Глава 2

Какая-то мрачная, сырая пещера. Скудно горит костёр. На шкурах лежит маленькое, исхудалое тело мальчика лет двенадцати. Над ним, тяжело дыша, склонился старик со всклокоченной седой шевелюрой.

Его костлявая, испачканная в саже ладонь со всей силы прижата к ране на груди пацана. Губы старика лихорадочно шевелятся, шепча последние слоги. Из-под его пальцев по ребрам мальчишки течет густая, темная кровь.

И тут до меня дошёл истинный смысл этих странных слов. Я понял их не разумом — понял каждой клеткой своего нового, формирующегося существа:

«Камен-душа, тело-гуша» — пусть душа станет крепкой, как гранит, а умирающее тело примет её, как податливая глина.«Крови-вена» — пусть кровь вернётся в сосуды, возвращая жизненную силу.«Еди-вена» — единая вена. Полное слияние духа и плоти.

Этот безумный старик не демона вызывал. Он проводил обряд реанимации. Он буквально за уши тащил кого-то обратно, а если говорить точнее — силой заталкивал мою, Егора, сущность в остывающее тело этого погибшего дикаря.

Шаман вкладывал в этот шёпот последние капли собственных сил. Я видел, как крупная дрожь бьет его сухие руки, как пот градом катится по глубоким морщинам. Как беззвучно, на одном упрямстве, его губы заходят на новый круг заклятия. Я видел, как гаснет, истончается его собственная аура жизни, перетекая через ладонь в грудь мальчика.

В меня.

«Ну надо же, мама… — отрешённо подумал я, стремительно падая вниз. — Ты ведь предупреждала про дар. Про силу предков. А я, дурак, смеялся, законы физики вспоминал. Вот тебе, Егор, и физика. Получи и распишись».

Мощный толчок в грудь, короткий полет в бездну, жесткий удар о землю. Из легких с корнем вышибло остатки воздуха.

И сразу же — судорожный, первый вдох.

Глубокий, хриплый, со свистом, хлюпаньем и животным стоном.

Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, редким звуком капели где-то в глубокой темноте.

А прямо над моим ухом раздался голос — уже не громовой, а сорванный, усталый, переходящий в едва различимый шёпот:

— Получилось… Предки услышали… Предки вернули.

Я с трудом разлепил тяжелые, словно склеенные веки.

Над головой чернел грубый каменный свод пещеры. Сознание, не выдержав перегрузки, снова начало стремительно гаснуть, уплывая в спасительное забытье. Я успел лишь заметить, как старик, тяжело шатаясь отполз от меня в сторону и мешком рухнул на кучу шкур.

«Ну, мам, — подумал я, окончательно проваливаясь во тьму. — Ты оказалась права. Как и всегда».

Глаза закрылись. Навалилось глухое, спокойное тепло.

Проснулся резко, будто вынырнул из глубокого омута, судорожно хватая ртом воздух.

Над головой чернел и давил каменный потолок. Опять? Неужели затянувшийся кошмар? Я зажмурился, досчитал до трёх и снова открыл глаза — шершавый камень никуда не делся.

«Не сон, — окончательно осознал я, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком. — Чёрт возьми, это не сон».

Я действительно лежал в пещере. По неровным сводам лениво плясали багровые блики от невидимого костра. Стоило закрыть глаза, как чувства, обострившиеся до предела, принялись бомбардировать мозг информацией. В ногах разливалось непривычное тепло, зато со спины ощутимо тянуло промозглым сквозняком. На периферии слуха глухо потрескивал огонь, мерно шлёпали капли воды и шуршало что-то живое.

А ещё — шёпот. Тихий, вкрадчивый, на самой грани восприятия.

Но хуже всего был запах. Смесь едкого дыма, прелых трав, подгоревшего жира и… мокрой псины, приправленная какой-то кислой, мускусной гарью. Короче говоря, вокруг откровенно воняло.

«Так пахло в трущобах Пакистана куда мы с командой прибыли после землетрясения, — промелькнула циничная мысль. — Запах кромешной нищеты и гниения. Древний, как само человечество».

Ситуация мне не нравилась. Если это галлюцинация умирающего мозга, то слишком уж проработанная, до тошноты реалистичная.

— То-Рек! То-Рек! Ты слышишь меня? — донёсся смутно знакомый мужской голос, глуховатый и надрывный.

«То-Рек? Это они мне?» — я затаился, решив изображать глухую колоду и не выдавать своего присутствия.

— То-Рек! — голос материализовался уже у самого правого уха.

Настырный какой. Наверное, зовут хозяина этого тела, но я-то Егор. Егор Белов, капитан МЧС, а вовсе не какой-то…

— То-Рек! — старик гаркнул так, словно старый ворон захлебнулся криком прямо мне в раковину уха.

Я непроизвольно поморщился, выдавая себя с потрохами, и нехотя приоткрыл один глаз.

Прямо надо мной, не мигая, лицом к лицу завис рыжеволосый подросток. Он вылупился на меня с такой дикой смесью страха и надежды, что я едва не отшатнулся.

Самого же старого хрыча рядом не было — я лишь кожей чувствовал его тяжёлый, буравящий взгляд со стороны. Повернув голову чуть вправо, я действительно наткнулся на его пронзительные, слезящиеся глаза. Мы замерли нос к носу.

— Живой! — истошно взвизгнул пацан, отпрянув и указывая на меня пальцем с грязным ногтем. — Барк, он живой!

Парень подпрыгнул на месте, как ошпаренный, и принялся нелепо пританцовывать вокруг костра, неловко вскидывая колени и размахивая руками, точно тетерев на току.

Наверное, так у них выглядело высшее проявление восторга. Из темноты пещеры в ответ на его вопли глухо и испуганно заплакали дети — как минимум двое, судя по разнобою голосов.

— Я не слепой, — проворчал старик, недовольно морщась от шума. Он сидел на подстилке из косматой шкуры, скрестив ноги по-турецки, и вяло потирал виски. — Не ори, дурила, уши заложило. Успокойся, говорю, злых духов на наш клик призовёшь.

Я открыл второй глаз и несколько раз проморгался, втайне надеясь, что морок рассеется. Ничего подобного. Картинка осталась прежней, только пацан при упоминании духов мгновенно растерял весь задор, испуганно присел и на карачках подполз ближе, с интересом заглядывая мне в лицо.

Я попытался спросить, кто они такие и куда меня занесло, но из пересохшего горла вырвалось лишь жалкое, утробное мычание.

— Чего расселся как пень? — строго цыкнул дед на рыжего, легонько толкнув его в плечо кулаком. — Мазь тащи. Живее! Надо закрыть рану, пока дух парня обратно за кромку не убёг. Видишь, как его ломает, к предкам просится.

Подросток метнулся в тень и тут же вернулся, бережно протягивая старику кусок толстой древесной коры, на которой дымилась бурая, склизкая масса. Барк принял посудину и принялся быстро-быстро бормотать над ней заклинания.

Я заворожённо следил за его губами и мысленно радовался уже тому, что он туда хотя бы не плюет для верности.

Закончив наговор, старик без лишних нежностей зачерпнул грязными скрюченными пальцами эту жижу и с размаху шлёпнул мне прямо на грудину.

Я даже не вздрогнул. К тому же по телу почти сразу разлилась приятная прохлада, сменяя жгучую боль покалыванием.

Надо же, сработало, — подумал я, расслабляя плечи. — Какой-никакой, а природный антисептик. Надеюсь.

— Воды, Нэра, — не глядя, приказал дед, вытирая пальцы о собственные шкуры. — Напои его настоем чёрного корня.

Из темноты донеслись торопливые, шуршащие шаги.

Значит, в этой уютной обители, помимо ворчливого знахаря, прыгучего подростка и пары воющих детей, обреталась ещё одна душа.

Нэра действовала молча. Она быстро перехватила у парня грубую деревянную плошку, опустилась на колени у моего изголовья и аккуратно, но крепко приподняла мою голову за затылок.

Краем глаза я успел заметить её лицо: молодая женщина, от силы лет двадцати пяти, с густой копной лохматых тёмных волос и широкими, почти сросшимися бровями. Она смотрела на меня с такой щемящей, животной нежностью, с какой моя собственная мать когда-то встречала меня из госпиталей.

Края плошки ткнулись мне в губы. Я сделал первый глоток и едва не поперхнулся — жидкость оказалась тёплой, горькой, со стойким привкусом болотного мха и прелой листвы. Но организм, изнывающий от жажды, требовал своего, и я начал пить жадно, взахлёб, пачкая подбородок.

— Хорош, — Барк бесцеремонно перехватил руку женщины, уводя чашу в сторону. — За раз всё нельзя — утробу сожжёт. Хватит с него. Позже дашь.

Нэра покорно отстранилась, мягко опустив мою голову обратно на вонючую шкуру. На её глазах заблестели слёзы. Она протянула дрожащую руку, едва касаясь кончиками огрубевших пальцев моих щек, словно проверяя, не рассыплется ли этот хрупкий сосуд.

— Ты вернул его, Барк… — выдохнула она, и её голос сорвался на глухой всхлип. — Мой мальчик… он живой. Тёплый…

Две чистые дорожки прорезали грязь на её смуглых щеках. Она уткнулась лицом в свои ладони и беззвучно затряслась плечами. Я смотрел на неё, а мысли ворочались в голове медленно, как тяжёлые жернова. Я никогда в жизни не слышал этого наречия, но парадоксальным образом понимал каждое слово, каждую интонацию.

«Я ведь умер, — холодно зафиксировал разум. — Совершенно точно умер в том амбаре. Был тоннель, был свет. А потом этот старик выдернул меня обратно, как рыбу на крючке».

Выходит, мамины предсмертные слова про «предков, которые встретят» имели буквальный смысл? И этот чумазый колдун — мой родственник по какой-то безумной линии?

Я заставил себя поднять руки и поднёс ладони к лицу.

Они были маленькими. Грязными, жилистыми, покрытыми мелкими мозолями и следами старых ожогов, но на них не было моих привычных шрамов. Пальцы скользнули по скулам, очертили подбородок, коснулись губ. Изнутри поднялась волна глухой паники. Лицо было чужим. Кожа — гладкой, нос — узким и целым, и никакого намёка на жёсткую капитанскую щетину.

Я заперт в теле подростка. В теле мальчишки, который только что едва не двинул кони. Заперт в теле с ногами, которые…

Мысль оборвалась. Я замер, боясь пошевелиться. Пять лет мои ноги были мёртвым, никчёмными для меня кусками мяса. Я забыл, каково это — чувствовать пальцы на стопах. А сейчас от них шло чёткое, вибрирующее тепло.

Сглотнув вязкую слюну, я заставил себя отдать мысленную команду. Сердце болезненно сжалось от страха облажаться.

Пальцы ног послушно подогнулись, скребя пятками по шкуре. Я осторожно повернул ступни влево, затем вправо. А потом, затаив дыхание, согнул правое колено. Сустав сработал мягко, без малейшего сопротивления, словно и не было тех бесконечных, серых дней в инвалидном кресле.

«Мама… если бы ты только видела», — подумал я, и к горлу подступил ком. Но я сдержался. Плакать — не мужское дело, батя за это всегда гонял. Я просто закрыл глаза и глубоко, шумно выдохнул, загоняя эмоции поглубже.

— Он как-то странно дышит, Барк, — Нэра испуганно отпрянула, дёрнув старика за край шкуры. — Вдруг дух опять уходит?

— В себя он приходит, не дёргайся, — сухо отрезал знахарь, тяжело поднимаясь на ноги. — Оставь парня в покое. Ему отдых нужен. Пусть спит.

— А точно не уйдёт? — женщина преданно заглянула ему в глаза, сжимая кулаки на груди.

— Я врата запечатал, — Барк раздражённо махнул рукой и устало зевнул, обнажая жёлтые, стёртые зубы. — Дай мне ещё глоток настоя и не смей будить нас, пока светило не зацепит вершину Белой горы.

Нэра послушно подала ему плошку. Старик жадно выпил, вытер рот тыльной стороной ладони и, бросив на меня долгий, оценивающий взгляд, тяжело повалился на свою лежанку. Спустя минуту пещеру огласил его мерный, богатырский храп.

Я лежал, уставившись в потолок, где разыгрывали свой безмолвный спектакль тени от огня. Нэра опустилась рядом и принялась монотонно, едва слышно напевать какую-то колыбельную, плавно поглаживая меня по спутанным волосам. Её ладонь была шершавой, но от неё шло успокаивающее тепло. Мои новые ноги пульсировали жизнью.

Я продолжал незаметно шевелить пальцами, панически боясь, что стоит мне расслабиться — и этот дар исчезнет, а я снова проснусь парализованным инвалидом в Глухове.

Но прагматичный ум подсказывал: возврата нет. Я умер там, и возродился здесь. Снова молодой, снова здоровый.

Я сжал кулаки — мелкие, но на удивление крепкие. Тело подчинялось безукоризненно. Что бы ни сделала моя мать, или эти странные предки, или этот ворчливый дед — я был жив. И за это им всем стоило сказать спасибо.

Примирившись с этой мыслью, я позволил сознанию соскользнуть в спасительную темноту, где больше не было боли, предательства и пьяных ублюдков.

Только покой и треск костра.