Глава 1

Денёк на работе выдался адский.

С утра, как обычно, стояла тишина. В нашей глуши бывают дни, когда в амбулаторию вообще никто не заглядывает, так что я даже успел вздремнуть. Грешным делом думал: закроюсь часа в четыре и спокойно укачу домой. Но у вселенной на этот счёт имелись свои соображения.

После обеда Глухово словно поразила коллективная порча — лечь костьми решила вся деревня разом.

Первыми приковыляли три соседки со своими старческими обострениями. Только я рассовал их по кушеткам и расставил капельницы, как на дровяной тележке привезли бабу Нюру.

Поскользнулась в курятнике — и привет, перелом шейки бедра. Хорошо хоть соседка услышала, как та кричит. Обезболил, наложил фиксацию, кое-как дозвонился до райцентра. Скорую-то вызвонил, но добираться ей до нас часа четыре минимум, если по дороге где-нибудь в грязи не увязнет.

Следом, новая беда. Привели внука Фёдоровны, пацана лет двенадцати, приехавшего на каникулы. Острый живот, температура под сорок, классический аппендицит. Пришлось снова экстренно связываться с району и переоформлять вызов уже на двоих.

Ближе к вечеру на порог амбулатории на четвереньках выполз местный алкоголик дядя Миша. Панкреатит скрутил его так, что мужик только хрипел. Поставил капельницу, откачал. В общем, когда скорая всё-таки доехала, я грузил в неё сразу троих «тяжёлых».

Водитель скорой, уставший, небритый мужик, в недоумении почесал подбородок и хмуро осмотрел мой импровизированный эвакуационный пункт:

— У вас тут что, эпидемия локальная? — буркнул он, сплёвывая на землю.

Его можно было понять. За последние полгода из Глухова ни одного вызова в райцентр не поступало, а тут — оптовый заезд.

— Нет, — я устало отмахнулся, утирая пот со лба. — День просто такой. Магнитные бури, парад планет. Или Юпитер к Венере зашёл, не иначе.

Приехавший фельдшер долго возмущался, что «уазик» не резиновый и свободных мест на всех нет. И вообще, раз в нашей дыре позволили открыть амбулаторию, то к ней должны были и карету скорой приписать, в комплекте с водителем. Мол, по закону так положено.

Я и сам знал, что положено. И машина у нас числилась, и водила свой имелся. Но ключевое слово здесь было — «числилась».

На его трёп о бардаке и властях я не обращал внимания. Главным для меня было, чтобы он забрал пациентов. И он забрал. А свою колымагу мы дочиним. Как только Иван Николаевич — наш слесарь-механик и по совместительству мой шофёр, из запоя выйдет, так сразу и займемся…

Когда скорая наконец зашуршала шинами по гравию, я выдохнул с облегчением. Всё, закрываюсь. Но стоило запереть замок, как на крыльцо примчался запыхавшийся Матвей, муж Фёдоровны. Оказалось, пожилая женщина так перенервничала из-за аппендицита у внука, что её саму накрыло давлением.

Плюнув на всё, я пересел из инвалидного кресла на трёхколёсный скутер с ручным управлением и погнал к Флоровым.

Домой я собрался уезжать только в густых сумерках, чувствуя себя выжатым как лимон. Нажал кнопку стартера, и в этот момент телефон в кармане куртки требовательно зажужжал.

На экране светилось короткое: «Мама».

— Да, мам, — я прижал трубку плечом к уху, прогревая мотор. — Я ещё у Флоровых, с Фёдоровной возился. За внука перепугалась, пришлось сбивать криз. Грей борщ, я уже выезжаю.

— Ты меня сейчас послушай, Егор, и не перебивай, — раздался в динамике её голос, взволнованный, непривычно дрожащий. — Ни во что не ввязывайся. Езжай прямо домой. Слышишь? Никуда не сворачивай по дороге. Это очень важно.

Я невольно заглушил двигатель. В груди шевельнулся нехороший холодок. Мать всегда говорила таким тоном, когда её накрывало предчувствие.

В Глухове в былые, многолюдные времена её звали по-разному: знахаркой, гадалкой, а злые языки за глаза и вовсе величали ведьмой. Сейчас, когда в деревне остались доживать одни старики, к ней относились с боязливым почтением. Ошибалась она редко.

— Мам, день сегодня и правда тяжёлый, — мягко сказал я, пытаясь сбить её панику. — Я услышал тебя. Всё, еду без остановок. Приеду, поговорим.

— Знаю, Егорушка. Знаю… — в трубке послышался её тяжёлый, прерывистый вздох. — День сегодня страшный. Жнец за данью пришёл. До полуночи времени всего ничего, а все живы, кого он наметил… Езжай домой, сынок. Ты сегодня и так много сделал. Хватит с тебя.

— Ма, ты о чём вообще? — нахмурился я, крепче сжимая руль скутера.

— Дома расскажу. А пока просто послушай мать и не вздумай геройствовать. Не надо, Егор.

— Мам…

— Я серьёзно! — отрезала она, и в её голосе звякнуло железо. — Домой. И никуда больше.

Я шумно вздохнул. Когда она включала этот тон, спорить становилось бесполезно. Даже покойный отец с его стальным характером офицера пасовал перед ней в такие минуты.

В трубке повисло тяжёлое молчание. Я уже открыл было рот, чтобы перевести всё в шутку. Но мать заговорила снова. Тихо, почти шёпотом. И от этого шёпота у меня поползли мурашки по спине:

— Ты весь в отца. Один в один. Ему я тоже тогда говорила: «Не лезь, останься». А он полез. И где теперь твой отец?

Я промолчал, до боли сжав резиновые грипсы руля.

— Погиб, — сама же ответила она, и я услышал, как у неё перехватило горло. — Геройски погиб. А нам с тобой от этого геройства — одно горе на двоих. Ты без отца вырос, я — без мужа осталась.

— Мам, — прервал я тишину, стараясь говорить максимально спокойно и даже весело. — Ну ты же меня знаешь. Что со мной сделается в нашей глухомани? Я ведь ведьмин сын, в конце концов. Меня никакая зараза не возьмёт.

Да, этим прозвищем меня дразнили с самого детства. Сколько чужих носов я переломал в школьные годы за «ведьмака» и «ведьмина сына». Не сосчитать. Потом перерос. А когда пошёл служить, и вовсе сделал это своим официальным позывным.

Только от ведьмачьего арсенала у меня было лишь одно — феноменальная интуиция. То самое «жопное чутьё», которое в бытность мою спасателем не раз вытаскивало из петли и меня, и моих ребят.

Инвалидом-колясочником я ведь был не всегда. Только последние пять лет.

До этого, врач экстремальной медицины, больше десяти лет в спецотряде МЧС. Горячие точки, зоны землетрясений, пожары, цунами…

В последней командировке под завалами меня и прихлопнуло целой железобетонной секцией. Семерых вытащил, а сам выскочить не успел. То, что вообще выжил с таким разрывом позвоночника — все врачи в один голос назвали чудом.

Мать тогда, перед той сменой, тоже звонила. Умоляла не ходить. Я не послушал.

Теперь вот доживал свой век здесь, в Глухове. Местные знахарке, конечно, доверяли, но дипломированному доктору с реанимационным опытом обрадовались до слёз. По старым связям в министерстве я кое-как выбил лицензию на амбулаторию, притащил списанное, но рабочее оборудование.

Меня всегда тянуло спасать людей. Это, видимо, материнская наследственность. А вот неистребимая тяга к риску и приключениям, это уже привет от бати. Хотя со вторым, учитывая мои неподвижные ноги, было покончено навсегда.

— Вот это меня в тебе и пугает, — тихо отозвалась мать в трубку. — У тебя страха нет. Совсем. Как у него.

— Батя на войне погиб, мам. А я в Глухове. Тут чтобы убиться, нужно очень сильно постараться.

— Егор…

— Всё, мамуль, закрываем тему. Грей борщ, я голодный как волк. Скоро буду.

— Сынок… Я люблю тебя. Будь осторожен, — её голос прозвучал так горько, будто она со мной прощалась.

Она знала меня как облупленного: случись где беда, я мимо не пройду. Хвалёная совесть и офицерская честь не позволят.

Отец при жизни любил повторять, хлопая меня по плечу: «Мужик ты, Егор, или тряпка? Раз можешь помочь — помогай».

— Буду, мам. Всё, отбой.

Я сбросил вызов, засунул телефон в глубокий карман куртки, крутанул рукоять газа и выкатил со двора Флоровых.

На улице уже окончательно стемнело. Над лесом выползала луна — огромная, налитая душным, багровым цветом. Кровавое полнолуние. Астрономическая редкость, но для матери — зловещее знамение.

Сам я в чертовщину не верил. Травничество матери, это чистая биология, её пророчества — тонкая психология и развитая эмпатия. Любому чуду всегда можно найти научное обоснование, потому я в своё время и выбрал медицину.

Наш дом стоял на самом отшибе, у опушки дремучего леса. Сама деревня медленно умирала: половина изб стояли заброшенными, глядя на разбитую дорогу тёмными, мёртвыми окнами-глазницами. Заросшие полынью дворы, покосившиеся плетни. Вокруг разлилась звенящая, ватная тишина, нарушаемая лишь мерным урчанием мотора моего скутера.

И вдруг эту тишину разорвал крик.

Звук донёсся слева, со стороны старого колхозного амбара, заброшенного ещё с советских времён. Крик был короткий, оборванный, словно человеку посреди вздоха зажали рот.

Я резко выжал тормоз. Скутер занесло на гравии, колеса глухо заскрежетали по камням. Заглушив двигатель, я замер, обратившись в слух.

Сначала было тихо. Затем из темноты донёсся приглушённый, жалобный всхлип, переросший в грубый, пьяный мужской смех.

Чужаки. В нашей деревне чужих не водилось. Если бы к кому приехали гости, я бы знал об этом первым. Машины рядом не видно. Пришли пешком через чащу? Браконьеры? Туристы?

Я развернул скутер, покатил его к чернеющему впереди силуэту амбара. Тяжёлые деревянные ворота были слегка приоткрыты, из узкой щели пробивался тонкий луч галогенового фонаря.

— Да держи ты её крепче, сука! — донёсся изнутри хриплый окрик.

— Заткнись, мразь, хуже будет!

— Не надо… пожалуйста, не надо… — этот девичий крик был полон такого неподдельного, животного ужаса, что у меня в груди всё мгновенно завязалось в тугой узел.

Плечом толкнув тяжелую створку ворот, я с ходу вкатился в проем на своём трёхколёсном агрегате.

В нос сразу шибануло густым перегаром. Секундного взгляда хватило, чтобы оценить обстановку: четверо пришлых, совсем молодые паршивцы лет по двадцать.

Под колеса едва не попали брошенные в беспорядке рюкзаки, спальники и пустая пластиковая тара. В углу, на одном из ковриков, замерла полуодетая девчонка. И судя по неестественно вывернутой позе, мертвецки пьяная или без сознания.

А вот то, что творилось в самом центре амбара, мгновенно заставило кровь закипеть в жилах. Хлёсткая, чистая ярость затопила сознание: я физически ощутил, как пальцы на руле сводит от желания придушить этих выродков прямо здесь и сейчас.

Вторая девчонка, с растрепанными волосами яростно отбивалась от двоих парней. Они навалились на неё сверху, придавливая к спальнику, грубо перехватывая её бьющиеся руки, пытались стянуть штаны.

Мрази.

— Эй! — рявкнул я так, что под сводами амбара поплыло эхо.

Они были настолько увлечены процессом, что даже не заметили появления скутера. Парни синхронно вздрогнули и обернулись. Пьяные, осовелые хари, на которых сейчас читалось крайнее удивление.

— Отпустите девчонку, — сказал я. Мой голос прозвучал как раскат грома — включился профессиональный тон спасателя на выезде.

— Опа… гляньте-ка, Димон, к нам инвалид на мопеде прикатился, — высокий парень с короткой стрижкой мерзко ухмыльнулся, медленно поднимаясь на ноги.

— Слышь, дядя, это наша подруга, мы сами разберемся. Мимо езжай, — бросил второй, коренастый, продолжая прижимать плачущую девушку к полу.

— Светка, подтверди… Мы же свои, любя… — высокий сделал шаг в мою сторону.

Девчонка из-под коренастого посмотрела на меня затравленным, безумным взглядом. Её лицо было измазано слезами и грязью, в глазах застыла немая мольба о помощи.

Я медленно, чеканя каждое слово, повторил:

— Руки от неё убрали. Быстро.

— А то чё? — высокий с прищуром оглядел мои неподвижные ноги и вальяжным жестом достал из кармана складной походный нож. Щёлкнуло лезвие. — Чё ты мне сделаешь, калека?

— Да оставь ты его, Серёга, чё ты связываешься, — крикнул от спальника коренастый Димон.

— Не, Димон, ты не прав, — Серёга, покачиваясь, пошёл прямо на меня, поигрывая ножом. — Этот хмырь на колёсах нам весь вечер ломает. Да не ссы ты, чё он сделает? С подножки упадёт?

Серёга подошёл вплотную. Почти коснулся колеса моего скутера. Он совершил главную ошибку любого уличного гопника — посчитал инвалида в кресле беспомощным. Но, верхний плечевой пояс у меня после пяти лет постоянных тренировок был как у профессионального тяжелоатлета.

Я резко, как выстрел пружины, выбросил левую руку вперёд, намертво перехватив запястье Серёги с ножом. Парень даже пикнуть не успел. Надавил, выворачивая сустав против анатомического хода. В тишине амбара отчётливо хрустнуло. Нож с глухим стуком отлетел на пол. И в то же мгновение я коротко, с вложением всего веса корпуса, всадил ему правый кулак точно в переносицу.

Кость хрустнула, брызнула тёмная кровь.

— А-а-а! Сука! Он мне нос сломал! — взвыл Серёга, отлетая назад и падая на задницу. — Димон, ты хрена сидишь⁈ Мочи его!

Серёга, утёр рукавом юшку под носом. Поднялся на ноги. Его шатало. Сзади уже подрывался коренастый Димон с обломком какой-то доски в руках.

Ударом доски меня просто сшибло со скутера. Тяжёлый аппарат завалился набок, а я рухнул на жёсткий бетон, мгновенно потеряв преимущество. Тотчас в бок прилетел тяжёлый удар подкованным ботинком — в глазах на миг потемнело. Ещё удар — палкой по плечу. Димон целил в голову, но я успел выставить блок, принимая удар на предплечье.

Девчонка на спальнике завизжала — тонко, ультразвуком, этот визг бил по натянутым нервам.

— Беги, дура! — выплюнул я вместе с кровью и, перекатившись, мощным рывком рук подсек опорную ногу Димона.

Коренастый с маху грохнулся рядом со мной. Я мгновенно навалился на него сверху, вжимая мощным предплечьем его горло в пол, и занёс кулак для глушащего удара.

Вдруг сзади раздался ещё один женский крик. Но это был не испуг. Это был дикий, пьяный вопль безумной ярости, который стремительно приближался к моей спине.

Я не успел среагировать. Кто-то тяжёлый навалился на меня сзади, и в затылок прилетел хлёсткий удар стеклянной бутылкой. Взрыв боли, звон, перед глазами заплясали веера искр, сознание на мгновение поплыло.

А следом пришла другая боль — острая, режущая, глубокая. Сначала в поясницу. Потом под лопатку. Снова и снова.

Нож.

Я безвольно завалился на бок, шумно хватая ртом воздух. Земля подо мной мгновенно стала липкой и тёплым, кровь толчками пропитывала плотную куртку.

Надомной стояла вторая девчонка — та самая, что до этого спала без чувств в углу. Её лицо было перекошено животной гримасой, тупые пьяные глаза бешено вращались. Она только что проснулась и, толком не соображая, бросилась «защищать своих». В левой руке она сжимала «розочку» от разбитой бутылки. В правой, окровавленный складной нож. Тот самый, который выпал из руки Серёги.

— Ты что натворила, дура конченая⁈ — заорал Серёга, пятясь и зажимая сломанный нос, из которого хлестала кровь. — Мы его просто проучить хотели! Просто попинать! А ты… ты его завалила!

Димон с трудом вылез из-под меня, отполз на четвереньках в сторону, испуганно глядя на рану у меня под лопаткой. — Скорую… Бля, надо скорую вызвать! — в панике закричал коренастый, судорожно копаясь в вещах и вываливая всё из рюкзаков на пол.

— Я… я не хотела… — девчонка с ножом испуганно попятилась, пальцы разжались, и окровавленное лезвие со стуком упало на бетон. — Он же вас убивал… Я думала…

— Светка! — Серёга подскочил к первой девушке, которая так и сидела, сжавшись в комок и закрыв лицо руками. — Ты всё видела, слышишь⁈ Это не мы его ножом! Это Маринка! Ты свидетелем будешь!

Димон наконец нащупал свой смартфон, его пальцы ходили ходуном, размазывая грязь по экрану.

— Алло! Скорая⁈ У нас тут… человека ножом пырнули! Амбар старый, на въезде… Помогите, он кровью истекает!

— Ты что творишь, дебил⁈ — Серёга подлетел к нему и с размаху впечатал ботинок в руку друга.

Телефон вылетел, проехал по бетону и остановился в паре сантиметров от моей головы. На разбитом экране горел установленный вызов, а из динамика доносился далёкий, встревоженный голос диспетчера:

— Алло? Алло! Вас плохо слышно! Назовите точный адрес! Где вы находитесь? Сообщите…

Я лежал в стремительно расширяющейся луже собственной крови, чувствуя, как с каждый ударом сердца из меня уходит жизнь. Руки и ноги налились свинцом.

Адрес? Деревня Глухово. Четыре часа лёту для скорой по разбитой грунтовке. Моя же бригада только уехала. Пока они развернутся, пока доедут обратно — спасать будет уже некого. Чистая анатомия. Ранение в область левого лёгкого и, судя по локализации, задета крупная артерия. Пять-семь минут, и финал.

— Сваливаем, — мертвенно-бледный Серёга схватил свой рюкзак. — Быстро, шмотки в охапку и бегом через лес к трассе. Девки, рты закрыли! Кто пикнет — рядом ляжет. Вперёд!

Глухой топот ног, торопливое шуршание нейлона. Скрипнула и захлопнулась тяжёлая воротина амбара.

Они убежали. Все четверо. И та девчонка, ради которой я полез под доску, ушла вместе с ними. В амбаре воцарилась звенящая, давящая тишина.

Я лежал, тупо глядя в темные перекрытия потолка, и почему-то думал о матери. Борщ, наверное, уже остыл.

В кармане куртки глухо, словно из-под земли, запел телефон. Руки практически не слушались, пальцы стали липкими, но я каким-то чудом сумел выковырять аппарат и нажать на приём. Силы стремительно покидали меня.

— Да, мам… — вытолкнул я из себя. Голос получился хриплым, сиплым, на губах запузырилась солоноватая пена. Дышать стало невозможно — левое лёгкое окончательно опало.

— Не послушался, сынок… — раздался в динамике её тихий, бесконечно скорбный голос. Она не спрашивала, что случилось. Она всё знала.

— Прости, мам, — прошелестел я одними губами, закрывая глаза.

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и остался лежать у меня на груди. Из динамика донёсся её прощальный, странный шёпот:

— Предки с тобой, Егорушка. Предки помогут. Они встретят…

Ни плача, ни криков, ни бабских причитаний. Только эта странная фраза.

Мир вокруг завертелся со страшной скоростью. Меня с силой потащило куда-то вниз и назад, словно затянуло в гигантскую сливную трубу. Пространство схлопнулось, оставив меня один на один с абсолютной, звенящей мглой.