Глава 38

Карим По дороге к машине звоню Линаре, но трубку берет не она, а медсестра, которая звонила ранее. Сообщает, что ее привезли в перинатальный центр, в отделение патологии и Лина сама сказала, чтобы позвонили мне, как отцу. Прочищаю горло, чувствуя жжение внутри. Я не силен в женских делах, но примерно понимаю, что она где-то на шестом месяце. Сразу же вспоминаю нашу последнюю встречу и то, как она гладила живот, а я ничего, кроме раздражения не испытывал. Не было у меня чувств к малышу, даже несмотря на то, что в нем течет моя кровь. И сейчас я корю себя за это, понимаю, что ребенок ни в чем не виноват. Но его мать…его мать не только устроила представление после моего выхода из комы, но и скорее всего знала, что мне подлили наркотик. И еще Бекжан сказал, что после Актау я с ней переписывался, чтобы “поймать на живца”. Значит, наша переписка, которую она показывала Заре, – не фейк. Но теперь я даже не знаю, добьюсь ли я от нее правды. В центре перинатологии и детской кардиохирургии меня направляют в отделение, куда увезли Линару и сказали подождать врача. Прошел примерно два часа, прежде чем ко мне вышла врач и удрученно посмотрела на меня и спросила? – Вы отец? Киваю. Ее выражение лица и интонации не сулит ничего хорошего. – Малыш родился? С ним все в порядке? – хриплю я. – К сожалению, нет, – качает она головой. Ком в горле разрастается до гигантских размеров, перекрывая доступ к кислороду. Я не думал о нем и не хотел его, но потеряв, понял, что и моя вина в этом тоже есть. Совесть ржавой иглой проникает под кожу. Поднимаю руку и прикладываю ладонь к стене. Мне нужна сейчас эта опора. – Почему? – все, что я могу выговорить сейчас. – Отслойка плаценты. У плода, к сожалению, не было шансов. Мы сделали операцию вашей жене. Она сейчас в реанимации. – Мы не были женаты, – глухо говорю я, смотря мимо нее. – Это усложняет процесс. Обычно мы просим свидетельство о браке перед тем, как отдать…тело. – Тест ДНК подойдет? – Об этом нужно узнать в администрации больницы. Давайте я вас проведу. Все происходящее кажется мне нереальным, словно я в каком-то бреду, из которого не могу выбраться. Решая вопрос о захоронении, включаю холодную голову, подписываю документы, ловлю на себе сочувствующие взгляды. Сказали забрать его завтра, а я растерян. Как бы я не относился к Лине, но никто такого не заслуживает. И мне даже страшно представить, как она отреагирует на новость, учитывая, что Линара скорее всего психологически нестабильна. Сажусь в машину и долго смотрю в лобовое стекло, но ничего не вижу. Все, что произошло ночью сейчас кажется сном, в котором бы я так и остался. Там Зара, все еще наш дом и наша постель. А сегодня я снова потерян и мне даже некому рассказать о своей боли. Будто прочитав мои мысли на расстоянии, мне звонит мама. Я ведь даже не говорил ей, что уеду. – Карим, сынок, ты в городе? – сходу спрашивает она. – Да, а что? – потираю переносицу. – Я заехала к Айгуль, а у нее Диля. Говорит, ты был в Астане. Почему ничего не сказал? Это мама еще про поезду в Актау не знает, усмехаюсь я про себя. – По делам ездил. Мам, я сейчас не могу говорить, – голос внезапно срывается и пикирует вниз. – Почему? Что-то случилось? Ну как, как она это делает? По одному голосу поняла, что я не в норме. – Случилось, – набираю в легкие побольше воздуха. – Линара потеряла ребенка. Мама молчит, но через несколько секунд отвечает: – Мне жаль. От ее тона даже мне стало холодно. Знаю, как мама к ней относилась, но ведь малыш ни в чем не виноват…Эту фразу я повторяю постоянно, чтобы заглушить пресловутую совесть. – Мама, давай потом поговорим. Я еще в больнице. Дильназ с тобой? – Да. – Поцелуй ее от меня, – сжимаю руль до боли в пальцах. – Она вырывает у меня телефон. Хочет тебе что-то сказать. – Пап! Папа! – громко зовет дочка. – Ты уже прилетел? Как ты съездил? Прости, я проговорилась маме, а потом ажекам (бабушкам). Дильназ смеется, а у меня от ее звонкого голоса сердце заходится. Вспомнил, как мы с Зарой ее ждали, как она родилась, как я впервые взял ее на руки. Она – моя девочка от любимой женщины. И этим все сказано. – Ничего страшного, – пытаюсь улыбнуться. – Когда ты заберешь меня? Сегодня получится? – К сожалению, на этих выходных нее получится, Диль. У меня…дела важные. – Ну пааап, – дуется она. – Как же так? – Прости, доча. Но я должен, – спотыкаюсь на следующей фразе и исправляюсь. – У меня важое дело завтра. – Ладно. А на следующей неделе заберешь? – Конечно. – Ура! – радуется ребенок. – Ну все, папочка, пока- пока! – Диля, подожди. Я тебя люблю, – признаюсь, закрыв глаза. – И я тебя! Мужчины не плачут. Так учил нас с Искандером отец. Но что же делать, чтобы стало легче? И когда все- таки станет? *** Воскресным утром на центральном мусульманском кладбище тихо и не так мнголюдно. Связи все- таки открывают многие двери, потому что мне удалось договорится о месте на самом крупном городском, а не за чертой Алматы. Отстраненно смотрю, как работники опускают в землю маленькое тельце, завернутое в белую материю, как положено в исламе. Вспоминаю слова врача о том, что у матери случилась истерика, когда она узнала о выкидыше и чтобы ее успокоить, ей вкололи успокоительное. Доктор сказала, что Лина требовала вернуть ей ребенка и считала, что его специально прячут от нее. Я к Линаре не ходил, но понимаю, что мне придется ее забрать и привезти домой. А дальше…даже не представляю, что с ней делать дальше. – Кудай- ай! (О, Всевышний!) – тихо восклицает кто-то позади меня. Оборачиваюсь и вижу низкую пожилую женщину лет семидесяти, чья седая голова покрыта светлым платком. Испещренное морщинами лицо тоскливо следило за процессом. – Твой? – Мой, – промолвил я. – Несчастная душа, – прошептала старуха. – Он бы все равно не выжил. – Не понял? – нахмурился я. – Апа (уважительное обращение к старшим среди казахов), вы о чем? А она даже не смотрит на меня, а продолжает следить за работой сотрудников кладбища. – Я мужа пришла навестить. А то каждую ночь ко мне приходит, просит прийти. Скучно ему. Холодно, – старушка резко переводит тему. – Меня ноги сами сюда привели. – С вами все в порядке? Может, проводить вас к выходу? – Я знаю, где выход, – внезапно она поднимает на меня свои уставшие, серые глаза. – А ты знаешь? – Да, – киваю, все еще не понимая, что с ней. – Нет, ничего ты не знаешь. Но ответы ищи у отца. – Какие ответы? Мой папа умер больше года назад. – Я знаю. Вон он стоит, – машет рукой на место чуть поодаль от захоронения. – Тоже смотрит. Прощение у тебя просит. Кровь стынет в жилах от ее слов. Я смотрю туда, куда она показала, но разумеется никого не вижу. – Что за шутки? – снова оборачиваюсь к незнакомке, но вижу, как она идет вдоль кладбищенской аллеи и что-то бубнит себе под нос. Еще одна сумасшедшая.