учить? — настороженно спросил один из них, тот, что постарше.

— Не понял…

— Сегодня один уже приезжал от вас, рассказывал, какие мы тупые.

— Ладно тебе, Васильич, — добродушно вмешался второй, представившийся Михаилом. — Сперва налей человеку за знакомство, а потом уж обиды будем жевать.

Васильич молча плеснул водки в граненый стакан и протянул Гордееву. Тот выпил одним махом, закусил куском хлеба с сыром, с вожделением посмотрел на открытую и уже наполовину пустую банку маринованных огурцов, подумал о гастрите и язве, но все равно ткнул алюминиевой вилкой в банку и смачно хрустнул крепким острым на вкус огурчиком.

Оказалось, что сюда днем приезжал Коля Разин. «Вот же неймется парню, — с насмешкой подумал Гордеев, слушая рассказ Михаила. — Для всех хочет быть самым умным. Я в молодости тоже, наверное, таким был».

— Ну ты представь, является к нам и начинает учить, как нам Уварова искать. Да мы еще месяц назад, как только Хвощева и Кваскова установили, сразу все их связи отработали! Кандидатов в подельники получилось человек десять, и Уваров в их числе. Пока мы с каждым кандидатом разбирались, собирали на них информацию, ваш участковый как раз и сработал, как надо. Нам ведь тоже показалось подозрительным, что на такое серьезное дело взяли Хвощева, от этого мы и плясали, когда кандидатов отсеивали. Хвощева-то никто иначе как дурачком не называл. Соседи, приятели по работе и по двору, даже бывшие его учителя — все в один голос говорили, что он тупой, как пробка. А ранее судимый Уваров у нас проходил как контакт покойной старшей сестры Хвощева, потому мы его и взяли на заметку. Отец Хвощева их бросил давным-давно, мать умерла, когда дочке было лет двадцать, а сыну четырнадцать, вот сестра его и тянула, как могла, в интернат не отдала. Уваров был ее сожителем на протяжении где-то лет трех-четырех, поэтому мы его взяли на заметку. И вот приезжает кум с горы старший лейтенант Разин и давай нам в уши лить, что, мол, тот, кто Хвощева на дело подписал, должен о нем заботиться и все такое. Как будто мы сами не доперли! Ну, тут Васильич ему и врезал, конечно.

— В прямом смысле? — с улыбкой поинтересовался Гордеев. — По физиономии?

— Вот еще, руки марать, — проворчал хмурый Васильич. — По мозгам. Объяснил, что бывает с теми, кто пытается учить отца щи варить.

— А он что?

— Расстроился, — рассмеялся Михаил. — Он же столичный пацан, у вас в Москве все такие. Для вас только Москва — город, а все остальное — провинция, деревня, и люди там живут глупые и необразованные, которые сами без столичных спецов ни за что не разберутся.

— Не обижайтесь, парни, он молодой еще, пооботрется со временем.

— Как же, пооботрется, — продолжал бурчать Васильич. — Небось, карьеру сделает, до всесоюзного главка дослужится и начнет по всей стране раскатывать и указания раздавать.

Михаил, судя по всему, давно привык к тому, что его товарищ вечно всем недоволен, и относился к этому совершенно спокойно, беря на себя роль миротворца.

— Да пусть делает карьеру, жалко, что ли? — весело возразил он. — Разин же неглупый парень, сообразил, что к чему. Значит, в конце концов станет хорошим опером. И не поленился, приехал к нам, чтобы поделиться соображениями, время потратил. Ты уж прости его, Васильич, он же хотел как лучше. Давай, наливай, поднимем за то, что дети остались живы. Кстати, Виктор, как там девочка? Я часика в три в больницу сгонял, узнавал про нее, а сейчас как? Есть новости?

— Получше, — ответил Гордеев. — В палату перевели, так что теперь мать будут пускать.

— А следака нового зачем назначили? — сердитым голосом спросил Васильич. — Рыкалов — зубр, каких мало, он бы все сделал быстро и правильно. Сколько нам тут еще торчать-то, как думаешь? Мишка — молодой, ему все погулять бы, водочки попить на воле, а мне домой надо, у меня реализация на носу, два месяца готовили. И мать болеет. Новый следак — он какой? Знаешь его? Быстро сработает или будет кота за яйца тянуть?

И начался разговор, обычный для выпивающих в своем кругу оперов. Немного о футболе, немного об автомобилях, чуть-чуть о женщинах и в основном о работе.

***

— Девочки, вам мебель не нужна?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Настя Каменская вздрогнула и тут же ляпнула дурацкую, совершенно детскую арифметическую ошибку. Хорошо, что составляла таблицу карандашом, а не ручкой.

— Ой, нужна! А какая? — тут же отозвалась сидящая за соседним столом сотрудница.

Их начальница стояла посреди кабинета с открыткой в руках.

— Нам открытка пришла на югославский гарнитур, год ждали, а теперь вот… — огорченно сказала она.

— А вам разве не надо? — спросила Настя. — Вы же, наверное, сами хотели, раз в очередь записались.

— Да не я, а сын. Разводится он, балбес великовозрастный, к нам возвращается, а у нас в квартире нет места для такого гарнитура, к тому же мы с мужем только в прошлом году новую мебель купили, не выбрасывать же.

— Пусть жене оставит, — предложила Настя. — Они же рассчитывали на ее квартиру, вот пусть мебель там и стоит.

Начальница сердито прищурилась.

— Ей? Этой поганке оставить? Да ни за что! Мой сын впахивает как проклятый на своем предприятии, поэтому его в профкоме и поставили на очередь, а теперь ей все отдавать? Вот уж нет! Лучше чужим людям отдать, чем этой… Ну так что, девочки, нужно кому-нибудь?

Гарнитур проходил по классу «гостиная» и включал в себя мебельную стенку, раздвижной обеденный стол, шесть стульев, журнальный столик, два небольших креслица и нечто среднее между очень большой тумбочкой и весьма небольшим комодом. Стоило это отнюдь не дешево и рассчитано было на достаточно просторную комнату, каковой ни у одной сотрудницы учетной группы не имелось.

— А можно поделить? — робко спросила Настя. — Мне стенка не нужна, стол со стульями тоже не нужны. А журнальный столик и два кресла я бы взяла. Больше ко мне в «однушку» ничего не влезет.

Начальница против раздербанивания гарнитура не возражала, более того, сразу заявила, что тумбу-комод забирает себе, а все остальное пусть делят ее подчиненные. Дамы оживились, принялись звонить своим домашним, советоваться, подсчитывать финансы. В таком приятном возбуждении время до обеда пролетело незаметно. Настя возилась с карточками первичного учета и думала о непостижимой (для нее самой, разумеется) сложности внутрисемейных отношений. Начальница сказала, что сын разводится, и назвала его великовозрастным балбесом, то есть вроде как считает, что сын поступает неправильно. Значит, невестка — хорошая женщина, хорошая жена. И тут же называет свою невестку поганкой и заявляет, что не хочет оставлять ей новую мебель. Выходит, что и невестка не очень хороша, чтобы не сказать — плоха. Так кто в итоге у Настиной начальницы хороший-то? Сын или его жена? И кто плохой? Может, он балбес потому, что в целом хороший парень, но неудачно женился? Наверное, мама его предупреждала, отговаривала, а он все равно сделал по-своему. В результате — развод. Теперь сын вернется в родительский дом, и ему придется ежедневно выслушивать от заботливой маменьки все эти «а я тебе говорила, а я тебя предупреждала, надо было меня слушать». И бывшая жена, от которой ушел муж, тоже от своих родителей, наверное, наслушается досыта. Господи, какой кошмар! Неудачно вступить в брак — беда. Но развестись и вернуться к родителям — беда ничуть не меньшая. И почему девушки и женщины так рвутся в замужество? Это же сплошная головная боль. Гораздо спокойнее жить одной и отвечать только перед собой. Вот решила сейчас прикупить для своей пустой квартирки столик с креслами — и не надо ни у кого спрашивать, ни с кем советоваться, обсуждать, можно ли потратить деньги, которые муж откладывает на какую-нибудь мальчиковую забаву вроде нового спиннинга или импортного кассетника. Сама заработала, сама накопила, сама и потратила. И звонить никому не нужно.

Интересно, как бы выглядела Настина семейная жизнь, если бы она вняла маминым советам и вышла замуж за Лешку Чистякова? Сейчас-то мама Лешку обожает, он для нее «Алешенька», самый умный и во всех отношениях приличный молодой человек, одноклассник дочери, талантливый математик, аспирант, будущий кандидат наук. А как станет законным зятем — сразу все и переменится. Не так сказал, не так посмотрел, не те цветы теще подарил… И будет мама грызть Настю и выклевывать ей мозг. Нет уж, спасибо.

Кстати, о Леше: он сегодня собирался приехать и остаться у нее на все выходные, и Настя обещала позвонить ему после обеда, часа в три, чтобы сказать, не изменились ли у нее планы.

— Аська, я сегодня не смогу, — виновато сказал Чистяков. — Договорились с Борисом пройтись по пиву. Мы с ним так давно не виделись. Хотели еще вчера посидеть где-нибудь, но он по своим делам замотался, освободился только поздно вечером. А ему завтра уже уезжать.

Борис — это тот самый друг-однокурсник из Магнитогорска, которого Леша во вторник встречал на вокзале.

— Давай я завтра прямо с утра приеду, — предложил Леша. — И пойдем в кино, как планировали.

— Ага, ладно. Кстати, я тут по случаю собралась сделать ценное приобретение. Если все получится, то у меня появятся два кресла и журнальный столик, и ты сможешь приводить своих друзей ко мне, а не шататься по пивнухам, как последний забулдыга, — улыбнулась Настя.

— Откуда такая роскошь? Ты еще не получила погоны, а уже берешь взятки? — рассмеялся в ответ Чистяков. — Хорошая у тебя работа!

Она рассердилась.

— Шуточки у тебя… Неуместные, прямо скажем. Какие взятки в милиции? Откуда?

— Ладно, не злись. Ну и правда, я неудачно пошутил. Так откуда меблишка-то?

— У сотрудницы очередь подошла, она открытку получила, а у нее изменились обстоятельства, вот она нам и предложила, кому что надо.

— Деньги нужны? — спросил он уже совершенно другим тоном, серьезным и деловитым.

— У меня есть.

— Точно есть?

— Да точно, Леш. Все, пока, целую, до завтра.

Она положила трубку и перехватила недовольный взгляд начальницы. Та поманила Настю к своему столу, стоящему чуть в отдалении, за откидным барьером.

— С кем ты сейчас разговаривала? — строго вопросила она.

— С другом, — ответила Настя, ничего не понимая. — А в чем дело?

— С другом?

— Ну… С женихом. Почти. Что случилось-то?

— То есть ты со своим, с позволения сказать, почти женихом разговариваешь по служебному телефону о взятках в милиции? — Голос начальницы понизился почти до шепота. — Ты в своем уме, Каменская?

— Но я же сказала, что в милиции никто взяток не берет, — сказала Настя, пребывая в полном недоумении. — И вообще это была шутка. Да, глупая и неуместная, но шутка же!

— Запомни, моя дорогая: по служебным телефонам подобные шутки недопустимы. И вообще, — она бросила взгляд в сторону сотрудниц, которые, склонившись друг к другу, пыхтели над нарисованными от руки планами своих комнат и советовались, как переставить мебель, чтобы сохранить имеющуюся, вместить новую и чтобы при этом стало красиво и удобно.

— Что — вообще?

— Лучше ни по каким телефонам так не шутить. Ты что, не понимаешь, в какой ситуации мы все сейчас находимся? Ты не знаешь, какие у них, — начальница быстро возвела очи вверх, — технические возможности? Да они спят и видят, как бы нас к ногтю прижать. Так что следи за языком, я тебя умоляю. Мне проблемы не нужны. Надеюсь, тебе тоже.

— Извините, — пробормотала Настя. — Я не подумала.

Ей действительно ничего эдакого прежде не приходило в голову. Ну да, власть Комитета госбезопасности теперь будет усиливаться, об этом все шепчутся в кулуарах, но не до такой же степени, чтобы прослушивать телефоны управлений и отделов внутренних дел! Серьезная организация, ей есть чем заняться помимо бабского трепа неаттестованной сотрудницы учетной группы.

Или она, Настя Каменская, чего-то не понимает? На днях завела неподобающий разговор с сотрудником Штаба МВД, теперь вот опять сделала что-то не так. Наверное, папа прав, у взрослой жизни свои правила игры, и ей придется эти правила изучить, вникнуть в них и научиться им следовать.

***

— Папа прилетает сегодня днем и сразу поедет на работу, — сказала Насте мать.

«Как хорошо, что я работаю всего лишь в учетной группе. У меня нормальная пятидневка и два законных выходных дня. А оперативники и следователи ни днем, ни ночью покоя не знают, ни праздников, ни выходных. Сегодня же суббота, а папа — с корабля на бал, хотя после похорон Брежнева «усиление» сняли, и можно честно отдыхать. Не позавидуешь», — подумала Настя, копаясь в шкафу и прикидывая, какой свитер из имеющихся трех выбрать для похода в кино.

Выбирать следовало с умом, чтобы и в кинозале не страдать от жары, и на улице не замерзнуть. Они договорились с Чистяковым сходить на дневной сеанс, потом прогуляться пешком до ее дома, пообедать и спокойно заниматься своими делами до самого вечера. Настя будет корпеть над очередным переводом, а Леша читать что-нибудь умное для своей научной работы. Они еще в школе любили так проводить время: каждый со своим занятием, но все равно вместе, рядом.

Алексей, как обычно, не рассчитал время, заскочил в квартиру, запыхавшись, быстро распихал по полкам холодильника принесенные продукты, и они помчались на автобус, чтобы не опоздать к началу сеанса. На киножурнал они все равно опоздали, как ни бежали, но было не жалко. Что за интерес смотреть «Новости дня» или «Зарубежную кинохронику»? Вот «Фитиль» — совсем другое дело, но тут уж как повезет, а везло нечасто.

Двухсерийный французский фильм оказался на удивление скучным, и Леша предложил со второй серии уйти, не досматривать. Они, пригибаясь, выбрались из зала и выскользнули на улицу.

— Редкостная муть, — вынес свой вердикт Чистяков. — Зачем на такую дрянь тратить валюту? Не понимаю. Хотя актриса ничего, с формами, очень соблазнительная.

Настя вздохнула и застегнула куртку до самого горла. Она, по обыкновению, проигнорировала шарф или платок, и холодный влажный ветер ледяными пальцами впивался в шею.

— Наверное, это я виновата. Купилась на то, что фильм французский, тебя уговорила. Как-то даже в голову не приходило, что у них могут быть скучные фильмы. Ты же предлагал съездить в «Иллюзион», посмотреть что-нибудь совсем старое, а я уперлась, как дура. Леш, вот почему ты всегда оказываешься прав, а?

— Потому что я рыжий, — рассмеялся Чистяков и обнял ее за плечи. — Рыжие вообще самые умные. Ты не знала?

— Да ну тебя! Кстати, напоминаю тебе про комитет комсомола в понедельник в три часа. Не перепутай, Кутузов: в первый день недели в три часа, а не в третий день в час дня. Но в понедельник утром я еще тебе напомню.

— Аська, я бы пропал без тебя. Ты бесценна. И твоя феерическая память тоже. Между прочим, ты мне обещала какую-то необыкновенную тетрадку. Это я тебе напоминаю, если ты забыла.

— Я? Забыла?! — возмутилась она. — Я никогда ничего не забываю. Как раз по пути будут «Канц­товары», зайдем и купим, а после обеда я тебе ее разлиную и размечу по датам, дням недели и часам в сутках. Будешь как белый человек.

В магазине канцтоваров они долго и придирчиво выбирали цвет обложки: черный, темно-синий или коричневый. Никаких других цветов сегодня не предлагалось, хотя бывали и красные, и зеленые, и даже нежно-голубые. В принципе, разница невелика, все три цвета темные, мрачные. Коричневый единодушно отвергли сразу, Настя настаивала на черном (выглядит очень по-деловому, солидно), но Алексею больше приглянулся темно-синий. Он вообще, в отличие от своей подруги, не любил черный цвет.

— Нечего траур разводить там, где можно без него обойтись, — говорил он.

Заплатив в кассу сорок четыре копейки, они купили синюю тетрадь и двинулись в сторону дома. На следующей улице им попался киоск «Мороженое», и, несмотря на холодную ветреную погоду, они не смогли пройти мимо.

— Лешик, а что это за Школа молодых ученых, ради которой нужно ходить в комитет комсомола? — спросила Настя, осторожно облизывая шоколадную поверхность эскимо.

— Это такое выездное сборище аспирантов и научных сотрудников комсомольского возраста и примерно одной научной специализации. Молодые математики, молодые юристы, молодые химики и далее везде. Съезжаются эти молодые ученые со всей страны в какое-нибудь одно место, там им читают лекции, проводят семинары, круглые столы, организуют всякие мероприятия. Ну и народ на свободе веселится и развлекается по возможности.

— А комитет комсомола каким боком?

— Так желающих-то много, а направляют только самых достойных, как обычно. Проводят собеседования и выносят решение: пущать или не пущать.

— Комитет комсомола решает, кому можно пить водку на свободе, а кому нельзя, — усмехнулась Настя. — И какие у тебя шансы?

— Надеюсь, высокие. Я аспирант первого года, так что пока ничем себя не скомпрометировал. Хотя у первого отдела, конечно, может быть другое мнение.

— У первого отдела? — удивилась она. — У вас тоже такой есть? Я думала, контора бдит только за оборонкой и государственными тайнами.

— Аська, ты не перестаешь меня удивлять! Прикладная математика — это всегда инженерия и оборонка. И за нами, рассеянными и доверчивыми учеными, нужен глаз да глаз. Впрочем, я еще не полноценный ученый, а так, молодой и начинающий. Но соответствовать обязан. Кроме того, выездные Школы бывают не только всесоюзные, но и международные, туда приглашают ученых из братских соцстран. А вдруг мы начнем выбалтывать им свои научные идеи, а эти ученые окажутся американскими шпионами и украдут наши гениальные наработки, чтобы использовать на вражеском производстве?

Последние слова он договаривал, давясь от хохота. Подтаявшее мороженое капнуло на полу куртки, и Алексей досадливо поморщился.

— Вечно я заляпаюсь… Сколько раз зарекался не есть мороженое на ходу! Подержи, пожалуйста.

Он сунул свой вафельный стаканчик Насте, достал носовой платок и принялся оттирать белесое пятно.

Некоторое время они шли молча, сосредоточенно доедая мороженое.

— Мне начальница выволочку устроила, — негромко сказала Настя. — Тоже из-за конторы. Никогда не думала, что ее так много повсюду. Просто вообще в голову не брала, а оказалось…

— Тебе? — изумился Леша. — Из-за конторы? Это что за новости? Ты замечена в неподобающих связях с иностранцами?

— Из-за нашего разговора по телефону. Ты спросил, беру ли я взятки, а я ответила, что в милиции взяток не бывает.

— И что с того?

— Начальница считает, что не надо. Даже шутить опасно. Нельзя. Могут слушать. Бред, конечно, кому мы нужны… Но с другой стороны, я стала вспоминать всю последнюю неделю, и получилось, что теперь у всех на уме только Комитет. Только об этом и говорят.

— Надо же, — усмехнулся он. — А у нас в институте говорят только о войне. Ну, в том смысле, будет она или нет.

Пришла очередь Насти изумляться.

— О войне? О какой войне?

— О какой-нибудь. Брежнев — это разрядка, разоружение, мирные соглашения. Брежнева не стало — и непонятно, как будет дальше. Что ты на меня так смотришь? У вас что, об этом никто не говорит?

— Да нет, у нас все больше про смену руководства. Про войну даже не упоминают. Леш, а ты меня не разыгрываешь? Что-то мне слабо верится, что в наше время кто-то может бояться войны.

— Это потому, что ты газет не читаешь, — с улыбкой изрек Чистяков. — Ведь не читаешь?

— Неправда, я «Литературку» читаю. Особенно судебные очерки и шестнадцатую полосу.

Сказала — и рассмеялась над собственными словами. На последней, шестнадцатой, полосе «Литературной газеты» печатались юмористические рассказы, шутки, одним словом, такое, что вызывает улыбку. Все остальное, за исключением судебных очерков, было Насте Каменской неинтересно.

– И все?

— Остальное — скука смертная, — честно призналась она.

— Ты полностью аполитична, подруга.

— Что есть — то есть, — согласилась Настя. — Я — сплошной дефект: газеты не читаю, политикой не интересуюсь, и у меня нет таких роскошных форм, как у французской актрисы, на которую ты глаз положил.

— Зато у тебя хороший характер и прекрасная память. Это перевешивает. Слушай, давай поедем на автобусе, а? Погода противная, домой хочется.

Такое предложение Настя поддержала с энтузиазмом: гулять она не особо любила, предпочитая сидеть дома с книгой или с какой-нибудь работой, хотя и понимала, что ходить на свежем воздухе полезно. Для этого людям выходные и даются. Но кто в двадцать два года думает о том, что полезно для здоровья?

Дома они в четыре руки взялись за обед. Впрочем, Настины руки годились только для самой примитивной помощи: подать, вымыть, убрать, протереть. Такие сложные позиции, как «тонко порезать», «вовремя снять с огня», «замешивать до состояния густой сметаны», были ей не по плечу, зато Алексей превосходно с ними управлялся, причем делал это с удовольствием, вдохновенно и изобретательно.

— Где проводят эту вашу Школу юных гениев? — спросила Настя, когда процесс подготовки был окончен, все поверхности вымыты и вытерты и оставалось только ждать, с голодной тоской глядя на стоящие на огне кастрюлю и сковороду, и вдыхать вырывающиеся из-под крышек запахи.

— В разных местах по всему Союзу. В этом году — в Ташкенте. А что?

— И когда?

— Опять же в этом году — в марте, но каждый год по-разному.

Она завистливо вздохнула и сглотнула слюну.

— Счастливый! В Москве будет холод, мрак, сырость и грязь под ногами, а в Ташкенте тепло, все цветет, фрукты созрели… Говорят, там в марте уже черешня поспевает.

— Осталась бы в аспирантуре — тоже была бы счастливая, — заметил Леша. — Тебе же предлагали, но ты отказалась.

Это правда, ей предлагали. Но предлагали аспирантуру по кафедре уголовного процесса, а это было Насте Каменской неинтересно. Если бы ей предложили остаться на кафедре уголовного права и криминологии, она бы, наверное, призадумалась, но… Желающих заняться подготовкой диссертации по уголовному праву или по криминологии было намного больше, чем аспирантских мест, и среди этих желающих всегда бывало слишком много тех, кого «надо взять». Впрочем, у Насти были в тот момент свои резоны. Во-первых, работа в учетной группе давала доступ к статистике, и это было ей действительно интересно. Оставшись на университетской кафедре, она никогда в жизни не получила бы доступ к статистической информации, имеющий гриф секретности. Во-вторых, аспирантская стипендия не шла ни в какое сравнение с офицерским окладом: должностной оклад плюс оклад по званию, а через какое-то время начнет капать надбавка за выслугу лет, да еще один раз в год бесплатный проезд к месту отпуска и назад. Поди плохо! Конечно, родители не дали бы пропасть, останься Настя в аспирантуре, помогали бы финансово, но сидеть на их шее категорически не хотелось. Стремилась отделиться и жить самостоятельно — вот и живи, не проси ничего у мамы с папой.

— Ну, скоро? — жалобно спросила она. — По-моему, уже все давно готово.

Алексей посмотрел на часы.

— Еще шесть минут, не ной.

— Ладно, буду терпеть. Слушай, а в прошлом году где была Школа?

— Понятия не имею, я в прошлом году еще был студентом-пятикурсником и даже не знал, что такие Школы бывают. У тебя какой-то подозрительно повышенный интерес к нашей Школе молодых ученых, подруга.

Настя махнула рукой и прикусила язык.

— Не обращай внимания, это от голода. Пытаюсь отвлечься.

Леша взял половинку яблока (другая половинка была искрошена в салат) и нож, отрезал дольку и сунул ей в рот. Яблоко оказалось сочным, кисло-сладким, и от этого яркого вкуса голод вдруг сделался просто нестерпимым. Настя схватила остаток яблока и жадно впилась в него зубами.

— Ну вот, — огорченно протянул Леша. — Взяла и все испортила, перебила аппетит.

— Прости, — промычала она с набитым ртом. — Я не завтракала, только кофе выпила. У меня еды не было, вчера забыла купить.

— Нашла, чем гордиться! И не ври, ты не забыла, а просто поленилась. Знаю я тебя.

Обед получился восхитительным и был съеден без остатка. Алексей развалился на откидной кушетке и уткнулся в книгу, а Настя уселась за письменный стол и взялась за превращение толстой тетради в ежедневник: красным фломастером выводила число и месяц, синим — день недели, слева в столбик — часы от 8 утра до 10 вечера. Получалось аккуратно и красиво. На настоящий ежедневник, какой она однажды в детстве держала в руках, походило мало, однако для использования вполне годилось.

И не давала покоя мысль о Школе молодых ученых. Папа, наверное, рассердится…

***

— Это что такое?

Начальник отдела, в котором работал подполковник Череменин, держал в руках запрос в Министерство культуры. Леонид Петрович приехал на службу прямо из аэропорта, знал, что начальник будет в министерстве, и хотел составить и подписать запрос, чтобы отправить его прямо с утра в поне­дельник.

— Это запрос в Минкульт по делу о восьми убитых мальчиках.

— Я вижу, что запрос, вижу, что в Минкульт, и вижу, по какому делу, — раздраженно проговорил начальник. — Я только не вижу, где у тебя голова, Леонид Петрович. Та голова, которой люди обычно думают, а не едят. Ты поставь себя на место чиновника, которому передадут такой запрос на исполнение. Что он подумает? И что скажет своим коллегам? А дома? А друзьям? Уже на следующий день попол­зут слухи, что в перечисленных городах в перечисленные даты что-то случилось, а если все эти города и даты указаны в одном запросе, значит, и дело одно. Еще день-другой — и заговорят о маньяке, который разъезжает по всей стране. И это сейчас, в такое сложное время! Удивил ты меня, Леонид, не ожидал я от тебя такой непредусмотрительности.

— Но информацию нужно собрать, — твердо сказал Череменин. — Я настаиваю. И откладывать не хотелось бы, потому что восемь эпизодов в любой момент могут превратиться в девять, потом в десять, пока мы не поймем закономерность.

— Да собирай свою информацию, кто тебе мешает-то? Но неофициально, потихоньку, без лишнего шума. Я тебя что, учить должен, как это делается?

— У меня нет доверенных источников в Минкульте.

— Так ищи! У тебя нет, у меня нет, а в УБХСС наверняка у каждого по два-три человечка есть там, где надо. Сориентируй их, они помогут. Отчет о командировке когда представишь?

— В понедельник, товарищ полковник, — ответил Леонид Петрович и неожиданно зевнул, не смог удержаться.

Начальник покачал головой, посмотрел сочувственно.

— Ты дома-то был?

— Никак нет, сразу из аэропорта сюда приехал, хотел вас застать на месте.

— Иди отдыхай. Результат командировки отличный, буду писать представление тебе на премию в размере оклада, но только при условии, что отчет сдашь точно в срок. Проволынишь — не будет никакой премии, понял? Давай поезжай домой, отмойся, отоспись, собери мозги в кучу. Завтра доложишь мне по делу Зафарова, а то у вас простой какой-то наметился, не двигаетесь совсем.

— Завтра воскресенье, — осторожно напомнил Череменин.

— А то я без тебя в днях недели запутался, — сердито отозвался начальник. — Знаю, что воскресенье. Но что преступления нужно раскрывать — тоже знаю. Дни идут, сроки текут, нас не спрашивают, а дело на личном контроле у начальника главка. Скажи еще спасибо, что не у министра, а то тебя и ночью на доклад могли бы вызвать.

Леонид Петрович вернулся в свой кабинет, сел за стол и уставился неподвижными глазами в окно. Вяло полистал справочник внутренних телефонов министерства, потом достал и покрутил в руках записную книжку, но даже не стал ее открывать и снова сунул в портфель. Подумал еще немного и набрал домашний номер Виктора Гордеева. Звонкий мальчишеский голосок сообщил, что папа на работе, и Череменин позвонил на Петровку.

— Вот уж не думал, что мне два раза подряд повезет застать тебя на рабочем месте, — сказал он, услышав в трубке знакомый басок.

— С приездом! — радостно отозвался Виктор. — Или ты еще там?

— Нет, я уже здесь. Ты очень занят?

— Как обычно. Всю неделю прокрутился, дела запустил, нужно разгребать, хотя бы писанину отоварить.

— Поговорить бы, Витя. Если я подскочу, сможешь оторваться?

— Да с удовольствием! Что угодно, только бы эти бумажки в глаза не видеть!

— Тогда жди.

Леонид Петрович зашел по пути в магазин, взял бутылку коньяку, две банки сайры в собственном соку и четвертинку черного хлеба. Конечно, закуска для благородного напитка не сказать чтобы соответствующая, но другую-то где взять? Икра, ананасы и изысканная дичь — это только в кино или в старых книжках. Икру нужно доставать по огромному блату, а ананасы Череменин попробовал пару раз в жизни, да и то консервированные, в сладком сиропе, из жестяной банки с голубой этикеткой. Настоящих ананасов, как, впрочем, и рябчиков он никогда даже не видел.

В субботний день обстановка в коридорах и кабинетах МУРа ничем не отличалась от обстановки в другие дни недели, только женщин в штатском попадалось поменьше: у неаттестованных сотрудников рабочее время регламентировалось Кодексом законов о труде, а не Положением о прохождении службы.

Гордеев радостно собрал разбросанные по столу бумаги, засунул в сейф, а увидев коньяк, с понимающим видом тут же запер дверь кабинета изнутри и достал из тумбочки стаканы, консервный нож и стянутые в столовой вилки.

— Наливай, — скомандовал он. — Только без фанатизма, по чуть-чуть.

Вскрыли банки с сайрой, разлили коньяк, выпили по глотку, всего по одному, зато большому, закусили.

— Удачно съездил? — спросил Виктор.

— Нормально. Обещали даже премию выписать. Витя, я обдумал твою идею насчет театров, — начал Череменин.

— И что? Думаешь, глупо?

— Как раз наоборот. Идея дельная. Нужно собрать информацию. Поможешь? Я хотел официальным путем, даже в министерство приперся сразу с самолета, знал, что начальник сегодня на месте, надеялся запрос подписать.

— Подписал?

— Ага, три раза. По рукам дали. Мол, нельзя напрямую действовать, чтобы не разглашать. А у меня в Минкульте голяк, никого нет.

— Понял, — кивнул Гордеев и потер ладонью свою обширную лысину. — Есть толковый человечек, попрошу, он все сделает. Напиши мне на листочке города и даты, я ему передам.

— Спасибо, дружище. А сам как? Что с пропавшими детьми? Дело двигается?

— Нашли обоих, теперь ищут похитителей. Давай еще по глоточку, чтобы между первой и второй муха не пролетела.

Череменин слушал рассказ Виктора и думал о неустроенности мелких бытовых обстоятельств. Вот два взрослых человека, разумных, далеко не юных, вполне состоявшихся в профессии. Оба семейные и вполне добропорядочные. Почему они выпивают на рабочем месте, разливая дорогой напиток в стаканы и цепляя вилкой рыбные консервы прямо из банки, а хлеб отламывая руками? Они ведь не алкоголики. Нормальные здоровые мужики, которым нужно поговорить. Тогда почему в кабинете, запершись, без нормальных рюмок, без тарелок с подходящей закуской, без приборов и салфеток?

Потому что больше негде. В ресторан, если нет блата, реально попасть только днем, к открытию, к двенадцати часам. После двух уже сложнее, после пяти — вообще нереально. С кафе та же история. Но даже если тебе сказочно повезет и ты попадешь в вожделенное место, то крайне маловероятно, что тебе с товарищем удастся нормально и спокойно поговорить. Вас двое, столы как минимум на четверых, и либо к вам подсадят совершенно посторонних людей, либо вас самих подсадят к кому-то. Для тех, кто заскочил просто поесть, это терпимо, но для людей, которые пришли в ресторан, чтобы пообщаться или побыть вместе, присутствие за столом незнакомцев сводит всю идею на нет. Пара, желающая поговорить о любви. Друзья, которые давно не виделись и стремятся рассказать о своей жизни такие подробности, какие пристало слушать только очень близкому человеку. Или те же оперативники, которым нужно обсудить что-то касающееся работы… Зачем им лишние уши? Шанс спокойно посидеть есть только в том случае, если администратор — свой человек и можно попросить его никого не подсаживать. А многим ли так везет, что и швейцар на входе «свой», и администратор зала тоже, и свободный столик нашелся?

Вот и приходится сидеть и выпивать где попало. Хорошо, если можно собраться у кого-нибудь дома, но жены обычно такие штуки не понимают и не поощряют, а если дома дети, то получается совсем уж неудобно. Разговор-то служебный, специфический, детей приходится отгонять, жену — просить посидеть в комнате и не суетиться на кухне, где «мужчины беседуют». Да и трудно объяснить женщине, почему такие разговоры нужно вести непременно под выпивку.

А уж если дома, на кухне, не получается, то остается только служебный кабинет. И никакой тебе сервировки, никакого «культурного отдыха», вместо тарелок — хорошо, если обычная писчая бумага, а то ведь и просто газетка.

Да уж, в заведениях общепита к людям относятся не как к гостям, а как к неодушевленному быдлу. Впрочем, общепит — не исключение. Взять хоть те же гостиницы, например. Леонид Петрович постоянно ездит в командировки и каждый раз, уезжая домой, проходит через унизительнейшую процедуру «сдачи номера» дежурной по этажу, которая приходит и проверяет, не спер ли ты графин для воды, стакан или пепельницу, полотенце или наволочку, не выкрутил ли лампочку из светильника, не сломал ли кровать или стул. Для них тоже ты не гость, а потенциальный вор и вандал. Где же то уважение к человеку, которое провозглашается с высоких трибун? С одной стороны, звучит лозунг «человек человеку — друг, товарищ и брат», а с другой — на каждом углу написано большими буквами «посторонним вход запрещен». Куда ни сунешься — ты всюду и для всех посторонний, хоть в ресторане, хоть в больнице, хоть в гостинице, хоть в театре. Тебе никуда нельзя, и для всех ты — тот, кто может что-то украсть или испортить.

— Вот скажи мне, Леня, как может рецидивист, совершивший в группе разбойный налет на инкассатора, взять и навертеть столько глупостей? Куда он мозги-то девал? — с искренним недоумением спросил Гордеев, закончив рассказ. — Мне всегда казалось, что человек такого пошиба должен быть… поумнее, что ли. Более предусмотрительным, более жестким.

Череменин достал вилкой еще одну рыбку, отправил в рот кусочек хлебного мякиша.

— Если бедность — мать преступлений, то недалекий ум — их отец, — изрек он задумчиво. — Это не я сказал, а какой-то французский философ, фамилию сейчас вспомню… Черт! Как же его?

— Ну, насчет бедности — это ты погорячился, — рассмеялся Гордеев. — Процитируй эту заумь любому оперу из ОБХСС, и они тебе быстро правду жизни объяснят. Да и у нас в уголовном розыске молодежь из обеспеченных семей частенько мелькает. Так что про бедность я не согласен. Ошибся твой француз.

— Подозреваю, что он и про недалекий ум ошибся, Витя. Давай по последней махнем — и убирай бутыль от греха подальше. Тебе еще работать надо, а мне хорошо бы пред ясны очи моей Надежды явиться в приличном виде, чтобы она носик не морщила. О, вспомнил! Лабрюйер!

— Чего? — вытаращился на него Виктор.

— Фамилия того философа — Лабрюйер. Без пол-литра и не выговоришь. А твой рецидивист не такой уж умный на самом деле.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что рецидивист. Значит, раньше уже попадался и сидел. Был бы по-настоящему умный — не попался бы. Так что не удивляйся его ошибкам и глупостям. Тех преступников, которые не ошибаются и не делают глупостей, мы с тобой вообще никогда в глаза не видели и дела с ними не имели.

— Интересная мысль, — хмыкнул Гордеев. — Тоже не твоя?

— Дочкина. Она у меня статистику любит, цифры всякие, таблицы. Вот провозилась всего-то три месяца с учетными карточками и вдруг заявляет, мол, вся эта ваша наука криминология — муть собачья и слова доброго не стоит. Представляешь? Вы, говорит, среднестатистический портрет преступника рисуете исходя из показателей в отчетности, подсчитываете, какой процент мужчин и женщин, какой процент несовершеннолетних, рецидивистов и все такое. А в отчетность и статистику-то кто попадает? Только те, кого вы сумели поймать. Кого выловили — на того карточку и заполнили, а из карточки данные перетекают в таблицу по форме два «О лицах, совершивших преступления». «А что ты, папуля, знаешь о тех, кого не выявили и не поймали? Какой у них пол, возраст, социальное положение, криминальная биография? Ничего вы о них не знаете. И латентность не учитываете. Поэтому среднестатистический портрет преступника, про который написано во всех учебниках, это чистая лажа». Прямо так и сказала, этими самыми словами. Вот ведь дожили, а, Витя? Соплячка, только-только со студенческой скамьи слезла, а уже всю науку готова спустить в унитаз. Ну и поколение выросло! Считают себя самыми умными, ничего святого для них нет.

— Но ведь она права, дочка-то твоя, — возразил Гордеев. — Если преступник не ошибался и не налажал, то мы и в самом деле его не видели, потому что так и не поймали. Вон нераскрытых дел — полный архив, хоть залейся. К нам в руки попадают те, кто недостаточно умен и плохо просчитывает. По-настоящему умные не попадаются. Получается, дурацкие ошибки похитителей вполне объяс­нимы?

— Получается так. Витя, когда ты своему человечку позвонишь насчет моей просьбы?

— Да прямо сейчас, — спохватился Гордеев, взял со стола записную книжку и потянулся к телефонной трубке.

На звонок никто не откликнулся.

— Суббота, — вздохнул он, кладя трубку на рычаг аппарата, — люди отдыхают, гуляют, в гости ходят. Только мы с тобой как два папы Карло на работе торчим.

— Таких пап у вас тут полное здание, и на Житной тоже, — засмеялся Череменин. — Как дозвонишься и договоришься, дай мне знать, ладно?

— Само собой.

Пора ехать домой. Леонид Петрович вдруг почувствовал тяжелую усталость после нескольких дней огромного напряжения. Третья рюмка была, кажется, совсем лишней. Впрочем, какая там рюмка? Обычный стакан…

***

Знакомый Виктора Гордеева, работающий в Министерстве культуры, пообещал собрать требуемые сведения за пару дней и слово свое сдержал. Уже в среду, на следующей неделе, Леонид Петрович получил ответ, и ответ этот жестоко разочаровал. Гастрольные спектакли в интересующие его периоды времени шли только в трех городах из восьми: в Тюмени выступала труппа Пермского театра оперы и балета, в Минске давал спектакли Московский драматический театр имени Станиславского, в Красноярске жители смотрели представления ленинградского цирка. В остальных пяти городах никаких гастролей в нужные даты не проходило.

— Ну, что? — с любопытством спросил Гордеев, когда Леонид Петрович вскрыл заклеенный конверт и пробежал глазами несколько рукописных строчек. — В цвет? Получилось?

— В молоко, — вздохнул Череменин. — Не попал.

Ни один сыщик не станет расшифровывать свои источники даже перед коллегами-друзьями, это непреложное правило. Поэтому с человеком из Минкульта Гордееву пришлось встречаться самому, чтобы взять конверт с ответом и потом передать Череменину. Конверт он забрал еще утром, но весь день был в бегах и в делах, как, впрочем, и Леонид Петрович, поэтому пересечься им удалось только вечером возле станции метро «Проспект Маркса», на углу улицы Горького, рядом со зданием Госплана.

— Жаль, — огорчился Виктор. — Значит, я подал тебе плохую идею, а ты время потратил.

— Идея замечательная, Витя, просто не сработала в этот раз. Ты же знаешь, как у нас бывает: сто версий проверишь, пока не попадешь в цель. Зато каждая проверенная версия, которая окажется неправильной, уменьшает количество оставшихся и повышает шансы на успех при работе над следующей. Такая наша сыщицкая математика, — усмехнулся Череменин.

Почти десять вечера, а народу мимо них идет много. Москвичи и гости столицы гуляли или шли из театров, ведь рядом и Большой театр, и Малый, и Ленком, и Театр оперетты, и Театр имени Ермоловой. Все на одном пятачке, не говоря уж о Красной площади и храме Василия Блаженного. Москвичи, конечно, вряд ли соберутся смотреть на шедевры архитектуры по вечерней темноте, а вот туристы, особенно иностранные, с удовольствием здесь гуляют в любое время суток. Опять же гостиницы «Интурист», «Метрополь», «Националь», «Москва» — все здесь, только три шага сделай, а «Россия» — совсем недалеко. Именно в эти гостиницы и селят иностранцев.

— Леня, ты в ГУМе давно был? — спросил Гор­деев.

— Не помню, а что?

— А в театре?

— Тоже не помню, — Леонид Петрович задумался. — Когда Аська, дочка, была маленькой, мы ее на «Щелкунчик» водили в Большой. Ей было лет шесть или семь, мы с Надей только недавно поженились… С тех пор, пожалуй, больше и не был нигде. Несколько раз собирались, Надежда где-то доставала билеты на хорошие спектакли, но в последний момент у меня все срывалось. А ты? Часто хо-дишь?

— Примерно как и ты. Один раз удалось с пацанами на детский утренник вырваться в кукольный театр на Спартаковской. И как твоя Надежда реагировала, когда ты не мог пойти с ней в театр?

— Молча. Ходила с Аськой. Аська у нас большая любительница этого дела, ее ночью разбуди — и она побежит. У нее друг детства в театре работает, так она периодически ходит к нему просто посмотреть на репетиции или пошататься по зданию. А твоя Надежда как? Сердится, сцены устраивает?

Гордеев пожал плечами.

— Да нет, нормально. Я все удивляюсь, откуда в кино берутся все эти глупости про милицейских жен, которые скандалят, когда муж работает в выходные или не может поехать с семьей в отпуск. Про театры и походы в гости тоже такая дребедень… Вот откуда режиссеры и сценаристы это взяли, если в жизни все не так?

— Во-первых, это кино, там свои правила. Им же нужно, чтобы в кадре был драматизм, напряжение, конфликт. А во-вторых, Витек, нам с тобой просто повезло. Вот ты, например, сколько времени ухаживал за своей Надей, прежде чем вы поженились?

— Года четыре, наверное… Да, три года и десять месяцев, точно.

— Вместе жили? Или только встречались?

— Встречались. Где нам было жить-то, пока не расписаны? У нее родители и сестра с мужем и ребенком, у меня родители и двое младших, брат и сестренка. Даже если место нашлось бы, то понимания точно не дождались бы.

— Ты, наверное, постоянно опаздывал на свидания или вообще не приходил? — с сочувствием в голосе спросил Череменин.

— Поначалу так и было. Мы ж себе не хозяева, сам знаешь. Договоришься, назначишь, только соберешься — а тебя перехватили и припахали к чему-нибудь срочному. И ведь не предупредишь никак, она уже в дороге или вообще стоит и ждет. Потом мы как-то приладились, в колею вошли, перестали встречи назначать. Если я смог освободиться в нормальное время, то звонил ей, и, если Надя была дома, — заезжал и уводил, куда получится. В кино, просто погулять, а когда совсем уж везло — к кому-нибудь на хату. Самое главное — успеть отбежать подальше от своего кабинета и служебного телефона и доскакать до выхода, чтобы начальник не дернул или тебя не поймали прямо у КПП. А у тебя как было?

— Да точно так же в первое время. Мы с моей Надеждой поженились, когда были знакомы пять с лишним лет. Правда, у нас с жилищными условиями было полегче, у Нади после развода с первым мужем осталась квартира, так что мы сперва встречались, потом пожили вместе три года, а уж потом расписались. И Аська ко мне привыкла, считала родным отцом. Потом-то мы, конечно, сказали ей, что родной папа у нее совсем другой, но она, знаешь, даже не расстроилась. Как называла меня папой, так и продолжает. Это я все к чему веду-то: наши с тобой Надежды за несколько лет привыкли, что мы не вольны распоряжаться своим временем и своей жизнью, приспособились. У них было достаточно времени понять, могут они с этим мириться или нет. И замуж за нас они шли с открытыми глазами. Хорошо представляли себе, что их ждет и как это все будет. А вот у тех, кто женится впопыхах или слишком рано, как раз и происходит примерно так, как в кино показывают. Выйдет девушка замуж за студента-сокурсника, любовь-морковь и тра-ля-ля, вместе на лекции, вместе занимаются, вместе экзамены сдают. Каникулы тоже одновременно. Идиллия! А как только начнется служба — так все и посыплется.

— Выходит, мы с тобой, Ленька, умные, — сделал вывод Гордеев. — Ну хоть в чем-то. С театрами не получилось, зато жен выбрали правильно. Ну что, по домам?

Да, надо бы. Но так хорошо, так спокойно было просто стоять на углу, никуда не спешить, смотреть на оживленные лица проходящих мимо людей, видеть улыбки и выражение радости на их лицах, улавливать слухом обрывки непонятных фраз, произносимых на разных незнакомых языках. Течет обычная жизнь крупного столичного города, вечерняя, нарядная, приятно-возбужденная, такая далекая от убитых мальчиков и от всей грязи и гадости, с которыми постоянно имеют дело те, кто борется с преступностью…

— Давай пройдемся пешочком до памятника Пушкину, воздухом подышим, а там нырнем в метро, — предложил Череменин.

— Ты тоже на метро? — удивился Виктор. — Я думал, ты на колесах. Даже надеялся, что ты меня подбросишь. Устал я сегодня, набегался.

— Забарахлили мои колеса, пришлось отогнать в автомастерскую, обещали за пару недель сделать. Ладно, Витек, топай в метро, а я прогуляюсь. Спасибо тебе за помощь.

Леонид Петрович не спеша двинулся вверх по улице Горького, погрузившись в мысли о работе. Текущих дел много, каждое требует внимания и многочисленных действий, приходится часто ездить в командировки, а вот время просто помолчать и подумать выпадает не так часто, как хотелось бы.

У входа в кафе «Космос» — толпа «золотой» молодежи, как обычно. Одна из девушек, стоявшая спиной к Череменину, худощавая, высокая, с длинными распущенными очень светлыми волосами, привлекла его внимание. «Аська, что ли?» — с внезапным негодованием подумал он. Но в следующую секунду девушка повернулась к своему собеседнику, и Леонид Петрович с облегчением перевел дух: не она. «Чего я так испугался? — сказал он себе сердито. — Аська — молоденькая девчонка, почему бы ей не сходить вечером в кафе с компанией? Наверное, мне не понравилось, что она может оказаться в обществе «этих», в фирме с ног до головы, увлекающихся западной рок-музыкой и мечтающих о жизни за границей. Почему мне это не понравилось? Что плохого в западном роке? Ровным счетом ничего, музыка как музыка, на вкус и цвет, как говорится. Если мне самому не нравится, то это не означает, что это плохо. Что плохого в мечтах о жизни за границей? Да каждый советский человек об этом мечтает, только мало кто осмеливается признаться вслух. Я сам тоже не прочь был бы жить где-нибудь в Альпах, в маленьком стоящем на отшибе деревянном домике, на природе, и ходить каждый день в ближайшую деревню за хлебом, сыром и пивом, слушать йодль, по утрам смотреть, как встает солнце, зимой любоваться заснеженными горными хребтами». Между прочим, для подавляющего большинства населения СССР йодль непонятен, непривычен и не является любимым. А вот ему, Череменину, почему-то очень-очень нравится. Только где ж его послушаешь… Если только случайно в каком-нибудь зарубежном фильме промелькнет на несколько секунд.

Нет, за Настю можно не беспокоиться, она в дурную компанию не попадет. И не потому, что у нее какие-то особенные моральные принципы, а потому, что она вообще не любит компании и собирушкам в кафе или у кого-то на даче всегда предпочитает одиночество у себя дома с книгой или учебником. С пятнадцати лет лучшая компания для нее — Алеша Чистяков. Интересно, поженятся они когда-нибудь или так и будут «якобы дружить»? Леонид Петрович не обольщался, они с женой прекрасно знали, как давно Настя и Алеша уже не «просто дружат». Но разговоров о свадьбе что-то не слышно, при том, что других ухажеров у дочери никогда не было, если не считать детской влюбленности того приятеля, который сейчас работает в одном из московских театров. Ну ладно, не его это дело, пусть дети сами выстраивают свою жизнь. Нечего к ним соваться.

Вот же черт! Хотел подумать о деле, а думает о совершенно посторонних вещах. Но разве дочь, пусть и не кровная, это не дело? Семья, жена? Все важно, и порой трудно понять, что важнее: работа и карьера или семья и близкие.

Не дойдя до памятника Пушкину, Череменин развернулся и направился назад, к входу в метро.

***

Майор Гордеев любил, когда его посылали за какой-нибудь надобностью в министерство, расположенное в доме 6 по улице Огарева. От Петровки можно дойти пешком, выполнить поручение, а потом пообщаться со знакомыми сотрудниками центрального аппарата, обменяться новостями и даже посплетничать о руководстве. Вроде ты на службе, но при этом вроде и отдыхаешь, а передышки в непрерывной рабочей круговерти просто необходимы, иначе можно сойти с ума. Правда, Главное управление уголовного розыска МВД СССР пару лет назад переехало в новое здание на Житной улице, так что у оперативников из МУРа стало намного меньше поводов появляться в здании на Огарева, 6.

Виктор пребывал в прекрасном расположении духа: красный «Москвич» нашли! Молодцы работники ГАИ, сработали на совесть. Правда, в машине находился только водитель, но и это хорошо. Если правильно с ним поговорить, то Уварова он сдаст не сегодня завтра, расскажет, где тот сховался.

Разработка, в которой он принимал участие совместно с сотрудниками Главного управления уголовного розыска, была закончена пару дней назад, письменный отчет следовало сдать еще вчера, но Гордеев, как обычно, затянул, все откладывал, в результате сегодня с утра получил нагоняй от начальника, быстренько состряпал документ, позвонил на Житную и к своей огромной радости услышал, что нужный ему сотрудник как раз будет по своим делам на Огарева, где его и можно отловить.

Виктор с удовольствием отправился пешком, несмотря на отвратительный мокрый снег, который выбеливал тротуары на окраинах города, но в самом центре Москвы мгновенно превращался в хлюпающую под ногами слякоть. Он бодро шагал по Петровке в сторону Театральной площади мимо Центральной поликлиники МВД и с неудовольствием вспоминал о том, что нужно пройти диспансеризацию, но ужасно не хотелось тратить на нее время. Московский уголовный розыск обслуживался в поликлинике ГУВД, которая находилась довольно далеко от Петровки, на поездки туда пришлось бы тратить кучу времени. Было бы куда удобнее, если бы вот к этой Центральной поликлинике, находящейся в пяти минутах ходьбы, прикрепили муровцев. Но нет, здесь лечились только те, чье место службы подведомственно союзному министерству, а не городу.

На углу Петровки и Столешникова переулка выстроилась очередь в магазин «Меха».

— Что дают? — поинтересовался Гордеев у стоявшей в середине очереди дородной дамы с ярко-малиновой помадой на полных красивых губах.

— Шапки из нутрии завезли. Но говорят, что мало, так что не занимайте, вам точно не хватит.

— Понял, — весело ответил он.

Конечно, его зимняя шапка из ужасного кролика давно уже потеряла товарный вид, но где взять время на стояние в очередях? Может, попросить Гогу Телегина, чтобы помог купить без очереди? На носу декабрь, конец года, во все магазины будут выбрасывать дефицит для плана…

Знаменитый кондитерский магазин в Столешниковом манил выставленными в витрине сластями, и Гордеев решил, что на обратном пути из министерства непременно купит коробку пирожных жене и сыновьям. Пирожные из Столешникова — это не просто десерт к чаю, это знак внимания и любви. Правда, через стекло видно, что народу в магазине — не протолкнуться, но ничего, он постоит в очереди. Все равно уже шестой час, и в принципе майор Гордеев имеет полное право сегодня больше не возвращаться на службу. Дел всегда невпроворот, все не переделаешь, можно же хоть иногда прийти домой в нормальное время и провести вечер с женой и детьми.

В министерстве, как обычно, пришлось провести немало времени, и когда Виктор закончил все дела, часы показывали четверть восьмого. У самого выхода из здания он неожиданно столкнулся с Телегиным.

— Привет! А я как раз сегодня тебя вспоминал! — обрадовался Гордеев.

Он собирался поделиться с коллегой хорошими новостями о розыске преступников, похитивших Муляр и Смелянского, ведь Телегин непосредственно участвовал в работе, принимал отчаяние родителей близко к сердцу, переживал…

— Незлым тихим словом, — удрученным голосом откликнулся Гога.

Только тут Виктор заметил, что лицо коллеги было мрачным, обычно улыбающиеся губы плотно сжаты, всегда веселые и приветливые глаза потухли.

— Что случилось? — встревоженно спросил он.

— Пойдем выпьем. Не могу больше, надо срочно напиться.

— Пойдем, — беспрекословно согласился Гордеев. — Только куда? Вечер, всюду битком.

Уютные мысли о пирожных и о вечере, проведенном в кругу семьи, мгновенно улетучились. Какие уж тут пирожные, когда у товарища неприятности! Нужно помочь, обязательно помочь, если не делом, то хотя бы тем, что побудет рядом, выслушает, поддержит.

— В «Арагви», — бросил Телегин на ходу, натягивая на голову шапку с такой силой, словно хотел вдавить ее в плечи вместе с собственно головой.

Все понятно. «Арагви» — из тех ресторанов, куда можно попасть только по особому блату. У Гоги с директором свои сложные отношения, вникать в которые майору Гордееву не полагается.

Директор, вальяжный и полный, угодливо заглядывал Гоге в глаза, именовал Георгием Константиновичем и предложил отдельный кабинет.

— Вам здесь никто не помешает, — ворковал он, провожая их по короткому коридорчику, куда вела дверь, занавешенная красной велюровой портьерой. — Сейчас подойдет Самсон и порекомендует самые удачные блюда на сегодня.

Самсон, как выяснилось, был шеф-поваром и точно знал, какого качества продукты завезли.

— Баранина сегодня неудачная, так что не советую, а цыплята превосходные, можете смело заказывать любое блюдо из цыпленка.

Гога, судя по всему, знал меню наизусть. Он, не раздумывая, сделал заказ, а Гордеев немного помучился. Хотелось и того, и этого, ведь когда еще удастся поесть в знаменитом ресторане, но если заказать все, что будоражит воспоминания и воображение, то можно лопнуть. Виктор бывал здесь и раньше, но редко, помнил, что еда ему очень понравилась, и теперь мучился вопросом: взять уже известное и вкусное или попробовать что-то новое? Наконец он определился, Гога попросил сразу принести спиртное, Самсон выплыл из кабинета, и они остались одни.

— Так что случилось-то? — снова спросил Гор­деев.

— У меня Смелянскую отобрали, — процедил Телегин сквозь зубы.

— То есть как?!

— Вот так. Затребовали все материалы оперативной разработки и сказали, чтобы я о ней забыл. Она, оказывается, страсть как нужна старшим братьям. Так что к уголовной ответственности ее привлекать не будут.

Появился официант с подносом, на котором играли отраженными огнями хрустальные графинчики с водкой и коньяком, маленькие водочные стопочки и пузатые коньячные рюмки. Гога моментально опрокинул в себя стопку водки и тут же налил вторую.

— Подождал бы, пока закуску принесут, — покачал головой Гордеев.

— Не могу. Нужно срочно расслабиться, а то убью кого-нибудь. Год работы, Витя! Год работы целой группы оперов! И все псу под хвост. Когда мы с тобой ее опрашивали, она столько своих связей выдала, даже не подозревая об этом! Мои ребята сразу начали работать по ним, вышли на каналы сбыта, еще чуть-чуть — и она была бы у нас на блюдечке с голубой каемочкой. А теперь все, что мы наработали, эти, — он мотнул головой непонятно в какую сторону, — используют для ее вербовки. Пусть ворует, пусть наживается, зато будет приносить им в клювике информацию, необходимую для обеспечения государственной безопасности. Ненавижу! — шепотом закричал Телегин. — Как я их всех ненавижу!

Виктор помолчал, переваривая услышанное. Да, неприятно. Обидно. Противно.

— Но зачем им Смелянская? — недоверчиво спросил он. — Директор универмага… Что важного она может знать? Какой информацией располагать?

— У нее в кругу контактов очень интересные персонажи. Я же внимательно слушал и ее, и всех ее гостей. Там выходы знаешь на какие сферы? Контрабанда, иконы, золото-бриллианты. В общем, мне дали понять, что у комитета в этой среде слабые оперативные позиции, и такой источник, как мадам Смелянская, им будет очень полезен.

Гога собирался еще что-то сказать, но вошел официант с подносом и начал расставлять на столе тарелки с закусками: свежие овощи и зелень, тонко нарезанная бастурма, сациви, маринованная черемша. Не дожидаясь, пока официант выйдет, налил снова, выпил, сунул в рот стебель черемши. Гордеев сложил букетик из укропа, петрушки и кинзы и принялся жевать.

— Мы такую красивую комбинацию разработали, — продолжил Телегин, когда они снова оказались в одиночестве, — это же песня! Поэма! Так радовались, что сможем успешно закончить разработку! Когда тебе дело о сыне Смелянской подвалило, я был на седьмом небе от счастья: такая удача сваливается раз в жизни, да и то не каждому. Такая шикарная возможность выявить в деталях круг ее общения! Мы эти сведения целый год по крохам собирали. Просили «ноги» выставить за ней — отказали, говорят, нет возбужденного дела — нет и наружки, а если на каждую блажь оперов задействовать «топальщиков»… Ну, сам знаешь, что в таких случаях говорят. Штаты у них не резиновые, нас много, а седьмое управление одно. И вдруг ты приходишь и рассказываешь, что у Смелянской сын пропал. Да мы все до потолка прыгали от восторга! А теперь вот такой подарочек…

— Думаешь, вам позволили бы ее прижать? — осторожно спросил Гордеев. — У нее муж при высокой должности, обширные связи. Все равно отмазали бы, прикрыли.

— А вот не факт. Власть переменилась, наш новый на старого всегда зуб точил за то, что он позволял своим приближенным и в первую очередь нашему министру всякие вольности. Говорят, он не поощряет протекционизм. Так что для разгона и демонстрации новой линии партии наверняка будут пресекать попытки прикрыть и отмазать «своих». Потом-то, конечно, все вернется на прежние рельсы, это понятно, людей не переделаешь, но поначалу можно было бы проскочить. А мы как раз в начало и попадали, за пару месяцев все закончить могли бы. Все так удачно складывалось, ну просто одно к одному, мы уже победу предвкушали… Эх! Да что теперь говорить… Остается только накидаться до поросячьего визга. Давай, Витя, наливай, отстаешь.

Принесли горячее, Телегин пил много, но опьянел только к самому концу застолья. Гордеев понимал, что нужно как-то доставить Гогу домой: он, конечно, еще стоит на ногах, но уже не очень уверенно, а это опасно для человека, в кармане которого лежит удостоверение сотрудника милиции. Не дай бог потеряет или украдут. Потом проблем не оберешься. Пришлось просить услужливого директора помочь с вызовом такси. Когда машина пришла, Виктор затолкал товарища в салон, довез по нужному адресу и довел до квартиры. Так надежнее.

Домой он вернулся совсем поздно, но жена еще не спала, проверяла ученические тетради. Едва завидев Виктора, нахмурилась.

— Триста? — спросила она. — Или триста пятьдесят?

Она так хорошо изучила своего мужа, что могла довольно точно определять и по голосу, и по походке, сколько Гордеев выпил.

— Надюша, такие обстоятельства… — виновато начал он.

— Поберег бы себя, Витя, — с упреком сказала Надежда Андреевна. — У тебя желудок, гастрит, ты и так питаешься бог знает чем и на ходу, лечиться отказываешься. Ну хотя бы водки поменьше употреблял, а?

— Да я не пьян, — пытался возразить он. — Выпил совсем немного, и закусь была хорошая. Ну прости, Надюша, у меня не было возможности отказаться, честное слово. Но я старался нанести себе минимальный ущерб. Там, например, черемша была — так я не ел. Бастурму тоже не ел, ни кусочка в рот не взял. Правда-правда.

Надежда Андреевна приподняла брови.

— Кавказский стол? В ресторане был? Или гость с Кавказа припожаловал?

— В ресторане, — признался Гордеев. — В «Арагви». У коллеги неприятности, ему нужно было душу излить, я не мог отказать. Не сердись.

— Я не сержусь, Витенька, — вздохнула жена, — просто переживаю за тебя и твое здоровье. Иди умывайся и ложись спать, отдыхай, а мне нужно сочинения проверить.

Засыпая, Виктор Гордеев еще пытался прокрутить в утомленном мозгу мысль о том, что ситуация вокруг Елены Андреевны Смелянской могла быть обыкновенной ширмой для той самой отмазки, о которой они говорили с Телегиным. Кто-то нажал на нужные рычаги, чтобы Комитет вмешался якобы потому, что им позарез нужна эта директор универмага, а на самом деле с одной-единственной целью: прекратить разработку и избавить Смелянскую от проблем. Могло так быть? В принципе — почему бы и нет… Только для этого нужно, чтобы о разработке стало известно самой Смелянской или ее мужу, которые быстренько подсуетились и напрягли свои могущественные связи. Откуда они могли об этом узнать? Ниоткуда. Если не было утечки из ОБХСС. Или вездесущая контора уже и туда засунула лапы? Вполне вероятно. Решение принято после того, как был получен и проанализирован список контактов Смелянской и ее гостей за десять дней и мест, которые они посещали. Носилевич присутствовал, слушал, запоминал… Его интересовал в основном Олег Муляр, но, возможно, и что-то другое… Пятому управлению Смелянская вряд ли нужна, а вот другим подразделениям, которые занимаются контрабандой валютных ценностей…

Мысль он так до конца и не додумал — уснул.

***

Первую справку с диагнозом «вегето-сосудистая дистония» Елена Смелянская получила, подарив участковому педиатру в детской поликлинике коробку конфет «Птичье молоко». Справка освобождала Сережу от посещения школы на неделю. За вторую такую же справку Елена Андреевна отдала билеты в «Современник». Вполне возможно, что освобождение от школы Сережа получил бы без всяких подношений, просто придя в поликлинику на прием и пожаловавшись на симптомы: усталость, вялость, головокружение, плохой сон. Но не гонять же ребенка к врачу! Он и без того травмирован, столько пережил. Мальчик расстроен, подавлен, избегает разговоров с родителями, не ходит на улицу с друзьями.

Эти две недели необходимы были Смелянским, чтобы решить вопрос со школой. Проблема состояла в том, что Сережа наотрез отказывался учиться в своей школе и просил перевести его в другую.

— Все теперь знают, что я пропадал и нашелся, все будут меня спрашивать, прохода не дадут. А я не хочу ничего никому рассказывать, — заявил мальчик. — В эту школу больше не пойду.

Владимир Александрович сердился и из раза в раз твердил сыну, что таких замечательных школ в Москве больше нет, там учатся дети высокопоставленных родителей, там самые лучшие в столице учителя и прекрасные условия, и при поступлении в престижный институт непременно будет принято во внимание, что Сергей получил аттестат именно в этом учебном заведении. Однако сын упорно стоял на своем.

— Не силой же его тащить! — с досадой говорил жене Владимир Александрович. — Придется переводить. Нужно выяснить, какая школа более или менее приличная, чтобы парень не растерял знания к концу десятого класса.

— Давай не будем торопиться, — уговаривала его Елена. — Мальчик успокоится, одумается. Я поговорю с Семеном, он поможет сделать хорошую справку, на месяц, пусть Сереженька еще просидит дома. Нужно дать ему время. Я уверена, что рано или поздно все наладится.

— Время! Вот именно что время! Время идет, а он не посещает занятия, не учится, отстает, а все идут вперед. Когда школьники болеют, они каждый день узнают, что задано, и дома делают уроки, учат, решают задачи, пишут упражнения. Так было всегда. А у нас что? Сережа целыми днями или лежит, уставившись в стенку, или сидит на подоконнике и смотрит в окно. Он не читает книг, не занимается, даже телевизор не смотрит. Чем дольше ты будешь ему потакать и сюсюкать над его нервами, тем сильнее он отстанет в учебе и потом уже не наверстает. Или ты намерена нанимать для него репетиторов?

— И найму, если будет нужно. В чем проблема? Здоровье сына дороже.

— Проблема в том, что ему придется поступать в такой институт, где его будут проверять с ног до головы, я десять тысяч раз тебе напоминал об этом. Если узнают, что в какой-то момент он сильно отстал в учебе и занимался с репетиторами, то возникнут ненужные вопросы. В том числе и о его здоровье. Лена, возьми себя в руки, наконец! Нужно думать о будущем Сережи, а не о том, что с ним происходит сейчас. Сейчас у него дурь и блажь, и мы не должны идти на поводу у его капризов и ждать, пока он придет в себя. Парень должен посещать школу, на этом точка. Любую приличную английскую школу, куда сможешь пристроить. И займись этим не откладывая.

— Ты совсем не жалеешь ребенка, — укоризненно заметила Елена. — Ему так тяжело!

— Ничего, потерпит, справится. Зато потом будет жить в нормальных условиях, работать за границей или как минимум регулярно выезжать туда. Его биография должна быть безупречной и выдерживать любую проверку. Да, кстати…

Владимир Александрович помолчал, собираясь с мыслями.

— Перестань ездить к Тане. Я знаю, ты стараешься ее поддержать, ездишь к ней, привозишь деликатесы для Аленки. Не нужно. Вообще перестань с ней встречаться и перезваниваться. Такая дружба не нужна ни тебе, ни мне, ни Сереже.

— Это из-за Олега? — бесцветным голосом спросила Елена.

В общем-то, слова мужа не были неожиданными, Елена предполагала, что может их услышать, но надеялась, что все-таки не услышит. Может быть, все не так уж страшно, поэтому Володя и молчит насчет Танюшки. У него больше доступа к информации, и раз он ничего не говорит, значит, то, что случилось с Олегом, ничем не угрожает семье Смелянских. Однако он завел этот разговор, и сердце Елены болезненно ёкнуло.

— Разумеется, — сухо ответил он. — Я полагал, что у тебя хватит ума самой сообразить и прекратить ваши отношения, но ты все время ей звонишь, навещаешь. Ты подставляешь всю нашу семью, Лена, неужели это непонятно?

— Но Таня — моя подруга, давняя подруга! Как я могу бросить ее в такой беде?

— Твоя Таня — жена диссидента, этим все сказано. Более того, она давно знакома и общалась с другим диссидентом, этим Валентином Буслаевым. А ты с ней постоянно контактируешь. Это станет известно при любой проверке. Речь не только о Сереже, но и обо мне, и о тебе, о любом нашем новом назначении. Я не намерен всю жизнь просидеть в контрольно-ревизионном управлении, да и ты, я думаю, не собираешься до конца своих дней командовать универмагом, когда есть точки покрупнее и позначительнее, например ГУМ или ЦУМ, я уж не говорю об Управлении торговли. Близкое знакомство с Мулярами может нам всем очень помешать. Так что заканчивай свою благотворительность.

Елена Андреевна ничего не ответила, вышла из комнаты, хлопнув дверью, заперлась в спальне и от души поплакала. Но когда слезы высохли, поразмыслила над словами Владимира Александровича и пришла к выводу, что муж, пожалуй, прав. Конечно, очень не хочется выглядеть в Таниных глазах трусливой предательницей и оголтелой карьеристкой, это крайне неприятно, но… Своя рубашка, как говорится, ближе к телу. И будущее сына важнее. Да и свое собственное, и будущее Володи. «Кто о нас позаботится, если не мы сами?» — убеждала себя Елена Смелянская.

И довольно быстро убедила. Даже без особых усилий.

***

Жена Леонида Петровича Череменина, Надежда Ростиславовна, никак не могла взять в толк: почему ее дочь выросла такой бесхозяйственной лентяйкой? Ни еду приготовить, ни генеральную уборку сделать, даже пуговицу пришить толком не умеет. Все попытки матери сделать Настю более или менее приспособленной к бытовым вопросам, закончились ничем. В конце концов, Надежда Ростиславовна смирилась и положилась на судьбу: Настя будет жить отдельно и поневоле всему научится. Пока рядом с ней Алеша Чистяков, за дочь можно не беспокоиться. Но что будет, если они расстанутся? Если Настя не выйдет замуж за Алексея, то не выйдет уже ни за кого и никогда, потому что ни один вменяемый молодой человек не захочет жениться на девушке, которая не умеет готовить, гладить мужу сорочки и вести дом. Даже если такой камикадзе и отыщется, то у него же будет матушка, которая нерадивой снохе жизни не даст, и брак очень быстро распадется.

В этом году день рождения Надежды Ростиславовны пришелся на вторник, и она решила отпраздновать его в узком кругу, с мужем, Настей и Алексеем. Просто скромный семейный ужин. А уж гостей она пригласит на субботу, когда можно будет собраться пораньше и никуда не спешить, сидеть допоздна.

Леонид Петрович радовался, что смог вернуться домой, как и обещал, не сильно задерживаясь на службе. Настя с Алешей уже приехали и сидели за накрытым столом, с нетерпением поглядывая на разноцветные салаты.

— Папуля, давай быстрее, — закричала Настя. — Мы умираем от голода.

Разлили вино, поздравили именинницу и набросились на угощение.

— Дорогие родители, сегодня вы сидите за одним столом с государственным преступником, — торжественно объявила дочь и захихикала. — Нашего Лешку загребли в милицию. Потом, правда, отпустили, но грозились направить бумагу в институт.

Оказалось, что Чистяков попался, когда стригся в парикмахерской.

— Я хотел прилично выглядеть, все-таки день рождения, — рассказывал он, — пошел свои вихры обкорнать. И тут откуда ни возьмись милиция нагрянула, начали всех проверять: почему в рабочее время по парикмахерским рассиживаются. Я прямо ошалел, если честно. Нет, я газеты-то читаю, про выступление Андропова насчет дисциплины труда в курсе, но не думал, что все будет так серьезно. Уверен был, что это просто очередной лозунг, как всегда. Объявить — объявят, а воплощать в жизнь никто не будет. Но не тут-то было! До меня очередь дошла — а у меня аспирантского удостоверения с собой нет, я же без документов из дома выскочил, только в парикмахерскую. Никак мне было не доказать, что я работу не прогуливаю и имею полное право не находиться ни на каком рабочем месте.

Череменин только головой качал, слушая повествование о злоключениях Алексея, которому грозили всеми карами небесными, не позволили сбегать домой за удостоверением, а вместо этого доставили в отделение и оттуда звонили в ректорат и выясняли, учится ли в их аспирантуре гражданин Чистяков Алексей Михайлович и не обязан ли он был в указанное время пребывать в стенах института. Только убедившись, что задержанный не является злостным прогульщиком, его отпустили. Через десять дней после вступления в должность Генерального секретаря ЦК КПСС Андропов, выступая перед членами ЦК, заявил, что дисциплина труда повсеместно нуждается в укреплении и что по Москве, к примеру, в рабочее время слоняются тысячи бездельников, и чаще всего это работники органов управления и сотрудники всяких НИИ. Ну и сразу же началась очередная кампания, как всегда. Милиция с энтузиазмом принялась устраивать облавы в кинотеатрах, магазинах, парикмахерских, да и просто на улицах. Понятно, что как только Алешка упомянул про институт, так сразу попал в поле особо пристального внимания тех, кто явился проверять посетителей парикмахерской.

— Испугался? — сочувственно спросил Леонид Петрович.

— Если честно — да, — признался Алексей. — Не столько самой милиции, сколько того, что они в институт позвонили.

— Папуля, ты просто не в курсе, — перебила Настя. — Лешка в списке тех, кто поедет на Школу молодых ученых. Мало ли как ректорат отреагирует на такой звонок из милиции. Может, первому отделу не понравится, и его исключат из списка. Поэтому он нервничает.

— Стоп, стоп, — замахал руками Череменин. — Давайте все с начала и по порядку. Какая такая Школа? И при чем тут первый отдел?

Он быстро уловил суть и дальше слушал объяснения дочери вполуха, потому что жизнь молодых ученых-математиков его мало интересовала. Но в какой-то момент Череменин вдруг поймал взгляд Насти, сосредоточенный, пристальный, напряженный, словно говорящий: «Услышь же меня!» Что она хочет сказать?

— …проводится по многим научным специальностям в разных городах по всему Союзу… В этом году математики собираются в Ташкенте, а в прошлом, например, Школу проводили в Омске…

Так, понятно. Ребенок Настя снова пытается сунуть нос в чужую дверь. Надо пресечь ее сыщицкие потуги на корню.

Когда Настя вытащила сигареты и сказала, что пойдет на лестницу покурить, Череменин вышел следом.

— Ребенок, я ценю твой цепкий ум и хорошую память, но мне кажется, что ты переборщила. Я тебя предупреждал: не лезь не в свое дело, — строго произнес он, поплотнее прикрыв дверь квартиры.

— Я? — Она сделала невинные глаза. — Я никуда не лезу, я просто рассказала про Школу молодых ученых. Вот ты, например, знал, что такие Школы существуют и регулярно проводятся?

— Не знал, и что? Насколько я понимаю, туда выезжают каждый раз разные люди, даже если речь идет об одной и той же специальности. А уж если научные специальности разные, тогда вообще говорить не о чем. Настя, ты…

— Папуля, а первые отделы?

— Что — первые отделы?

— У них ведь штат небольшой, человека два-три, и с молодыми учеными, которые направлены от конкретного вуза или института, наверняка ездят одни и те же сотрудники. Ну, или по очереди, через раз.

— Ты обалдела? — изумленно спросил Череменин. — Ты хочешь сказать, что речь идет о сотруднике… — он запнулся, подыскивая наиболее подходящую формулировку, — о сотруднике органов?

— Пап, они такие же люди, как и все остальные. Мы с тобой говорили об этом.

— Мы говорили о милиции. Там, — он выразительно посмотрел вверх, — проверки куда более серьезные. Я готов допустить, что в милицейских рядах может оказаться тяжелый психопат, но там? Нет, исключено.

— Ну почему исключено-то? — не сдавалась дочь. — Ты даже не обдумал ничего, сразу вывод сделал.

— А ты, выходит, обдумала?

— Я думала целых три недели, между прочим. Ладно, давай не будем спорить, у нас сегодня праздник. Я сказала, что хотела, но тебе не интересно. И вообще, я к тебе не лезла, ты сам первый спросил, — обиженно сказала она и вернулась в квар­тиру.

Конечно, она не лезла. Просто завела разговор так, что пришлось обсуждать то, что ей нужно. От горшка два вершка — и столько хитрости. Правда, пока совсем еще детской, неловкой, неуклюжей, но ведь девочка повзрослеет, наберется ума и опыта, и тогда не позавидуешь тому, кто с ней свяжется. Ох, бедный Алешка! Может, стоит пожалеть парня и не желать ему «долгой счастливой жизни» с этой мелкой ловкачкой?

После десерта молодежь ушла домой, решили допоздна не сидеть, завтра все-таки рабочий день. Леонид Петрович помогал жене наводить порядок и мыть посуду, с досадой понимая, что не может отделаться от мыслей, навеянных разговором с Настей.

— Надюша, а ваши аспиранты и научные сотрудники ездят на эти Школы?

— Какие школы? — рассеянно переспросила Надежда Ростиславовна, оттирая днище чугунной сковороды.

— Молодых ученых.

— Конечно. Каждый год. А что? Дались вам эти Школы! Сначала Настасья мне целую неделю голову морочила, теперь ты. Что с ними не так-то?

— Тебя Настя спрашивала о Школах? — удивился Череменин. — Ты мне не рассказывала.

Надежда Ростиславовна удовлетворенно осмотрела отчищенное днище сковороды и принялась за противни.

— А когда мне рассказывать, Ленечка? Ты так мало бываешь дома, что мне жаль тратить эти драгоценные часы на пересказ пустой телефонной болтовни с ребенком. Если бы что-то важное, про здоровье или про работу, я бы тебе сказала, а это…

— И что она хотела узнать?

— Как все организовано, кто сопровождает нашу научную молодежь, кто вообще собирается на этих Школах. Про другие научные специальности я ничего не знаю, а наши Школы всегда международные, мы же занимаемся преподаванием русского языка как иностранного, поэтому на Школы приглашают коллег из соцстран. Они у себя преподают русский язык местным, которые хотят его изучать, а мы здесь — иностранцам, которые приезжают на учебу в наши вузы. Нашего ребенка почему-то особенно интересовал вопрос кураторов.

— Да? — Череменин сделал вид, что удивился.

— Представь себе. Я-то думала, ее интересует, чем там занимаются аспиранты. Может, она боится, что Алеша загуляет, закрутит какой-нибудь роман… Но она про это вообще не спрашивала.

— Так что с кураторами?

— Поскольку Школы международные, то обязательно ездит человек из первого отдела. Я ей так и сказала.

— А если иностранцев не приглашают, тогда как?

— Не знаю, Ленечка. Это надо в других институтах узнавать. Но думаю, что если иностранцев нет, то и Комитету там делать нечего. Логично же?

— Вполне, — не мог не согласиться Леонид Петрович. — А еще кто-нибудь ездит, кроме первого отдела?

— Куратор из Минвуза. Это обязательно и не зависит от наличия иностранных участников. Могут быть представители от ЦК ВЛКСМ или от идеологического отдела ЦК партии.

— А эти-то зачем? — не понял он.

— Для физиков и химиков — ни за чем, — усмехнулась жена. — А для философов и историков очень даже зачем. Впрочем, это все сплошная показуха. Про такие Школы вообще мало кто знает, кроме тех, кто на них ездит, их не особо афишируют, в газетах про них не пишут. Да и существуют они не так давно, всего несколько лет. Собирают туда в основном по блату, по личному знакомству, особенно если есть иностранные участники. Наберут поток человек сто — сто пятьдесят, основная масса — из головного вуза, остальные — человек по пять-семь из республик, вывозят на хорошую базу, где отличные условия проживания и красивая природа, приглашают известных ученых читать лекции и проводить круглые столы. Молодежь развлекается на всю катушку. Никакую науку там, как ты сам понимаешь, не двигают и не развивают, народ просто получает месяц отдыха на полном государственном обеспечении и в прекрасных условиях. Понятно, что всех подряд туда не посылают, но для проформы берут без блата несколько толковых аспирантов. Зато наверх радостно отчитываются о работе с научной молодежью и о международных связях советской науки.

Значит, первый отдел — не всегда и только из головной организации, люди из ЦК — иногда, а вот представитель Министерства высшего и среднего специального образования ездит на Школы каждый раз. Почему же Настя, паршивка эдакая, не сказала ему об этом? Почему сосредоточилась только на сотрудниках КГБ? «Потому что ты ее не дослушал, — ответил Череменин сам себе. — Она начала с первого отдела, хотела последовательно обсудить с тобой все вероятности, не валить все в одну кучу. А ты, надменный старый дурак, начал на нее наезжать, сказал, чтобы не лезла не в свое дело. Она обиделась и замолчала. Сам виноват».

— Кого мы с тобой вырастили, Леня? — со вздохом продолжала Надежда Ростиславовна. — Нормальные девочки в двадцать два года обсуждают со своими мамами, позвонил ли мальчик и где купить импортную тушь для ресниц, а наша что? Ее, видите ли, интересует, как организованы Школы молодых ученых, на которые она сама никогда в жизни не поедет, если будет продолжать работать в своем РУВД. Вот что у нее в голове? Ходит в бесформенном свитере, одни и те же джинсы круглый год. Хоть бы обувь носила на каблучках, выглядела бы хоть чуточку женственнее! Она даже губы не красит. Зато про ученых готова часами вопросы задавать. Ленечка, может, мы с тобой были не правы, когда не настояли, чтобы она поступала в аспирантуру? Если ей интересна научная работа…

«Вот уж что нашей Настасье точно не интересно, так это научная работа», — подумал Череменин, а вслух произнес:

— Повзрослеет, образумится. Пусть сама решает.

— Да что она решит? Она совсем ребенок! Подай, пожалуйста, поддон…

Леонид Петрович протянул ей металлическую емкость, в которую Надежда Ростиславовна накануне разливала холодец. Теперь поддон был пуст и грязен, ибо холодец съели без остатка.

Он достал из шкафчика чистое полотенце и начал вытирать вымытую посуду.

— Настя не ребенок, она молодая женщина, скоро получит звание, будет лейтенантом. Пора признать, что она выросла, — негромко сказал он.

— Если она выросла, значит, мы с тобой уже старые, — рассмеялась жена. — А я этого не признаю никогда. Ты понял, любимый муж?

— Понял, — покорно согласился Череменин.

***

Новость о снятии с должности министра внутренних дел Щелокова всех ошарашила. Да, о взаимной неприязни бывшего многолетнего Председателя КГБ, ныне нового генсека, и Щелокова, близкого друга покойного генсека Брежнева, было давно известно, но такого резкого поворота все-таки многие не ожидали. Новым министром назначили Федорчука, того самого комитетчика, который всего лишь несколько месяцев назад, в мае, сменил Андропова на посту Председателя КГБ, когда Андропова избрали секретарем ЦК КПСС.

Спустя короткое время разнеслась весть еще более неприятная: личный состав ГУВД Москвы выводят за штаты. Это означало, что в ближайшее время никакие назначения не состоятся. Сначала пересмотрят существующее штатное расписание, потом разработают и утвердят новое, и только потом будут решать, кого на какие должности назначать, кого возвращать на прежнее (или аналогичное) место службы, а кого переводить, зачастую даже с понижением в должности.

— Накрылся медным тазом твой перевод в «убойный» отдел, — сказал Гордееву начальник, даже не пытаясь казаться огорченным.

Сам он выглядел вполне спокойным. Похоже, уверен, что новая метла выметет кого угодно, только не его самого. Или надеется на хорошие отношения с теми, от кого будет зависеть принятие решений.

Настроение среди коллег Гордеева царило мрачное и тревожное, да и период перед Новым годом не располагал к веселью: отчеты о работе за год, подведение итогов, показатели… Сплошная суматоха и нервотрепка. Всем хотелось отчитаться с блеском, чтобы как можно лучше выглядеть в глазах тех, кто решает вопросы новых назначений. Сам Виктор ходил злой и расстроенный, дома срывался на жену и сыновей, выпивал с коллегами чаще обычного. Надежда Андреевна относилась с пониманием, за появление дома «с запахом» не выговаривала, на резкие слова не отвечала, но по ее голосу, лицу, да по всему поведению было заметно, что она держится из последних сил. Гордеев видел это и еще больше злился, злился на самого себя за то, что не получается взять себя в руки и скрывать плохое настроение от домашних.

Что теперь будет? Как будет? Новый министр примется расставлять «своих» людей на все руководящие посты, начнется небывалая перестановка кадров. Кто уцелеет? Какой будет новая политика Министерства внутренних дел? Какие указания спустятся сверху? Какие структуры и должности упразднят, какие оставят, какие создадут? «Нет ничего хуже неопределенности, — думал Виктор. — Не знаешь, к чему готовиться, не можешь ничего планировать. Создается ощущение, что ты больше не владеешь собственной жизнью».

***

Запрос в Министерство высшего и среднего специального образования удалось выбить у начальства, и незадолго до Нового года подполковник Череменин держал в руках справку, в которой были перечислены все Школы молодых ученых, проводившиеся в СССР за последние пять лет. Первый же беглый взгляд на документ показал: в списке, содержащем около четырех десятков позиций, есть все интересующие Череменина города. При более внимательном прочтении выяснилось, что Школы в этих городах проводились именно в те даты, когда совершались убийства мальчиков-подростков. А вот кураторов от Минвуза, сопровождавших этих восемь мероприятий, оказалось двое. Некие Апалин и Корнейчук. Никаких данных об этих людях, кроме инициалов, в справке, естественно, не было. И даже непонятно, какого пола Корнейчук, мужчина это или женщина.

Но все равно! Вот они, два человека, которые были в определенных городах в строго определенное время! Выбрать одного из двух — дело техники, тут даже удача не требуется, обычная рутинная работа, с которой справится любой оперативник. Кстати, почему нужно выбирать одного из двух? Вполне возможно, они подельники, совершали убийства вдвоем. Конечно, это уж как-то слишком надуманно: в союзном министерстве, в одном и том же подразделении, в Управлении подготовки и повышения квалификации научно-педагогических кадров, одновременно собрались двое сумасшедших убийц… Нет, такого не покажут даже в плохом кино. Значит, кто-то один.

— А если это не они? — задал вполне резонный вопрос начальник, которому Леонид Петрович доложил свои соображения. — Да, они там были, и были в нужное время, но… А вдруг совпадение? Ты сам подумай: в министерство люди не с улицы приходят, их рекомендуют, за них поручаются, у них биографии и репутация… В общем, скажу тебе честно, Леонид: твоя версия вызывает большие сомнения. На таком уровне даже обыкновенные секретарши-машинистки проходят ого-го какую проверку. И если окажется, что Комитет кого-то просмотрел, упустил, недоглядел, они же первые нам руки выкрутят. Тебе известен хоть один случай, когда они признавали свои промахи и ошибки? Вот и мне неизвестен. Да они костьми лягут, но не признают, что некачественно провели проверку и плохо осуществляют текущий контроль. Тем более министр у нас… Он своих будет поддерживать и защищать до последнего. Сейчас такая ситуация, сам понимаешь: идут кадровые перестановки, никто не захочет рисковать.

— И что вы предлагаете? Пустить все на самотек? Ждать очередной детский труп, а потом через полгода приостановить дело «за неустановлением»? Из восьми дел семь уже приостановлены, восьмое вот-вот последует за ними, там сроки истекают. И девятое будет, и десятое. Вы этого хотите?

— Слушай, Леонид, не морочь мне голову, — рассердился начальник. — Никаких бумаг я тебе сейчас не подпишу. Хочешь действовать на свой страх и риск — вперед, разрабатывай сам этих двоих в рамках дела оперативной разработки, ты ж не зря его завел, оно вон сколько месяцев у тебя в сейфе корки пролеживает. Но тихо, аккуратно и осторожно. Никого не привлекай себе в помощь, чтобы не протекло.

— Даже из нашего отдела? — удивленно уточнил Череменин.

— А что, у нас какие-то особенные люди служат? Точно такие же, как всюду. В тех же роддомах рождались, в те же школы ходили, — горько усмехнулся начальник. — Все кажутся хорошими, пока вокруг благость и стабильность, а как чуть заштормит — сразу гадость вылезает на поверхность. В общем, ты меня услышал. Все делаешь сам и молча.

Понятно. Собрать первичную информацию на двоих сотрудников Минвуза. Если по первичной информации не удастся с уверенностью выделить кого-то одного, продолжить более углубленно. Выяснить, где и когда запланирована следующая Школа, куратором которой будет фигурант-подозреваемый. Организовать плотное оперативное сопровождение. Попытаться взять убийцу с поличным, потому что тут уж никто не отвертится. Прямых доказательств нет, только косвенные улики, а на косвенных далеко не уедешь, если подозреваемый «прикрыт» со всех сторон.

План, прямо скажем, так себе… В нем дыр больше, чем пунктов. Но надо работать, не сидеть же сложа руки.

Череменин вернулся к себе и снова уткнулся в справку.

На каждую Школу Минвуз направлял двух кураторов. За последние пять лет человек по фамилии Корнейчук выезжал четырнадцать раз, Апалин — двенадцать раз. При этом в восьми командировках эти двое работали вместе, в остальных случаях их напарниками были другие сотрудники. И именно эти восемь поездок совпадают по месту и времени с убийствами подростков. Неужели все-таки они орудуют вдвоем? Да нет же! Не бывает такого. Значит, причина в другом. Если, конечно, вдруг не выяснится, что не в меру осторожный начальник Череменина прав и это действительно чистейшей воды совпадение.

***

Миновал Новый год, отчетный период закончился, и подполковник Череменин потихонечку приступил к выполнению намеченного плана. Пару дней пришлось потратить на то, чтобы раздобыть список сотрудников отдела, где трудились Апалин и Корнейчук, еще неделя ушла на проработку возможных кандидатов для беседы. Выбор Леонида Петровича пал на даму по имени Римма Михайловна: судя по записям в трудовой книжке, она больше десяти лет работала в одной и той же должности, самой низовой в отделе. Ее не повышали, не продвигали, значит, есть вероятность, что она недовольна, не любит своих коллег и завидует им.

Официальной версией, при помощи которой Череменин проник в отдел кадров, была проверка информации о фальшивых трудовых книжках с внесенными в них фальшивыми же записями, при помощи которых какие-то не установленные пока люди устраивались на работу в государственные учреждения на должности вахтеров, кладовщиков, буфетчиц, завхозов, уборщиц и так далее. Все это было с уверенным видом рассказано начальнику отдела кадров и воспринято безо всякой критики, ибо подкреплялось удостоверением подполковника милиции из Главного управления уголовного розыска МВД СССР. Кто же усомнится в обладателе такой уважаемой и весомой ксивы! Начальник дал указание своей «самой опытной» сотруднице оказывать всемерное содействие «товарищу из МВД», а там уж Леонид Петрович пустил в ход и обаяние, и красноречие, и комплименты, и откровенную ложь, ведь ему нужны были не буфетчицы и кладовщики, а чиновники, пусть и не самого высокого пошиба.

Очень быстро выяснилось, что Корнейчук — женщина пятидесяти двух лет, ранее работала в Министерстве просвещения РСФСР, имеет мужа и троих детей, двое из которых уже совершеннолетние, самый младший учится в выпускном классе. С фотографии на Череменина смотрела дама с суровым и властным лицом и поджатыми губами, которые, казалось, ни разу в жизни не растягивались в улыбке. На роль одержимого убийцы она никак не подходила.

А вот Вячеслав Апалин вполне подходил. Младший инспектор отдела, двадцать девять лет, в браке не состоял и не состоит, имеет мать и сестру. Родом из Орловской области, окончил педагогический институт в Москве с красным дипломом, был оставлен на кафедре ассистентом, но через очень короткое время, уже в следующем учебном году перешел на работу в Московский городской комитет комсомола, а еще через год — в Министерство высшего и среднего специального образования. Ничего себе карьера! Чтобы в двадцать девять лет оказаться в союзном министерстве, пусть и на самой низенькой и маленькой должности, нужно было или очень постараться, или иметь мощную административную поддержку. Если поддержка шла по комсомольской линии, то все объяснимо, а вот если этот Апалин пристроен в Минвуз по инициативе КГБ, тогда дело плохо. Своих не сдают, об этом все знают, да и начальник предупреждал. Но, конечно, вполне может оказаться, что Апалин ничьей поддержкой не пользовался и сам по себе являлся выдающимся, даже гениальным работником. Хотя… Был бы гениальным, уже поднялся бы на более высокую ступень за те без малого пять лет, что он числится в министерстве. А он как был младшим инспектором отдела — так и остался, даже до инспектора не дорос. Собственно, в том отделе и было-то всего два младших инспектора: Апалин да намеченная Черемениным дама по имени Римма Михайловна.

Ну что ж, пришел черед познакомиться с ней. Леонид Петрович сделал вид, что чрезвычайно внимательно изучает личное дело Риммы Михайловны Дьяконовой.

— Я вижу, товарищ Дьяконова много лет работала в ГКНТ, — произнес он, сделав озабоченное лицо.

Сотрудница отдела кадров заглянула в раскрытое перед ним личное дело.

— Да, — подтвердила она, — в анкете так написано. Всесоюзный центр переводов при Государственном Комитете по науке и технике. А что, в трудовой другая запись?

В ее голосе зазвучало беспокойство.

— Нет-нет, в этом смысле все в порядке. Просто по нашим сведениям, фальшивые документы использовались для устройства также и в ГКНТ. Мне бы поговорить с Риммой Михайловной, поспрашивать ее, вдруг она что-нибудь замечала подозрительное.

Кадровичка еще раз взглянула на анкету и недоуменно приподняла брови.

— Но Дьяконова уже десять лет там не работает.

— В том-то и дело. — Череменин лучезарно улыбнулся. — Преступники, которых мы пытаемся вычислить, действуют с семьдесят третьего года, с тех самых пор, как была введена трудовая книжка нового образца. Те люди, которые устроились в ГКНТ по липовым документам, давно уже уволились и забрали свои трудовые, их сейчас там нет, а мы должны их установить и найти. Возможно, товарищ Дьяконова нам что-нибудь подскажет.

— А-а, — понимающе протянула сотрудница отдела кадров, — тогда конечно.

И уже через пятнадцать минут Леонид Петрович разговаривал с Риммой Михайловной Дьяконовой, словоохотливой и острой на язык женщиной сорока лет, элегантно одетой, кокетливой и весьма привлекательной внешне, но начисто лишенной ­обаяния.

— Где мы можем побеседовать, чтобы никому не помешать? — спросил Череменин.

— Пойдемте.

Дьяконова привела его в какой-то полутемный закуток, где не было ничего, кроме нескольких стульев и прислоненных к стене старых полотнищ с лозунгами «Учиться, учиться и учиться!» и «КПСС — ум, честь и совесть нашей эпохи!», а также плакатов с фотографиями бывших членов ЦК КПСС. «Надо же, — подумал Леонид Петрович, — у них тоже, оказывается, есть такие углы-свалки».

Первые несколько минут ушли на декоративные разговоры о липовых трудовых книжках, по которым недобросовестные личности устраивались в ВЦП, и Римма Михайловна даже вспомнила некоего мастера по обслуживанию электрических пишущих машинок в машбюро Всесоюзного центра переводов:

— Вот он точно преступник, — убежденно говорила она. — Такой странный тип! Очень подозрительный.

Заболтать тему и перевести беседу на нынешних сотрудников оказалось несложным, Дьяконова охотно перемывала косточки коллегам. Заместителя начальника отдела Наталью Максимовну Корнейчук она охарактеризовала кратко и отнюдь не доброжелательно:

— Самовластная особа.

— В смысле — самодур? — уточнил Череменин.

— Нет, в том смысле, что хочет всю власть подгрести под себя, всем распоряжаться, все решать самой, быть в курсе всего. С ней даже в командировки никто ездить не хочет.

— Даже так? Отчего же?

— Мадам во все влезает и все за всех решает, никому продохнуть не дает. Уверена, что только она знает, как правильно, и что никто, кроме нее самой, не сделает так, как надо. Люди рядом с ней чувствуют себя никому не нужной мебелью. Ни слова сказать, ни мнение свое иметь не могут. Разве это приятно? Только Славик и может ее выносить. Ну, с него что возьмешь? Тихий, скромный, за власть не борется, место свое знает. Такой, знаете ли, маменькин сынок.

— Славик? Кто это? — спросил Леонид Петрович, стараясь, чтобы голос его не выдал.

— Славик Апалин, наш самый молоденький в отделе. Скоро тридцать лет, а он не женат и даже невесты, кажется, нет. Зато над мамочкой своей прямо трясется. Он же не москвич, у него мать где-то в Орловской области, сильно болеет, инвалид. Так он каждые две-три недели мотается туда в выходные. Ночь в поезде, два дня дома, снова ночь в поезде — и на работу. Я бы так не смогла. В общем, такие, как наш Славик, никогда не женятся.

— Но вы сказали, что он хорошо ладит с само­властной Натальей Максимовной. Может, он не такой уж безвольный и тихий, как вам кажется?

— Ой, я вас умоляю! — Дьяконова картинно закатила красиво подведенные глаза. — Потому и ладит, что тихий и безвольный. Ему власть не нужна, он ее не понимает, вкуса не чувствует. Наталья скажет: «Цыц!» — и он покорно отходит в сторонку, даже вздохнет с облегчением, что не нужно думать и что-то решать. Когда Наталью отправляют в командировку, особенно в длительную, больше недели, и нужен второй человек, все сразу по норам прячутся, чтобы их не послали. У всех сразу срочные совещания или конференции какие-нибудь в ближайшее время намечаются. А Славик безропотно едет и даже не морщится. Ему, похоже, нравится работать с Корнейчук, его все устраивает. Мы поначалу так удивлялись! Даже подумали, что у них роман.

— Но она же намного старше, — заметил Череменин.

Римма Михайловна презрительно посмотрела на него и насмешливо фыркнула:

— И что с того? Кому когда мешала разница в возрасте?

— Тоже верно. Хорошо, когда в коллективе есть такой безотказный сотрудник, правда? Всегда можно спихнуть на него тягомотное задание, — сказал Леонид Петрович заговорщическим тоном.

— Ой, и не говорите! Славик вообще золотой, никогда ни от какой работы не отлынивает. Сам инициативу не проявляет, никаких идей не выдает, оригинальных решений не предлагает, но, уж если ему что поручат, — сделает на пять с плюсом. Про таких говорят: идеальный исполнитель, — с готовностью подхватила Дьяконова. — Тщательный, дотошный, аккуратный, по сто раз все перепроверит, переделает, если нужно. Ночами спать не будет, когда сроки поджимают, но выдаст конфетку. Такой, знаете ли, перфекционист. Очень ответственный мальчик. Я думаю, он сам от себя устает, оттого и в командировки с Натальей охотно ездит. Там хоть отдохнуть можно.

— Отдохнуть? С таким требовательным руководителем?

— Именно поэтому, — кивнула Римма Михайловна. — Наталья все на себя возьмет, Славика в сторону отгонит, к делу не подпускает, и он предоставлен сам себе. Другие после поездок с нашей барыней возвращаются злые, униженные, а Славик цветет и пахнет, выглядит хорошо, будто на курорт съездил, а не в командировку. Я иногда думаю, что таким тряпкам, как наш Апалин, живется куда легче, чем людям с амбициями, которые хотят добиться признания, уважения, сделать карьеру. Кто на карьеру нацелен, тот очень болезненно воспринимает, если его не замечают, не ценят, а мягкотелым мямлям все равно, они свое унижение воспринимают как должное. Вы согласны?

Ну разумеется, Череменин был согласен с каждым словом, сказанным Дьяконовой. Да он согласился бы с любой откровенной чушью, лишь бы она не умолкала и продолжала рассказывать о Вячеславе Апалине. Мягкотелый мямля, безропотный и покорный, маменькин сынок? Или тщательный, аккуратный, осторожный убийца-маньяк, который после совершенного преступления успокаивается, расцветает и даже выглядит отдохнувшим? Эх, знать бы в подробностях, какими они бывают, эти маньяки…

***

Знакомых оперативников у подполковника Череменина было великое множество по всей стране, так что найти приятеля в Орловской области удалось довольно быстро.

— Подсветишь мне одного человечка? Меня интересует не столько настоящее, сколько прошлое.

Приятель, сотрудник уголовного розыска, с готовностью согласился помочь.

— Наш клиент? — деловито спросил он.

— В том-то и дело, что нет. Не судим, не привлекался. Должен быть кристально чист. И все на расстоянии, чтобы даже тень не упала.

Уж в том, что Вячеслав Апалин кристально чист, Череменин был полностью уверен. Будь иначе, не работал бы в Минвузе.

— Тогда сложнее, больше времени понадобится. Как срочно нужно?

— Как обычно. Сам понимаешь, — уклончиво ответил Леонид Петрович.

Как срочно? Если бы знать… Череменин, разумеется, ознакомился с планом командировок на первый и второй кварталы 1983 года: в мае Вячеслав Апалин поедет вместе с Натальей Максимовной Корнейчук в Алтайский край сопровождать очередную Школу молодых ученых. Можно было бы надеяться, что до мая новое убийство не произойдет. Но ведь командировки бывают и внеплановые, если возникает необходимость. Тихого, безынициативного Апалина вряд ли пошлют одного, он ни одной проблемы решить не сможет, значит, если он и поедет, то только в паре с кем-то. С кем? А если все с той же Корнейчук, которая, как обычно, сразу возьмет все в свои руки, отодвинет коллегу и отпустит его на вольный выпас? И будет Апалин ходить по окрестностям, никому не нужный и никем не контролируемый.

А если Череменин ошибается и Апалин — не убийца? И вообще окажется, что Школы молодых ученых совершенно ни при чем.

Вопросы, вопросы, столько вопросов — и ни одного внятного ответа.

Впрочем, один ответ можно получить уже сейчас. «Я идиот, — сердито сказал себе Леонид Петрович. — Почему я раньше об этом не подумал?»

Официальный запрос можно не оформлять, в информационном центре у Череменина достаточно добрых знакомых, которые по дружбе дадут нужные сведения.

Уже через несколько часов перед ним лежала информация о нераскрытых убийствах, где жертвами являлись несовершеннолетние, за период с 1977 по 1982 год. Сперва Леонид Петрович вычеркнул всех девочек, затем мальчиков, если присутствовали следы сексуального насилия, затем воспитанников интернатов для детей-сирот и специнтернатов, поскольку они вряд ли могли носить дорогую фирменную одежду. В итоге остались две жертвы, подростки 14 и 15 лет, один в Калининграде в 1979 году, второй в Саранске в 1980 году.

Неужели за убийцей, будь то Апалин или кто-то другой, не восемь, а целых десять загубленных жизней? Или эти двое подростков не имеют никакого отношения к тем восьми, ориентировки на которых лежат в сейфе у Череменина? Ориентировки появились потому, что мальчики пропали и их не могли найти в течение первых двух-трех суток, их трупы обнаруживались гораздо позже, в одном случае — аж через месяц. Если тело обнаруживали вскоре после убийства, то никакие ориентировки на потерпевшего не составлялись, ведь его уже не нужно было искать. Возможно, именно поэтому информация о случаях в Калининграде и Саранске не попала в руки Череменина вовремя.

От досады Леонид Петрович так сильно сжал в кулаке карандаш, что сломал его пополам. Почему, ну почему так плохо организован обмен информацией? Почему из всего нужно делать секреты почти на уровне государственной тайны? Почему нельзя в любой момент снять трубку, позвонить, куда надо, и быстро получить ответ? Почему все делается вручную, на бумажках и карточках, и в итоге все завязывается на тщательность и внимание конкретного человека, который увидит или не увидит, вспомнит или не вспомнит, заметит или не заметит? Почему нельзя немедленно позвонить в Минвуз и задать простой вопрос: выезжал ли Вячеслав Апалин в командировки в Калининград и Саранск в определенные даты? Школы в этих городах и в эти даты не проводились, но ведь для командировок существует множество других оснований.

Почему нельзя? Потому что не положено. Хочешь узнать — пиши бумагу, получай визы руководства, направляй через секретариат и жди письменный ответ или вези запрос сам и уговаривай немедленно предоставить тебе нужные сведения. Не можешь? Тогда действуй оперативным путем, изворачивайся, притворяйся, лги на каждом шагу, но добивайся, чтобы тебе сказали то, что тебя интересует. Хорошо, когда можно сказать: я, мол, раскрываю убийство такого-то и мне нужны такие-то сведения. А когда нельзя? Нельзя светить интерес к конкретному человеку, нельзя ссылаться на серию убийств, совершенных, скорее всего, маньяком. И как быть, когда твои собеседники — работники такого уровня, где КГБ надзирает на каждом шагу? Это в ЖЭК можно прийти и спрашивать о чем угодно и о ком угодно, никто тебя не остановит и слова поперек не скажет, ведь они — какой-то несчастный ЖЭК, а ты — представитель союзного министерства, сотрудник главка, подполковник. В точно таком же союзном министерстве с тобой будут разговаривать совершенно иначе. Если вообще будут. Принесешь официальную бумагу — получишь ответ, нет бумаги — выкручивайся, как хочешь.

Леонид Петрович костерил себя за то, что вовремя не сообразил и под каким-то совершенно невинным предлогом не попросил у Риммы Михайловны перечень командировок сотрудников ее отдела за 5 лет! Она бы с удовольствием помогла и никому ни слова не сказала бы, это было совершенно понятно по тому, как искусно она флиртовала с подполковником из министерства, стреляла глазами и явно наслаждалась своей ролью негласного источника информации. Но Череменину в тот момент это просто не пришло в голову.

«Ладно, придумаю что-нибудь, выкручусь», — подумал он и решительно направился в сторону кабинета начальника.

Тот сидел, обложившись папками и документами, и выражение лица у него было какое-то непривычное, не строгое, а отчаянное.

— Что у тебя? — спросил он, ставя визу на чьем-то рапорте.

— Я опять по поводу подростков, — осторожно начал Череменин.

Он ожидал очередной вспышки негодования, выговора, упреков — чего угодно, только не того, что услышал.

— Еще запросы? Давай, я подпишу.

Леонид Петрович растерялся. Запросы он не подготовил, пришел просто поговорить, посоветоваться, поставить в известность о своих планах. Для чего марать бумагу, если все равно не подпишут?

— Что ты молчишь? Растерялся? — Начальник неожиданно улыбнулся. — Мы за штатами, если ты помнишь. И мне ясно дали понять, что меня не переназначат. Но в течение ближайших двух месяцев я все еще начальник отдела. Буду выходить в отставку, новое назначение мне не светит, так что бояться мне нечего, даже если попросят освободить должность раньше, чем истечет «заштатное» время. А выслуга у меня такая большая, что месяцем больше — месяцем меньше роли уже не играет. Ну? Чего ты стоишь, как вкопанный? Давай бумаги.

— Я еще не подготовил, хотел посоветоваться…

— Нечего тут советоваться, иди пиши запросы, пока я не передумал.

— Любые? — на всякий случай уточнил Череменин, не веря своему счастью.

— А что, они у тебя сомнительные? Выходят за рамки дела оперативной разработки, которое мы завели по этим подросткам?

— Нет-нет, все в рамках. Один запрос в УВД Калининграда, другой — в УВД Саранска. Там схожие случаи, по которым необходимо получить информацию.

— Ну и отлично. Или тебя что-то смущает?

— Еще один запрос в Министерство высшего и среднего специального образования.

Начальник помолчал, задумчиво грызя зубами колпачок шариковой ручки.

— Какую информацию собираешься запрашивать?

— О командировках сотрудников конкретного отдела за последние годы.

— Что, всех?

— На самом деле меня интересует только один конкретный человек и его поездки в две конкретные даты. Но не хотелось бы расшифровывать…

— Согласен. Пусть дадут сведения на всех. И период возьми побольше. Пусть выглядит так, будто мы проверяем невесть что неизвестно о ком. Кампания по укреплению трудовой дисциплины может сыграть нам на руку, известны случаи, когда люди покупали билеты за свой счет, возвращались из командировки раньше и отдыхали дома, а то и не дома, а потом сдавали в финотдел те билеты, которые приобретали по командировочным удостоверениям. Выписали себе командировку на неделю, за три дня управились, вернулись раньше, а в положенный срок выходят на работу как ни в чем не бывало. Червонец на билет потратили, а то и меньше, зато сколько удовольствия! Я, например, лично таких человек пять знаю.

— Думаете, кто-нибудь поверит, что главк министерства будет заниматься такой ерундой? — засомневался Череменин.

Начальник снял очки и с усмешкой посмотрел на подполковника.

— Леня, если сам генсек с высокой трибуны говорит о трудовой дисциплине и о том, что в рабочее время по улицам шатаются толпы бездельников, то уж милиции-то и подавно не зазорно. А какой там главк чем занимается — никто в Минвузе разбираться не станет, можешь мне поверить. Сейчас никто ни во что не вникает, потому что все боятся. Неси свои запросы, подпишу, пока я еще начальник. И дело принеси мне на проверку.

***

Прошло еще несколько дней, и картина начала проясняться. В 1980 году Вячеслав Апалин в Саранск не выезжал, а вот в 1979 году находился в командировке в Калининграде как раз в то время, когда был убит подросток, преступление против которого так и осталось нераскрытым. По информации, пришедшей из Калининградского УВД, погибший мальчик был из обеспеченной семьи, отец — моряк торгового флота, ходит в загранплавания, мать — зубной техник. Убитый был одет в дорогую кожаную куртку и имел при себе, как указано в справке, «кожаную сумку американского производства на длинном ремне, темно-коричневого цвета, с эмблемой в виде государственного флага США», а также «очки солнцезащитные производства ФРГ». Нехило для пятнадцатилетнего школьника! Это же какие средства и возможности нужно иметь, чтобы так одевать мальчишку!

Приятель из Орловского областного ГУВД расстарался и выкопал довольно любопытную историю. Вячеслав Апалин рос в семье кладовщицы на местной фабрике и сильно пьющего мастера цеха. Был очень целеустремленным пареньком, звезд с неба не хватал, круглым отличником не был, но «троек» в его дневнике тоже не водилось, в школе с готовностью брался за любую общественную работу, все время на виду, пример для пионеров, а потом и для комсомольцев, любимец учителей. Его уже в девятом классе хорошо знали в местном горкоме комсомола, и по их негласной рекомендации Славика и в девятом, и в десятом классах неизменно избирали комсоргом и членом школьного комитета комсомола. Характеристика, выданная для поступления в вуз, была просто блистательной, с такой характеристикой можно сдавать вступительные экзамены даже на «тройки», но Апалин сдал лучше, получив по четырем предметам две «пятерки» и две «четверки». Впрочем, трудно сказать, что сыграло более значительную роль: знания или тот факт, что юноши поступали в педагогические институты крайне редко, а мужчины-учителя ценились на вес золота.

В институте студент Апалин продолжал комсомольскую и общественную деятельность и очень скоро был замечен сначала в комитете комсомола вуза, потом в райкоме комсомола, затем и в горкоме. Вежливый, исполнительный, обаятельный, с приятной улыбкой, очень скромный и сдержанный, он никогда не был душой компании, но производил впечатление идеального работника, который сделает все, что поручено, в самом лучшем виде. Главными же достоинствами Вячеслава были его немногословность и умение молчать: никто никогда не слышал от него ни единой сплетни, ни одного скабрезного факта о других людях, ни одного ехидного понимающего смешка. На него можно было положиться. Он надежен. Именно так посчитали те, кто начал двигать Апалина по комсомольской линии. По всей вероятности, он оказал далеко не одну услугу, о которых лучше было не распространяться, и его молчание было оценено должным образом.

Что ж, быстрый карьерный взлет молодого провинциала более или менее объясним, и ничего особенного Череменин в нем не усмотрел. А вот семейная история выглядела многообещающе.

Мать Вячеслава очень гордилась сыном, а когда он поступил в столичный вуз, просто сияла от счастья и на каждом шагу повторяла, мол, не смотрите, что мы с мужем — простые работяги, сынок-то вон какой вырос, мы его хорошо воспитывали, правильно. В семье подрастала дочка, Вика, на пять лет младше Славика. Если Слава был просто неглупым, зато очень старательным, то Вика подавала огромные надежды. Редкостная умница, невероятно способная девочка, круглая отличница, влюбленная в обитателей морских глубин и мечтающая о профессии биолога и об экспедициях на моря и океаны, Вика Апалина была завсегдатаем городских библиотек, читала энциклопедии и научно-популярную литературу, побеждала в олимпиадах по биологии и готовилась оканчивать среднюю школу не в родном городе, а в Ленинграде, в специализированной школе с углубленным изучением химии и биологии. Никакой родни у Апалиных в Ленинграде не было, но это не страшно, ведь при таких школах всегда есть интернаты для иногородних учеников. Зато аттестат этой спецшколы очень и очень помогает при поступлении на биофак университета, где девочка собиралась продолжить образование. Оставалось сдать экзамены за восьмой класс на все «пятерки» и получить направление в городском отделе народного образования. Директор школы, где училась Вика, очень не хотел, чтобы девочка переводилась в Ленинград: у нее были все шансы получить золотую медаль, а других претендентов на блестящее завершение среднего образования у школы в соответствующем году не намечалось. И в Викином классе, и в двух параллельных не оказалось больше ученика, на которого можно было понадеяться, что за два последних года обучения он будет получать только отличные оценки и на уроках, и на выпускных экзаменах. А каждая золотая медаль — это огромный плюс и директору, и всей школе.

— С золотой медалью Вике нужно будет сдать всего один экзамен — и она поступит куда угодно, — уговаривал директор Евгению Апалину, Викину маму. — Оставьте ее у нас, не переводите.

Но Вика твердо стояла на своем. Она хотела не медаль получить, а настоящие знания и хорошее образование, чтобы заниматься тем единственным делом, от которого у нее замирало сердце.

В отделе народного образования мать заверили, что с направлением никаких проблем не будет: городу выделена квота, одно место, и эта квота будет предоставлена Виктории Апалиной. Кому же еще, как не ей?

О ленинградской спецшколе Вика начала мечтать уже в шестом классе, когда почувствовала, что биология — смысл ее жизни. И с этого же времени Евгения начала готовить финансовую почву для получения дочерью образования. Два года в большом городе, вдали от родных, совсем одна, в интернате. Потом университет (Вика же непременно поступит, иначе и быть не может), еще пять лет в общежитии, а стипендия всего сорок рублей. Как на эти деньги прокормиться и одеться? А одеваться нужно обязательно очень хорошо, косметику покупать, украшения, чтобы выглядеть достойно и за пять студенческих лет найти приличного мужа из хорошей семьи, желательно с жилплощалью. И на все нужны деньги, потому что хорошие вещи можно купить только у спекулянтов с большой переплатой.

Викина мать взялась за спицы, она хорошо вязала, ее муж, сын и дочь издавна носили свитера, шарфы и шапки, изготовленные Евгенией. Теперь же она брала заказы у соседей, подруг, у посторонних людей, которые приходили по рекомендации уже «обвязанных» клиентов. Пришлось потратиться и купить вязальную машинку, зато можно было начать делать юбки, платья и костюмы. Женщина трудилась не покладая рук, недосыпала, не отдыхала, копила деньги «на дочкину учебу» и молилась только о том, чтобы никто на нее не донес и не нагрянул фининспектор, который легко сделает так, что Евгению привлекут к уголовной ответственности за частнопредпринимательскую деятельность.

Муж постоянно напивался и бил ее смертным боем, но Евгения хорошо помнила, как однажды, стоило ей только заикнуться о том, чтобы разойтись, он сказал угрюмо и веско: «Рыпнешься — убью». В пьяном гневе он был страшен, и Евгения верила, что и впрямь может убить. Кто же тогда будет содержать Викулю, пока она не устроится в ­жизни?

Евгения терпела выходки мужа-алкоголика и домашнее насилие, каждую свободную минуту хваталась за пряжу, выполняя очередной заказ, теряла зрение, замазывала, как могла, ссадины и синяки, а соседкам и подругам, которые укоризненно качали головами и советовали бросить «этого никчемного алкаша», отвечала с сияющей улыбкой:

— Вот выведу Викулю в люди — тогда и брошу его. Пусть хоть убивает, хоть что делает. Тогда будет уже не страшно. Славочка у меня удался, а Викуля — еще лучше. Станет знаменитым ученым, океанологом, ее будут в телевизоре показывать в «Клубе кинопутешествий».

— Да ты же гробишь себя, Женя, — уговаривали ее. — Ты последнее здоровье растеряешь, а ведь дети тебе даже спасибо не скажут. Разлетятся по разным городам и дорогу сюда забудут. Подумай о себе!

— Это ваши дети не скажут «спасибо» и дорогу забудут, а мои — нет, — гордо говорила Евгения. — Вы по себе меряете, а мои не такие. И не суйтесь в мою жизнь, я сама разберусь. Вы еще мне завидовать будете.

По окончании восьмого класса Вика Апалина с блеском сдала экзамены, но направления от гороно не получила. Единственное выделенное по квоте место было предоставлено другому школьнику, сыну второго секретаря горкома партии. Евгения пришла на прием к тому инспектору, которая твердо обещала, что Вика получит направление в Ленинград, но не добилась никаких разъяснений. Ответом ей были хамский тон и уклончивые слова о том, что квота предназначена для более достойного кандидата и что решение принималось «на самом верху».

Все рухнуло. Вика приняла неудачу стойко, хотя проплакала целый месяц.

— Доучусь здесь, получу медаль и все равно поступлю, куда собиралась, — сказала она реши­тельно.

— Ну что, отправила дочку в Ленинград? — ехидно спрашивали Евгению недоброжелательно настроенные знакомые. — Есть чему завидовать-то? Когда твою Вику в телевизоре покажут? Ты нас не забудь предупредить, чтобы мы не пропустили.

Еще через два месяца Евгению разбил инсульт. Вика самоотверженно ухаживала за больной матерью, времени на учебу совсем не оставалось, и к концу первого полугодия стало понятно, что о золотой медали речи уже быть не может. Ее старший брат Слава регулярно приезжал, навещал, но деньгами и продуктами помогать не мог: сам еще студент, живет на стипендию. Отец продолжал регулярно напиваться и дебоширить. Жизнь девочки превратилась в непрекращающийся кошмар. И самым ужасным в этом кошмаре было для Вики Апалиной не то, что мать стала беспомощным инвалидом, и не невыносимый отец, а осознание того, что мечте не суждено сбыться. В таких условиях она не сможет подготовиться к экзаменам и поступить на биофак. И вообще, она же не может уехать в Ленинград и бросить мать, которая нуждается в помощи! Евгения пусть и очень медленно, но восстанавливалась, уже не лежала пластом, однако полноценно ухаживать за собой, а тем более за мужем не могла. Разве допустимо оставить ее одну с этим алкого­ликом?

Одна половина лица у Евгении перекосилась и не двигалась, но речь вернулась, хоть и не особо внятная.

— Доченька, возьми деньги, я скопила тебе на учебу. Найми репетиторов, они тебя подготовят, чтобы ты медаль получила, — говорила Евгения, с трудом двигая губами. — С медалью тебе всего один экзамен нужно будет сдать, и ты поступишь, будешь учиться, как я мечтала.

— Мама, а как же ты? Ты же без меня не справишься.

— Так ты ведь не скоро уедешь, еще больше года осталось, а я за это время поправлюсь. Ты поступишь, а там и Славик получит диплом, будет мне помогать. Вернется сюда, станет работать в школе учителем. Для чего я здоровье угробила-то? Ночами не спала, зарабатывала, экономила, во всем себе отказывала, алкаша этого терпела, чтобы он меня не убил или инвалидом не сделал… Что же получается, все было зря?

Уговоры на Вику не действовали. Она любила свою маму и даже мысли не могла допустить о том, чтобы бросить ее. Когда приезжал Слава, Евгения просила его поговорить с упрямой сестрой, убедить ее.

— Это я во всем виновата, — горько говорила она. — Если бы не моя болезнь, все получилось бы, как Викуля мечтала. Меня она не слушает, скажи хоть ты ей, что нужно обязательно учиться, чтобы получить медаль и потом поступить. Ну не хочет репетиторов — пусть на те деньги сиделку наймет, что ли… помощницу какую-нибудь… Только бы училась!

Но Вячеслав Апалин точно знал, что в разрушенной жизни его семьи виноваты не болезнь мамы и даже не отцовские побои. Виноват тот парень, которому отдали Викино место. Он сам и его родители, которые использовали связи и служебное положение, нажали на нужные рычаги и походя разбили две человеческие жизни, заставили их страдать, уничтожили мечту, отобрали жизненную цель. И здоровье мамино тоже отобрали. Не было бы никакого инсульта, если бы не переживания и отчаяние.

Маме и сестре он этого, конечно, не сказал. А вот с бывшим одноклассником, своим школьным приятелем, поделился, когда в очередной раз приехал навестить родных во время каникул.

— Ненавижу этих сынков и дочек, — с яростной злостью сказал он, расслабившись после стакана дешевого портвейна. — У них всегда все самое лучшее. А почему? Чем они заслужили? Оденутся в «фирму» и уверены, что им принадлежит весь мир. Ты знаешь этого сынка, которого вместо моей сестры в школу отправили?

— Гороховского? Ну, видел пару раз, но он же младше, я с ним не знаком. Так, ребята как-то показали его, когда он вместе с отцом в машину садился. Собственно, они мне отца показали, вот, мол, второй секретарь горкома Гороховский с сыном.

— И какой он?

— Такой, как ты и говоришь. С «адидасовской» спортивной сумкой, а из сумки теннисная ракетка торчала. Я тогда еще подумал, что нормальные пацаны в футбол играют или борьбой занимаются, боксом, железо тягают, а этот в теннис играет. Аристократ. Теннисная секция знаешь сколько стоит? Вот именно. И патлы у него длинные, хотя на вид ему лет пятнадцать примерно. Ну да, вряд ли больше, если он после восьмого класса уехал в Ленинград. Я тогда еще подумал, что нас с тобой за такие патлы из школы бы выгнали в три секунды, а ему — ничего, разрешают. Есть блат — есть жизнь, нет блата — нет жизни, — глубокомысленно закончил одноклассник.

Собственно, он и стал для орловского оперативника основным источником информации о семье Вячеслава Апалина. Сестра Апалина, Виктория, так никуда и не поступила, хотя в школьном аттестате оценки стояли хорошие. Она была действительно чрезвычайно способной девочкой, да и учителя относились к ее ситуации с сочувствием. Евгения осталась глубоким инвалидом, Вика пошла работать там же, в родном городке, и больше не мечтала о глубоководных обитателях морских глубин, сидя за кассой местного универсама и пробивая чеки. А алкоголик-отец умер от цирроза печени спустя пару лет. Стало полегче.

«Очень близко, — думал Леонид Петрович Череменин, снова и снова обдумывая информацию. — Тепло, даже горячо».

Но нет доказательств. Есть только туманные предположения.

Остается ждать. Наступит май, Вячеслав Апалин поедет в Алтайский край, а там…

Если повезет.

***

Сережа Смелянский старался не думать об Аленке Муляр. Ему было нестерпимо стыдно, и он с ужасом представлял: что будет, когда Аленка вернется в Москву из больницы? А вдруг она позвонит? Как с ней разговаривать? Просить прощения? Объяснять, что не виноват?

Когда мама сказала, что Аленку сразу после больницы отправили в детский санаторий, потому что у нее проблемы с легкими и почками, Сережа испытал облегчение. Можно еще какое-то время не бояться и не вздрагивать от каждого телефонного звонка.

Его перевели в другую школу, тоже языковую, английскую, где его никто не знал и неудобных вопросов не задавал. Правда, оставались друзья по кружкам и секциям, которые тоже знали, что с ним случилась какая-то беда, но этот вопрос родители решили, и теперь Сережа ездил в другой Дворец пионеров. Товарищей по дому и двору он умело избегал, проводил много времени в школе после уроков, занимаясь какой-нибудь общественной работой, прямо оттуда ехал во Дворец, где помимо шахмат и географии записался еще в кружок фотографии. Все, что угодно, лишь бы хватало времени сделать уроки и не тянуло выйти погонять с мальчишками в футбол или хоккей. После нескольких отказов «выйти» ребята перестали его звать.

Жизнь вроде бы вошла в привычную колею, но на душе у Сережи было по-прежнему сумрачно и грязно. В точности как на улице в тот день и час, когда он в последний раз чувствовал себя счастливым. Десятого ноября прошлого года. Они с Аленкой шли по улице и болтали, Аленка улыбалась его шуткам, а он исподтишка любовался ее яркими глазами, толстенной длинной косой и думал, что рядом с ним идет самая замечательная девочка на свете.

А потом наступили мрак, страх и холод, и холод этот не смог растопить даже жгучий стыд за собственную трусость и слабость.

Аленка позвонила в конце января, вечером.

— Сынок, подойди! — крикнула из кухни мама. — У меня руки в тесте!

Услышав в трубке знакомый голосок, Сережа вздрогнул. Вот ведь как бывает: боишься чего-то, боишься долго, а когда оно происходит — отчего-то получается неожиданно.

— Привет! Я вернулась из санатория.

— Привет, — буркнул он. — Как ты… Как ты себя чувствуешь?

— Да все нормально. Хочешь, я завтра подъеду, сходим в кино? Или погуляем? А то мне скучно тут одной, папа уехал в какую-то командировку на целый год, пока я болела, а мама все время занята.

— Я… я не могу, у меня занятий много. Меня перевели в другую школу, а там другая программа, нужно догонять, — неуверенно соврал Сережа.

Вообще-то программа была в точности такой же, она едина для всех школ РСФСР, это ему объяснил отец, но мальчик надеялся, что Аленка этого не ­знает.

— Жалко, — протянула Аленка. — Ну ладно, ты тогда сам мне позвони, если вдруг освободишься.

— Ага. Ну, пока.

Он положил трубку и долго-долго смотрел на телефонный аппарат. Папа уехал в командировку на целый год… Значит, ей не сказали, что дядю Олега арестовали и посадили. Мама говорит, что статья не тяжелая и дядя Олег просидит всего год.

— Кто звонил? — раздался из кухни голос мамы. — Это папа? Он сказал, когда приедет домой?

Сережа поплелся на кухню, встал в дверном ­проеме.

— Это Аленка звонила.

Мама медленно повернулась к нему, держа облепленные тестом руки на весу.

— Аленка? Вернулась?

— Ну да.

— Что она хотела?

— Звала в кино или погулять.

— Ты согласился?

— Нет, — выдавил Сережа.

Лицо мамы внезапно просветлело, она улыбнулась.

— Вот и правильно, сынок. Не нужно с ней встречаться. И перезваниваться не нужно. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

Он молча кивнул.

— Ты уже взрослый и должен заботиться о своей репутации. Кроме того, из вашего общения не выйдет ничего хорошего. Ну о чем вы будете говорить, когда встретитесь? О том, что с вами случилось. Снова будете вспоминать весь этот кошмар, ты расстроишься, начнешь нервничать. Тебе это нужно? Ты только-только пришел в себя и стал нормально учиться, мы с папой пошли тебе навстречу и перевели в другую школу, но ты ведь понимаешь, что новая школа хуже прежней, слабее, правда? После старой школы я бы не беспокоилась о твоих вступительных экзаменах в институт, там давали очень хорошую подготовку, а в этой новой школе дают не такие крепкие знания, и тебе нужно очень серьезно заниматься дополнительно. У тебя просто нет времени на прогулки с подружкой и уж тем более нет времени на то, чтобы расстраиваться и болеть.

Все это Сережа слышал уже сто раз. Но приглушенные разговоры мамы с отцом он тоже слышал. Вернее, подслушивал. И знал, что дядю Олега, Аленкиного папу, посадили за распространение клеветнических сведений, порочащих советский общественный и государственный строй. Мама тогда сказала, что дали всего год, а вот если бы была антисоветская агитация и пропаганда, то посадили бы лет на десять, хотя вероятнее всего — запихнули бы в психушку, объявили шизофреником и закололи галоперидолом до состояния овоща.

Сережа Смелянский не очень отчетливо понимал, почему, когда кого-то сажают в тюрьму, пятно ложится на всех членов его семьи и на тех, кто с ними общается. Разве судимость — это заразная болезнь? Он не видел причинно-следственных связей, но отлично знал: именно так думают все, от кого зависит его дальнейшая судьба. Значит, с этим нужно считаться.

После разговора с Аленкой он чувствовал себя так, будто снова струсил и предал свою подружку.

Достал с полки книгу Ефремова «Час быка», открыл страницу, на которой карандашом когда-то подчеркнул слова: «Тьма сгущается перед рассветом». Эта фраза помогала ему пережить самые черные минуты, когда воспоминания о своем бегстве давили так, что невозможно было сделать вдох. Он мало того, что убежал, не попытавшись помочь Аленке, он поступил куда хуже: побоялся возвращаться и несколько дней жил у какой-то сумасшедшей тетки, вместо того чтобы сразу обратиться в милицию и все рассказать. Тогда, возможно, Аленку нашли бы намного раньше, и она не бродила бы раздетая по лесу, не лежала бы на земле без сознания и не попала в больницу. Он виноват, виноват во всем. Но когда тьма в его душе становилась невыносимой, Сережа всегда вспоминал о рассвете. Он обязательно наступит, нужно только набраться терпения и подождать. Рано или поздно наступит рассвет, и станет светло.

Сейчас же, впервые за все время, в его голову пришла совсем другая мысль: даже если рассвет наступит, то ему на смену снова придет тьма.