Глава 8

Я ещё раз посмотрел на спящего. Губы людоеда влажно блестели от жира и крови, а на лице застыла довольная улыбка, словно ему снилось что-то приятное; между зубами застрял небольшой волокнистый кусочек мяса, и от одной мысли о том, что это человеческое, детское мясо, внутри окончательно всё оборвалось.

Сомнений больше не осталось, как не осталось ни жалости, ни вопросов о том, что с ними делать.

Левой рукой я крепко прижал его голову к земле и, собравшись с духом, одним коротким уверенным движением провёл каменным ножом по горлу.

Людоед захрипел.

До этого мне уже приходилось убивать людей, но там была война, оружие и расстояние между мной и противником, а сейчас впервые пришлось вот так, практически лицом к лицу, перерезать человеку горло, как режут животное.

Его глаза распахнулись, однако сон-трава ещё держала сознание, поэтому взгляд оставался мутным и блуждающим, никак не желая сфокусироваться на том, что происходило. Похоже, он даже не успел понять, что случилось, когда из раны толчками хлынула густая тёмная кровь, а пальцы судорожно вцепились в шею, пытаясь зажать её, но лишь бессмысленно скользили по коже, размазывая кровь по подбородку и груди.

Через несколько секунд тело обмякло, и я уже стоял возле следующего, понимая, что останавливаться сейчас нельзя. Один за другим захрипели второй, третий, четвёртый, и всё закончилось меньше чем за минуту; последний ещё несколько мгновений судорожно хватал ртом воздух, прежде чем наконец затихнуть.

Наступила тишина, и теперь слышно было только потрескивание костра.

Несколько минут я просто стоял и смотрел на шесть неподвижных тел, пытаясь понять, что со мной происходит. Странно, но никакого рвотного позыва, паники или ужаса от того, что только что сделал, не было — внутри оставалась лишь холодная пустота и тяжёлая брезгливость.

Наклонившись, я сорвал пучок жёсткой травы и принялся тщательно вытирать лезвие каменного ножа, тёр долго и до тех пор, пока на камне не осталось ни единой тёмной полоски.

Не хочу….

Не хочу, чтобы даже капля крови этих тварей осталась на моём ноже.

Закончив, я поднялся и снова посмотрел в сторону тёмного грота. Несколько секунд просто стоял возле входа, прислушиваясь, но внутри было настолько тихо, что от этой тишины становилось не по себе.

Я медленно поднял с земли самую большую горящую головню и осторожно вошёл внутрь, а рыжий свет тут же заплясал по неровным каменным стенам.

В дальнем углу грота всё так же тесно жались друг к другу четверо детей.

Когда я подошёл ближе, стало особенно заметно, насколько эти дети отличались от тех, кого только что пришлось убить.

Охотники выглядели почти как ожившие изображения из учебников по истории: невысокие, коренастые, с широкими плечами, короткими толстыми шеями и огромными ладонями с узловатыми пальцами. Над глазами нависали тяжёлые надбровные дуги, нижние челюсти заметно выдавались вперёд, а грубые лица казались настолько массивными и примитивными, будто их вырубили из камня топором. Даже теперь, после смерти, они производили неприятное впечатление.

А дети были совсем другими.

Кожа у них была светлая, хотя сейчас из-за грязи казалась почти серой, лица — тонкими и худыми, с небольшими аккуратными носами, а волосы спутались настолько сильно, что определить их настоящий цвет было почти невозможно: то ли очень светлые, пепельные, то ли просто выцветшие и покрытые пылью. Но больше всего меня поразили их глаза — большие, голубые и зелёные, совершенно обычные для человека моего времени.

Я смотрел на них и никак не мог отделаться от странного ощущения: если их отмыть, нормально подстричь, накормить и переодеть, они ничем не будут отличаться от обычных детей, которых можно встретить во дворе, в школе или на улице любого современного города.

От этой мысли по спине пробежал холодок.

Да кто же вы такие?..

Девочка вдруг быстро заговорила, и её голос заметно дрожал; она торопливо произносила незнакомые слова, пыталась что-то объяснить или о чём-то просила, одновременно крепко прижимая к себе младшего мальчишку.

Я не понял ни слова. Вообще ничего. Язык был совершенно незнакомым, и среди этих быстрых, непривычно звучащих фраз не нашлось ни одного слова, которое хотя бы отдалённо напоминало что-то из того, что я уже слышал от Барка или Вела. Даже интонации казались другими.

— Тихо… тихо, — машинально произнёс я, медленно опускаясь на корточки. — Всё уже закончилось. Всё, больше никто вас не тронет.

Девушка замолчала и настороженно уставилась на меня широко раскрытыми глазами, а потом осторожно произнесла ещё несколько коротких фраз, на этот раз значительно медленнее, будто разговаривала с очень глупым человеком.

Я беспомощно развёл руками.

— Не понимаю я тебя…

Похоже, теперь она наконец осознала, что проблема была не в том, что я плохо слышу или не разбираю её слова, а в том, что мы действительно не понимали друг друга ни на каплю.

Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга, и я вдруг особенно остро почувствовал, насколько огромной была пропасть между нами: мы оба были людьми, но разделяли нас не километры и даже не годы, а банальный речевой барьер. Разные племена — разное развитие. И совершенно другой язык.

В этот момент средний мальчишка осторожно высунулся из-за плеча девушки и посмотрел на меня, после чего медленно поднял маленькую ладонь, коснулся двумя пальцами собственного лба, затем груди и только потом протянул руку в мою сторону.

Я не сразу понял, что он пытается сделать. Может, это было приветствие, какой-то местный обряд или просто жест, которым они показывали своё отношение к незнакомцу, но, увидев, как остальные дети тут же повторили его движение, я невольно напрягся.

Даже девушка опустила голову, и только теперь я заметил, что они вовсе не собирались кланяться мне от уважения — они медленно опускались на колени, дрожа от страха, а малыш тихонько заплакал, уткнувшись в сестру.

И тут меня наконец осенило: в их глазах обычный человек не мог в одиночку сделать то, что только что произошло у входа в грот. Они ведь всё видели — и то, как их похитители вдруг начали вести себя странно, теряя координацию и один за другим падая у костра, и как после этого в грот вошёл я, маленький мальчишка, который потом хладнокровно расправился со всеми шестью взрослыми. Скорее всего, они решили, что перед ними появился дух леса, принявший облик ребёнка, и теперь просто не знали, зачем он пришёл: спасти их или решить, что пришла их очередь умереть.

Меня же в тот момент волновало совсем другое: кто вообще были эти шестеро? Возможно, они принадлежали к какому-то племени и отправились в лес разведать дорогу, найти добычу или осмотреть чужую территорию, а значит, где-то поблизости могли находиться остальные. А может, они вообще были отщепенцами, живущими сами по себе, без рода и племени? И это нужно было выяснить как можно скорее, только вот как, если мы совершенно не понимаем друг друга?

А кроме того, мне ещё каким-то образом предстояло объяснить детям, что я хочу забрать их с собой, в свою пещеру, в свой дом. Не бросать же их здесь, в лесу. Не для того я их спасал, чтобы потом дать им умереть.

Я медленно опустился на корточки, положил нож на землю и очень осторожно отодвинул его подальше от себя, после чего поднял обе руки, показывая пустые ладони.

— Спокойно… Я вас не обижу.

Конечно, никто не понял ни слова.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

— То-Рек. — я осторожно коснулся ладонью своей груди.

Потом повторил ещё раз, медленнее.

— То… Рек.

Девушка настороженно моргнула.

Осторожно повторила:

— Тóрек…

Получилось без паузы и довольно быстро. Члены моего племени обычно разговаривали медленно, не спеша подбирали слова, долго обдумывали фразы, а некоторые слова и вовсе произносили по частям, вроде «зажи-галка», потому что им было трудно слитно выговаривать отдельные, особенно длинные слова.

А эта девочка тараторила так, словно за ней кто-то гнался, — настоящая пулемётная очередь. Ей бы в моём времени рэп читать.

Почему-то она сразу напомнила мне одну героиню из фильма — девушку-инопланетянку по имени Лилу.

Я невольно улыбнулся и кивнул.

— Да.

Потом указал ладонью на неё.

Девушка некоторое время молчала, словно решала, стоит ли мне доверять, а затем наконец коснулась ладонью груди.

— Айла.

Красивое имя. И совсем не похожее на те, что я уже слышал в этом мире.

Айла повернулась к самому старшему мальчику. Все они по-прежнему стояли на коленях, но хотя бы перестали дрожать, и это уже было неплохо.

Она положила руку ему на плечо.

— Лиор.

Худой мальчишка посмотрел на меня и едва заметно кивнул.

Следующим оказался мальчик помладше.

— Майен, — сказала Айла, коснувшись его плеча.

Он тоже ничего не ответил, только крепче сжал ладошку младшего, который уже не плакал, а лишь время от времени шмыгал носом и жался к старшим.

Айла осторожно провела ладонью по его спутанным волосам.

— Эйо.

Малыш, которому едва ли исполнилось пять, вздрогнул, услышав своё имя, и снова тихонько захныкал.

Айла замолчала, и я сразу заметил, как изменилось её лицо. Она медленно перевела взгляд туда, где аккуратной кучкой лежали маленькие, дочиста обглоданные кости, и несколько долгих секунд просто смотрела на них, словно никак не могла заставить себя снова заговорить.

Судя по останкам, малышу было не больше двух лет.

Наконец Айла подняла дрожащую руку, указала пальцем на кости и почти беззвучно произнесла ещё одно имя:

— Лиэнэ…

Девочка, понял я. Это была маленькая девочка.

Суки…

У меня самого к горлу подкатил ком, а пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. На секунду захотелось вернуться к костру и убить этих тварей ещё раз, хотя я прекрасно понимал, что это невозможно.

Лиор медленно опустил голову, Майен зажмурился, а Эйо не выдержал и заревел в полный голос, размазывая грязной ладошкой по лицу сопли и слёзы, одновременно ещё крепче вцепившись второй рукой в старшего мальчика.

Брат это ему или нет, я пока не знал, но сейчас это было неважно. Все они были из одного племени, а значит, для меня уже были семьёй.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело, и, не зная, чем ещё можно помочь, молча снял с плеча мешок с припасами, достал полоску вяленого мяса и протянул Айле.

Девушка вздрогнула, посмотрела сначала на мясо, потом на маленькие человеческие кости у стены и так резко отшатнулась, словно я протянул ей ядовитую змею.

Нет… Конечно.

Какой же я идиот.

После того, что им пришлось пережить, они сейчас скорее умрут от голода, чем прикоснутся к мясу.

Я сразу убрал его обратно, порылся в мешке и достал сушёные ягоды. Взял одну, положил в рот и медленно разжевал, нарочно показывая им, что это еда, что она безопасна и её можно есть.

Я улыбнулся, стараясь этим простым жестом ещё раз показать, что не собираюсь причинять им вреда, и протянул мешочек Айле.

На этот раз она не отшатнулась, хотя ещё долго переводила взгляд с меня на ягоды и обратно, словно пыталась понять, не скрывается ли за моим предложением какая-нибудь ловушка. Наконец осторожно поднялась с колен, сделала пару неуверенных шагов в мою сторону и протянула руку. Забрала мешочек и тут же поспешно отступила обратно.

Остальные внимательно следили за ней, но по-прежнему оставались на коленях. Эйо даже перестал всхлипывать, только время от времени вздрагивал всем телом.

Хм… Нет, так дело не пойдёт.

Я нарочно опустился перед ними на колени, сначала показал пальцем на них, потом на себя, а затем, не вставая, просто сел на землю, поджав ноги, и повторил жест в обратном порядке: сначала указал на себя, потом на них, кивнул и похлопал ладонью по земле рядом с собой.

На этот раз меня, кажется, поняли. Все четверо повторили мои движения почти в точности, вместе с этим странным тыканьем пальцев и похлопыванием по земле. Со стороны это, наверное, выглядело забавно и даже могло бы показаться смешным, если бы за моей спиной не лежали шесть мёртвых людоедов и останки несчастной Лиэнэ.

Настроение сразу погасло.

Я вспомнил тот короткий, пронзительный вскрик из глубины грота, который услышал ещё до того, как подошёл к лагерю, и от злости так сильно стиснул челюсти, что заболели виски.

Если бы я только знал…

Когда-то наш командир сказал мне после первых потерь: «Колдуй не колдуй, а всех не спасти, Ведьмак. У каждого из нас за плечами своё кладбище. И у тебя оно будет, поверь».

Да.

Всех не спасти.

И, чёрт возьми, он прав.

Я медленно выдохнул и отвернулся, потому что в глазах предательски защипало.

Пыль.

Угу.

Наверное, пыль.

Пока я сидел, пытаясь привести мысли в порядок, Айла уже начала делить ягоды. Она осторожно доставала их из мешочка и клала по одной в протянутую ладошку каждого ребёнка, затем брала одну себе и только после этого переходила к следующему.

Так продолжалось снова и снова, пока ягоды не закончились.

Никто не попытался схватить больше положенного, никто не набросился на еду и не стал жадно запихивать её в рот. Дети терпеливо ждали своей очереди, медленно разжёвывали каждую ягоду, глотали и только потом протягивали ладошки снова.

Когда мешочек опустел, Айла подошла ко мне, вернула его и благодарно кивнула.

Больше еды у меня не осталось, разве что вода. Я снял с пояса флягу, открыл её, сделал один глоток, чтобы показать, что пить из неё безопасно, и протянул Айле.

— Вода, — сказал я, отдавая флягу.

Айла взяла её, поднесла к носу, осторожно понюхала и сделала небольшой глоток.

— Дзу, — кивнула она и слегка улыбнулась.

— Дзу, — повторил я. — Вода.

— Вода, — повторила она.

Я кивнул.

Ну вот. Кажется, дело понемногу налаживалось.

Когда дети напились, я решил штурмовать эту языковую крепость дальше.

— Айла, — позвал я и указал в сторону костра, который отсюда был прекрасно виден, а точнее, на один из лежавших возле него трупов.

— Гурхи, — не сказала, а буквально выплюнула она это слово с такой ненавистью, что смысл, кажется, был понятен и без перевода. — Гурхи ати ваша кинуку…

Дальше я ничерта не понял. Айла тараторила, тыкала пальцем то в себя, то в мальчишек, то куда-то в сторону леса, а я старался хотя бы уловить общий смысл и чувствовал себя человеком, который пытается разобраться в чужом радио, не имея ни инструкции, ни самого радио.

Потом она вдруг резко замолчала, посмотрела на меня как на идиота и тяжело вздохнула.

— Таимата…

— Согласен, — качнул я головой, усмехнулся и развёл руками. — Таимата.

Айла хихикнула и махнула рукой, словно говорила: «Ну что с тобой делать, дурья башка? Не понимаешь ведь ничего».

Но почти сразу снова нахмурилась, задумалась и почесала указательным пальцем лоб.

А потом вдруг вскинула этот палец вверх.

— О!

Да неужели!

Хоть что-то знакомое и понятное.

Я едва не рассмеялся вслух. Это восклицание мне было прекрасно знакомо.

Айла тут же нашла на земле тонкую палочку, подошла к тому месту, куда падал свет от костра, и принялась что-то рисовать на земле.

Я сразу понял, что она задумала. С помощью рисунков люди могли передавать истории предков, объяснять устройство ловушек и приёмы охоты, показывать дорогу или просто объясняться, когда слов не хватало или собеседники говорили на разных языках.

А главное — детское мышление оказалось гораздо проще и гибче моего.

Пока я, старый пень, пытался придумать, как построить разговор из незнакомых слов и жестов, ребёнок сообразил гораздо быстрее: если мы не понимаем друг друга, значит, нужно просто рассказать всё без слов.

Она нарисовала горы, но не в виде ровной линии, а похожими на перевёрнутую набок печатную «Т»: длинная часть немного загибалась вправо, образуя почти замкнутый полукруг, внутри которого Айла поставила ещё один круг, а в его центре — маленькую точку.

— Ануи, — задумчиво произнесла она, потом ткнула себя пальцем в грудь и повторила: — Ануи.

Затем указала на мальчишек:

— Ануи.

Ага. Понял. Значит, так называется их племя.

Я кивнул, показывая, что уловил смысл.

После этого Айла указала в сторону лежавших возле костра каннибалов, ткнула палочкой в середину своей горной «подковы» и провела линию к кружку с точкой.

— Гурхи Ануи, — произнесла она, после чего сжала кулаки и стукнула ими друг о друга, а затем провела большим пальцем по горлу.

Теперь стало понятно окончательно.

Произошла смертельная стычка. Гурхи напали на Ануи.

Айла ненадолго замолчала, внимательно рассматривая свой рисунок, а затем принялась чертить на земле короткие палочки. Она нарисовала тринадцать штук и обвела их общим кругом.

— Ануи.

Это те, кто остался от племени. Ясно.

Рядом она нарисовала ещё десять палочек.

— Гурхи.

Затем провела линию от вторых к первым и, изображая пальцами хватательные движения, быстро проговорила:

— Хап-хап. Атра. Матия.

После этого она указала куда-то в сторону гор и провела линию от Гурхи к нижней, меньшей части своей перевёрнутой «Т». Потом переставила пальцы по земле, изображая идущего человека, и начала зачёркивать нарисованные палочки.

Сначала у Ануи стало на три человека меньше.

Затем Айла зачеркнула одну палочку у Гурхов.

Видимо, кто-то из них подох по дороге.

Потом она снова убавила у Ануи ещё четверых, а у Гурхов — сразу троих.

Я нахмурился.

Айла немного подумала, нарисовала гору, затем обхватила себя руками и задрожала, показывая, что мёрзнет, после чего указала на кружок с Ануи. Затем рядом появился падающий с горы человечек, и Айла ткнула палочкой в сторону Гурхов.

Значит, дети замёрзли во время перехода, а несколько каннибалов разбились в горах.

Она снова вернулась к своему кружку и зачеркнула сначала одну палочку. Потом посмотрела на останки у стены, и на лице её появилось такое выражение тоски, что я уже догадался, кого она сейчас зачеркнёт.

Да, Айла зачеркнула ещё одну палочку, имя которой я уже знал.

А потом посмотрела на шесть палочек, обозначавших Гурхов.

Одним резким движением она перечеркнула их все. Так сильно, что палочка сломалась в её руке.

И всё.

Айла закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Прорвало.

Я осторожно притянул её за плечи к себе и обнял.

— Всё… Всё закончилось. Всё прошло и больше не вернётся, — тихо повторял я, поглаживая её по спине и слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Когда-то, в моём далёком детстве, именно так меня успокаивала мама. Я даже не заметил, как сам начал тихонько напевать старую мамину песенку:

— Песчаная дорога, июньский лес,

Идём туда, где море касается небес.

Песчаная дорога, июньская жара,

Плывёт моя пирога в расплавленных мирах.

Весёлый и нескладный, прелестный птицелов,

Бесёнок шоколадный мелькает меж стволов.

Когда-нибудь поймёшь ты, дитя своё любя:

Любила мама море, почти что как тебя.

Защита мудрой хвои и ласка от земли —

Всё для того, чтоб к морю мы всё-таки дошли.

Там огневое солнце и облака свинцом.

Там станет мама чайкой, а ты её птенцом.

Айла успокоилась, и я тоже замолчал, внимательно посмотрев на детей. Они по-прежнему смотрели на меня — удивлённо и заворожённо, словно пытались понять, что же я всё-таки такое, человек или дух?

Айла отпрянула от меня и утерла слёзы, а затем снова посмотрела мне прямо в глаза. После этого она взяла мою руку, поцеловала её и приложила сначала к своему лбу, а потом к центру груди.

— Таи ра, — тихо сказала она.

Затем коснулась моей груди и вознесла руки к небу.

Почему-то мне показалось, что она говорит то ли о солнце, то ли о свете.

Чтобы убедиться, я указал на луну и спросил:

— Ра?

Айла улыбнулась и отрицательно мотнула головой.

— Но. Лу ра.

— Лу ра… Луна?

— Лу́на, — повторила Айла и снова улыбнулась.

Я кивнул. Кажется, ещё одно слово в нашем словаре появилось.

Теперь нужно было объяснить им главное: я хочу забрать их с собой, отвести домой, в нашу пещеру, к своему племени, где их накормят и больше никто не причинит им вреда.

Я поднял палочку и понял, что, похоже, снова придётся рисовать.

Кончиком прутика быстро вывел на земле человечка и ткнул в него пальцем.

— То-Рек.

Затем указал на себя.

Айла кивнула, показывая, что поняла.

Рядом я нарисовал ещё одного человечка, чуть выше ростом.

— Вел.

Следом появился ещё один, самый высокий.

— Барк.

Потом я нарисовал женщину и указал на неё.

— Нэра.

Немного подумав, я добавил справа и слева от неё двух маленьких человечков и соединил их руки с фигуркой женщины.

— Таш… Тин…

После этого над фигуркой Нэры я нарисовал ещё два маленьких свёртка.

Вот только имена для этих двоих мы пока не придумали, поэтому пришлось объяснять иначе.

Я сложил руки так, словно держал младенца, и несколько раз покачал ими.

— А-а-а…

Затем показал сначала на один свёрток, потом на второй и поднял два пальца.

— Два.

После чего снова покачал воображаемого малыша.

Кажется, Айла всё поняла. Во всяком случае, она очень внимательно следила за каждым моим движением и ни разу не попыталась меня остановить.

Я обвёл всех нарисованных человечков большим кругом и задумался: чёрт, а как же называется наше племя?

Я не помнил. Барк вроде бы говорил, но я тогда каким-то образом пропустил эту информацию мимо ушей. Поэтому пришлось выкручиваться и назвать всё одним понятным словом:

— Семья.

Чуть в стороне я нарисовал ещё четыре фигурки.

— Айла, — сказал я, указывая на самую высокую.

Она дёрнула бровью, услышав собственное имя, и после этого ещё внимательнее уставилась на мои художества.

Я перечислил имена всех выживших Ануи и тоже обвёл их общим кругом. Несколько секунд смотрел на оба рисунка, пытаясь придумать, как объяснить то, что хотел сказать дальше.

Наконец стёр часть линий между кругами и несколькими движениями объединил их в один большой.

Теперь внутри него находились два племени.

Я показал пальцами шагающего человечка и провёл его от фигурок Ануи к фигуркам Барка, Нэры и остальных. Потом остановился и вопросительно посмотрел на девочку, подняв брови.

Айла несколько долгих секунд не сводила глаз с рисунка, пытаясь понять мою мысль. А затем вдруг выставила перед собой обе ладони и тихо произнесла:

— Ануи. Семья.

После чего соединила обе руки и сжала их в один кулак.

Алилуя!

Наконец-то дошло.

Я кивнул и повторил её жест.

— Да. Ануи. Семья.

Айла развернулась к мальчишкам и быстро заговорила на своём языке, время от времени показывая то на нарисованных человечков, то на меня.

Лиор что-то резко ответил, Айла тут же возразила ему, а затем в разговор вмешался и Майен. Малыш Эйо, испуганно захныкав, прижался к сестре и, похоже, вообще не понимал, из-за чего все вдруг так разволновались.

Спорили они недолго. Айла сказала ещё несколько коротких фраз, после чего мальчики постепенно замолчали. Лиор нехотя кивнул, а следом согласился и Майен.

Девушка глубоко вдохнула, подошла ко мне ещё на шаг и уверенно посмотрела прямо в глаза. Затем коснулась ладонью своей груди, указала на останки и что-то сказала.

Я, разумеется, не понял ни единого слова, но догадаться было несложно: судя по всему, она просила разрешения захоронить кости или провести какой-то другой погребальный обряд.

И всё же почему-то я был почти уверен, что сейчас прозвучало самое важное слово за весь наш разговор.

«Согласна».