Глава 8

Проснулся я от пронизывающего, сырого холода. Костёр почти догорел. В серой золе лениво теплилось лишь несколько багровых углей, и свод пещеры над головой тонул в непроглядной, густой темноте.

Вокруг царил предрассветный сон: я улавливал ровное, глубокое дыхание Нэры, прерывистое детское посапывание и тяжёлый, с характерным свистящим надсадом храп Барка.

Медленно сел на шкурах, потянулся и невольно поморщился — измученное тело отозвалось глухой, ноющей болью. Лопатки, поясница, забитые икры — вчерашний спуск и тяжёлый подъём обратно по крутой скальной тропе, хоть и дались мальчишке То-Реку относительно легко, для моего непривычного разума стали серьёзным испытанием.

Но, чёрт возьми, это была чертовски приятная боль. Здоровая боль оживающих, работающих мышц. За долгие пять лет, проведённых в инвалидном кресле в прошлой жизни, я напрочь успел позабыть это сугубо физическое чувство и теперь буквально наслаждался каждым ноющим мускулом.

Почти сразу же дико, невыносимо зачесалась грудь. А следом за ней, затылок и лопатки. Я аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, поскрёб кожу вокруг раны. Сухие края застывшей жижи тут же осыпались мелкой темной трухой.

«Так, стоп, Егор, руки убрал, — жёстко скомандовал я сам себе, стиснув зубы. — Только заражения крови в палеолите не хватало». В этих первобытных условиях вскрывать свежие, толком не затянувшиеся порезы — чистой воды самоубийство.

Поймать банальный сепсис и бесславно сдохнуть от царапины было бы слишком глупо и печально. Кое-как заставив себя отнять руку от груди, я переключился на голову, запустив пятерню в шевелюру.

Пальцы тут же намертво завязли в жестких, сальных, свалявшихся колтунах, а под ногти забился какой-то вековой сор и сухая трава. Параллельно я свободной рукой вовсю возил по чешущейся спине, аж зажмурившись от острого удовольствия.

Краем глаза заметил, что спящие в углу двойняшки тоже то и дело судорожно скребут во сне бока и бедра. Нет, так дело решительно не пойдёт. С этой пещерной антисанитарией нужно кончать.

Как только все проснутся, я однозначно устрою всем коллективную помывку у ручья, да и само наше жилище пора основательно вычистить от грязи. В голове тихим эхом всплыли слова покойного отца, который частенько повторял мне в юности:

«Если мечтаешь изменить мир к лучшему, Егор, начни с наведения порядка в том самом месте, где стоишь прямо сейчас».

Я заметил Вела. Подросток сидел у самого входа в пещеру, скрестив по-турецки худые ноги.

Он сосредоточенно, мерными движениями скоблил костяным ножом свежую козью шкуру. Почувствовав моё шевеление, он на секунду прервался, мазнул по мне коротким, настороженным взглядом, едва заметно качнул подбородком и беззвучно вернулся к своей монотонной работе.

Я не спеша поднялся на ноги, покрепче запахнул на груди грубую жилетку из меха, которую мне вчера на скорую руку смастерила Нэра, туго перетянул её сыромятным поясом и подошёл к угасающему очагу.

Опустившись на корточки, сложил губы трубочкой и принялся мерно дуть на угли. Под серой золой слабо, нехотя затеплилось оранжевое сияние. Аккуратно подбросил пучок сухой травы, затем несколько тонких щепок.

Уже через минуту прожорливое пламя весело захрустело хворостом, обдав лицо сухим, живительным жаром. Вел неотрывно наблюдал за каждым моим движением из-под нависшей рыжей челки, но не произнёс ни единого слова, лишь костяной скребок в его руках заходил чуть быстрее.

А я невольно почесал затылок, вспомнив вчерашний урок Барка на счёт «кормления» огня. Но, дело уже сделано.

Тут зашевелилась и Нэра. Женщина тяжело приподнялась на ложе, села и первым же делом машинально, чисто материнским жестом ласково провела ладонью по своему огромному, круглому животу.

Заметить, что я уже вовсю хлопочу у костра, она благодарно и мягко кивнула мне. Но стоило её взгляду переместиться на Барка, который продолжал неестественно долго лежать без движения, как её смуглый лоб прорезала глубокая складка тревоги.

— Барк… — негромко, сдавленным от страха голосом позвала она старика.

Шаман не откликнулся. Из его приоткрытого рта вырвался лишь очередной тяжелый, протяжный выдох, сменившийся свистящим, клокочущим хрипом.

Нэра поспешно поднялась со шкур, подошла ближе и робко тронула его за костлявое плечо. Старик судорожно дёрнулся, словно от удара, и с трудом разлепил веки. Глаза его были мутными, подёрнутыми белёсой пеленой и сплошь покрытыми сеткой лопнувших красных сосудов.

В ту же секунду его грудь сотряс сильнейший приступ глубокого, глухого кашля. Изнутри у него буквально бурлило и булькало. Даже без фонендоскопа, на слух, я безошибочно определил тяжёлые, влажные хрипы, намертво забившие нижние отделы лёгких.

«Только этого мне сейчас и не хватало», — мрачно констатировал я про себя, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается. Вчера на обряде этот старый лис предупреждал нас, что его земная тропа подходит к концу.

Но я-то, наивный, рассчитывал, что у нас в запасе есть хотя бы пара-тройка месяцев спокойной жизни. А судя по этой клинической картине, у него счёт идёт максимум на недели. По всем признакам у деда обострился хронический обструктивный бронхит, плавно перетекающий в очаговую пневмонию.

В сырой, продуваемой сквозняками пещере, без должного ухода он загнётся дней за семь. Помрёт, старик, прежде чем успеет передать нам с Велом свои знания.

Барк с трудом принял вертикальное положение, сипло и прерывисто дыша через рот. Он изо всех сил пытался сохранить на лице привычную маску сурового, невозмутимого вождя, делая вид, что ничего страшного не происходит.

Но я отчётливо видел, как мелкой, неподконтрольной дрожью трясутся его исхудавшие руки. Я решительно шагнул вперед и опустился перед ним на корточки.

— А ну-ка замри. Дай я посмотрю.

Старик непонимающе, с подозрением уставился на меня своими воспалёнными глазами. Не дожидаясь его соизволения, я просто придвинулся вплотную, уверенным движением врача положил ладонь прямо ему на впалую грудь и коротко скомандовал:

— Дыши глубже. Давай.

Он подчинился. С явным недоумением, ошарашенный моим непривычно властным тоном, но подчинился. Грудная клетка под моими пальцами судорожно вздымалась и опускалась.

Тяжёлые проводные хрипы отчетливо транслировались прямо в мою ладонь. Мокроты в крупных бронхах скопилось немерено, дыхание было предельно жёстким, с явными признаками эмфиземы.

— Плохо твоё дело, старик, — глухо произнёс я, убирая руку и пристально глядя ему в глаза.

Пришлось срочно подбирать термины, понятные его первобытному разуму.

— Великий Предок шепчет мне, что духи хвори всегда селятся в груди тех, кто долгие зимы дышит едким дымом от сырых дров, кто промокает под ледяными дождями или спит на сырых шкурах и холодном камне.

Тебя нужно срочно лечить, Барк. Иначе ты безвозвратно уйдёшь за великую черту гораздо раньше, чем успеешь передать нам с Велом хотя бы малую часть своей мудрости.

Барк мгновенно насупился, его седые кустистые брови сердито сошлись на переносице.

— С тобой… с тобой снова говорили духи предков? — тихо, едва различимым шёпотом спросил он, испуганно покосившись в сторону замерших у входа Нэры и Вела.

Я лишь неопределенно пожал плечами, сохраняя на лице маску загадочной отрешённости:

— А теперь ложись обратно, тебе нужен покой.

Я аккуратно, но настойчиво перехватил его за худые плечи и помог бережно опустить спину на ложе.

— Тебе нельзя сейчас ходить, береги остатки сил.

Старик вдруг слабо, как-то совсем по-детски улыбнулся уголками потрескавшихся губ:

— Мне уже ничего не нужно, То-Рек… Моё лето отпело, время пришло. Мой первый крик раздался под этими самыми сводами. В этой пещере я родился, здесь же мне суждено и закрыть глаза. Это правильный путь. Я вернулся домой.

«Ну да, конечно, — подумал я, раздражённо раздувая ноздри. — Пройдут целые тысячелетия, сменится десяток цивилизаций, а психология упрямых стариков не изменится ни на йоту».

Я слишком хорошо помнил этот фатализм: «Я на этой земле родился, сынок, здесь мне и помирать пора». Слышал эти речи от десятков престарелых пациентов, да и моя собственная упрямая мать под конец жизни твердила ровно то же самое.

Видимо, этот архетипический паттерн заложен в нас на каком-то глубинном, эволюционном уровне, зашит в подкорку с испокон веков. С этих самых, сука, каменных веков!

Но меня до глубины души взбесило то, как легко и безропотно этот сильный старик капитулировал перед банальной простудой. Смирился, сложил лапки и послушно ждёт своей кончины. Нет уж, дед. Черта с два. Не так быстро. И уж точно не в мою дежурную смену.

— Ты не умрёшь сегодня, слышишь меня? — я наклонился к самому его уху, заговорив твердо и зло. — Я не позволю тебе уйти. Я помогу твоей груди снова дышать, вылечу тебя. Рано тебе еще собираться к праотцам. Ты еще не обучил нас с Велом, как выживать в этих лесах, как вести племя и многому другому. А ты давал твёрдое обещание.

Для пущей весомости я сделал страшные глаза и добавил сакральный аргумент:

— Сам дух Великого Предка так повелевает!

Я откровенно, нагло лгал, но на данный момент другого адекватного способа донести медицинские знания двадцать первого века до этих первобытных умов я попросту не видел.

Списывать все свои действия и диагнозы на авторитет эфемерного предка оказалось чертовски удобным, а главное — абсолютно надёжным и безопасным приемом.

Старый шаман опешил от удивления, но в следующую секунду его глаза резко сузились. Он медленно сел и уставился на меня недобро, с явным подозрением.

— Ты выглядишь здоровым. Ты не мог ходить за черту, — заявил он. — А ну, покажи свои руки! — и, не дожидаясь ответа, грубо цапнул меня за запястье. Осмотрел ладони, хмыкнул и буквально оттолкнул от себя. — Ты мне врёшь, мальчик, — прошипел он зло и тут же мёртвой хваткой вцепился в ворот жилетки, притянув к себе.

Несмотря на старость и болезнь, пальцы у деда были железными.

— Барка невозможно обмануть, — шептал он мне прямо в лицо, обдавая неприятным запахом изо рта. — Зачем соврал? Говори!

Я не дёрнулся и не попытался вырваться. Вместо этого молча уставился деду прямо в зрачки — жёстко, в упор, ледяным взглядом взрослого мужчины, который за свою жизнь повидал слишком много дерьма, чтобы пасовать перед больным стариком.

— Я не вру, — хладнокровно, едва ли не по слогам произнёс я, не отворачиваясь.

Физиономия Барка изменилась, став растерянной. Он медленно разжал пальцы, выпуская мех.

— Дух Предка… ты говоришь со мной устами этого мальчика? — спросил он растерянно, с опаской.

— Нет, Барк. — качнул я головой. — Это я, То-рек.

— Но… — старик на мгновение запнулся. — Я не понимаю… Как тогда?

— Вот здесь, — я выразительно постучал указательным пальцем по собственному виску, прямо над бровью. — Я чётко слышу его голос. Он велит мне, что нужно делать, и предупреждает, какая беда случится с нашим родом, если мы ослушаемся его воли.

Седые брови шамана поползли на лоб.

— Никогда еще… ни от одного великого шамана прошлых времён я не слышал о подобном чуде, — задумчиво и глухо пробормотал он и тут же снова зашёлся в судорожном приступе кашля.

Натужно отхаркавшись, он недолго думая сплюнул вязкую серую мокроту прямо на земляной пол пещеры, внося в этот и без того жуткий бардак ещё и свои патогенные бактерии.

Затем небрежно утёр влажные губы тыльной стороной ладони и преспокойно обтёр её о край шкуры, на которой лежал. Тяжелейшая одышка уже вовсю мешала ему говорить. Старик делал огромные, рваные паузы буквально после каждого произнесенного слова.

— Чтобы услышать шёпот духов, шаману нужно погрузиться в глубокий, ритуальный сон, — назидательно прохрипел Барк, упрямо вздернув вверх указательный палец. Его голос прерывался от сипения.

— Или долго вдыхать дым от священных трав. Или пить специальные, очень опасные отвары. Или, пролить кровь на алтарь. Свою собственную кровь! — уточнил он со значением и вдруг резким движением протянул мне свои обнаженные руки.

— Вот, смотри сюда, То-Рек! Смотри, сколько раз за свою жизнь мне приходилось резать собственную плоть, чтобы духи просто обратили на меня свой взор. А ты… ты не пролил ни капли, не спал у алтаря, но они сами говорят с тобой?

Я опустил взгляд на его протянутые предплечья и невольно поджал губы. Обе его руки, от самых запястий и почти до локтевых сгибов, были сплошь покрыты жутким узором из многочисленных шрамов.

Одни из них — белёсые, едва заметные ниточки — были совсем старыми, полученными еще в молодости. Другие — широкие, неровные рубцы. Они казались относительно недавними, возрастом от года до пяти лет.

Но мое внимание мгновенно приковал один совсем свежий, длинный порез, который едва-едва успел схватиться хрупкой темно-бордовой коркой. Кожа вокруг пореза сильно припухла, натянулась и горела нездоровым, багрово-красным воспалением.

Да уж, час от часу не легче, — мысленно выругался я, пристально разглядывая ещё одну проблему. Что же ты, старый дурак, так неосмотрительно отнёсся к собственной безопасности?

Мне то ты «запечатал» рану на груди этой своей бурой хернёй, а собственную руку обработать поленился? И как вообще с таким запущенным обструктивным бронхитом и после серьезной кровопотери ты ухитрился вчера на своих двоих вернуться с охоты? Да еще и тушу козы притащил, не загнувшись прямо на тропе.

Естественно, все «духи предков» хором закричат, что пора собирать вещички и переселяться в мир иной.

В таком запущенном состоянии любой здоровый мужик копыта откинет, а в его почтенном по первобытным меркам возрасте — и подавно.

Видимо, старика уже давно и планомерно подтачивали хронические болячки. А тут он еще и затеял этот энергозатратный ритуал по моему «воскрешению», окончательно добив свой иммунитет кровопусканием. А под конец побегал за козой по сырому холодному лесу и закрепил успех сном на ледяном каменном полу.

Та куцая, облезлая шкура, на которой он спал, явно не шла в расчёт. Сквозняки в пещере гуляли знатные, и от камня тянуло могильной стужей. Если бы не ритуал и вчерашняя гонка за дичью, старик спокойно скрипел бы еще не один месяц.

Выходит, буквально за последние двое суток дед своими собственными руками себя попросту угробил.

Барк тем временем сверлил меня цепким, колючим и бесконечно любопытным взглядом.

Он смотрел на меня так, словно видел перед собой неведомое, смертельно опасное существо. Наверное, в силу своей шаманской профессии он пытался прощупать, о чём я сейчас думаю на самом деле, не лгу ли я ему.

А может, в его седой голове и вовсе зародилось страшное подозрение, что тело мальчишки занял вовсе не родной То-Рек, а какой-нибудь коварный, злой дух. Но, если говорить на чистоту, в данный момент мне было глубоко плевать на все его экзистенциальные страхи.

Перед собой я видел конкретную медицинскую проблему, и её требовалось решать незамедлительно.

— Так как же… как ты можешь слышать голос без священного настоя и пускания крови? — всё же не выдержал моего затянувшегося молчания старик, подавшись ко мне всем телом.

— Мне для этого не нужны шрамы, Барк, — максимально спокойно и уверенно отрезал я, уже вовсю прокручивая в уме план первоочередных действий, чтобы раньше времени не остаться в этом суровом мире без единственного проводника.

— Но как это возможно? — старик упрямо качнул головой, в его глазах читалось яростное неверие.

— Не знаю, — я безразлично пожал плечами и чисто на автомате, повинуясь какому-то животному рефлексу, поскрёб ногтями свой бок под жилеткой.

Чёрт, как же невыносимо зудело и чесалось всё это первобытное тело То-Река! У меня уже начало складываться стойкое, омерзительное ощущение, что под этой грязной шкурой по мне полчищами маршируют какие-то вши или блохи.

— Слушай, Барк, я ведь уже объяснял тебе. Тот Великий Предок, которого я встретил у огромного костра в предсмертном беспамятстве, дал мне твердое обещание делиться своей мудростью. Вот он и делится.

Моя голова слишком мала, в неё невозможно за один раз впихнуть все знания ушедших поколений. Поэтому его голос звучит во мне только тогда, когда приходит настоящая беда.

Вот сейчас у нас есть большая проблема. Ты тяжело болен, твоя грудь хрипит. Голос тут же проснулся и чётко велит мне, что нужно делать.

Я выразительно развёл руками в стороны.

— Всё. Я сам до конца не понимаю, как устроен этот дар.

Старик слегка склонил голову набок, прищурился и принялся с утроенным вниманием вглядываться в мои глаза. Видимо пытался разглядеть там чужую душу.

— И говоришь ты теперь… совсем не так, как наш прежний То-Рек… — тихо, задумчиво пробормотал он себе под нос. — И страха в тебе нету…

Он говорил медленно, разглядывая меня с головы до ног.

— Взгляд стал иным. Слова чужие. Речи длинные, как зимняя тропа. Мудрые. Будто за твоими плечами осталось не двенадцать кругов, а столько же зим, сколько прожил я сам. Малые дети нашего рода никогда так не разговаривают.