София

– Дура ты всё-таки, Сонька. Зачем мне на пути всё время попадаешься, а? Не замечаешь что ли как меня от тебя ведёт? Голос Владлена Валентиновича звучал очень непривычно. Хрипло и низко. И сам он был другим. И смотрел иначе и… И трогал её губы. И стоял близко-близко, между её ног, а она сама сидела на столешнице острова, не в силах пошевелиться, и совершенно не понимала что происходит. Чувствовала только… Много всего. Очень много. Сердце затравленно трепыхалось в груди, командуя бежать, но бежать было некуда. Неизвестно откуда взявшийся жар гулял по телу от макушки до пят и обратно, заставляя её внутренне дрожать. Глаза словно приклеились к его лицу, блуждая по мужественным, массивным, волевым чертам уже знакомым маршрутом. Соня прекрасно знала, что так пялиться на человека было некрасиво, особенно на человека, которому она очевидно была неприятна, но, несмотря на это, всё равно разглядывала его и сейчас, и раньше, когда они встречались в другие дни, пока Баженов не видел. Напрямую тяжёлый, пристальный, въедливый взгляд серых глаз, не скрывающих отношение к ней, не выдерживала, а украдкой успевала зацепить тёплые улыбки, направленные родственникам, сурово нахмуренные из-за неё брови или усталый наклон головы. Правда, в данную секунду о скрытности и приличиях девушка не вспомнила, рассматривая мужчину в открытую, когда он был так рядом, на расстоянии считанных сантиметров. Она, кажется, даже ощущала его участившееся дыхание на своих губах и это почему-то очень волновало. До сухости во рту и странной слабости в мышцах. София с трудом сглотнула и хватка мужских пальцев усилилась. Небольно, скорее властно и увесисто. Словно хотел до неё этим жестом донести… Что-то, о чём она пока не имела никакого понятия. Не знала ни названия, ни причины, ни последствия. И по законам природы неизведанное должно пугать или настораживать, но Чистякова не ощущала страха. Неловкость, да. Смущение. Смятение. Необычную реакцию тела и опять таки что-то ещё необычное, что будто приковало её к месту и к лицу напротив, но абсолютно точно не страх. При том что в его отношении к ней, не раз, не два и не три Владленом Валентиновичем открыто продемонстрированным, была в курсе и отдавала себе отчёт в том, что ему, мягко говоря, не нравится. Что он считает её расчётливой лгуньей и угрозой для его близких людей и против её присутствия в их жизнях. Одно Сонино увольнение по его указке и последующие недружелюбные встречи прямо говорили об этом. А всё равно почему-то не боялась. Может, потому что не винила и не злилась на Баженова за это, так как видела то, с какой невероятной любовью и заботой он относится к своей семье и близким, защищая их от всех бед и несчастий? Может, потому что была рада тому, что у Тони есть в жизни такой сильный во всех смыслах и оберегающий её человек, за которым как за каменной стеной? Может… Может, потому что, если быть честной с самой собой, немного завидовала и мечтала о такой же поддержке и вере? По-белому завидовала, конечно, но всё же… Да и сама сестра отзывалась о нём только в крайне положительном ключе, просила не принимать его слова близко к сердцу, уверяла в том, что, несмотря на сложный, неуступчивый характер, брат её мужа хороший человек, очень много для неё сделавший, и ему всего лишь нужно немного времени, чтобы принять сложившуюся ситуацию и поверить в Сонино бескорыстие. И не верить её словам у Чистяковой не было причин. Впрочем, как и понимания того, что в данный момент делать дальше. Наверное, нужно ответить или хотя бы попытаться это сделать. – П-п-простите, В-владлен Валент-тинович, я не специально, – отчаянно запинаясь, пробормотала девушка не своим, будто севшим голосом. – Я не… Так п-получилось. Тоне и Лёше нужно было уехать и я… – Не специально, ангелок? Думаешь, мне от этого легче? – он чуть сузил глаза внимательно наблюдая за ней, и очертил пальцами нижнюю губу. – Наоборот. Крутись ты перед глазами намеренно, чтобы зацепить, было бы легче. Гораздо легче и проще тебя… А так… Что с тобой делать, девочка? Как прогнать? Как избавиться, а? Соня прерывисто вздохнула, невольно втянув носом терпкий мужской аромат, и постаралась не расстраиваться из-за его слов. В конце концов, ничего нового Баженов не сказал и, как бы не было грустно, имел право не хотеть её видеть рядом с родными. Насильно ведь мил не будешь, правильно? – Не б-беспокойтесь, Владлен Валентинович. Я сама уйду. Утром. Обещаю. В его серых глазах сверкнула сталь и мужская ладонь уверенно переместилась с лица на затылок, путаясь в её распущенных волосах, а другая рука неожиданно тяжело и горячо опустилась на поясницу и придвинула ближе к краю столешницы, сокращая расстояние между их телами до минимума и вынуждая невольно прогнуться и шире раздвинуть ноги. – Уйдёшь? – усмехнулся, словно она сказала что-то смешное. – Думаешь, я тебя отпущу, наивная? Девушка непонимающе моргнула, изо всех сил цепляясь пальцами за остров, чтобы сохранить ориентацию в пространстве, стремительно сужающегося до одного лишь Баженова напротив. Окна, мебель, обстановка гостиной и столовой за его спиной превратились в размытое пятно, а он высокий, могучий, волевой наоборот приобрёл более чёткие очертания. И она снова смотрела, смотрела, смотрела на него завороженно. Подмечала, впитывала и… И любовалась. Не могла не любоваться, потому что никогда таких как он не встречала. Её жизнь до того переломного мартовского вечера, когда Соня решила утолить любопытство, была обычной, простой и понятной и люди в ней тоже были обычными и понятными. Никто не задерживался надолго, ни для кого она не имела особого значения и ни в ком не видела столько, сколько видела сейчас в человеке, чьи прикосновения ощущала на себе. – Я… – мысли расползались в разные стороны, а его взгляд, такой открытый и жадный, нисколько не помогал в том, чтобы их остановить и собрать в кучу. – В-Владлен Вал-лентинович, я не пони… – Сил уже с тобой никаких нет, неужели не видишь, ангелок? Сил? Каких сил? Что он имел ввиду? Может… София обеспокоенно нахмурилась. Может, ему плохо? Выглядел, правда, Владлен Валентинович вполне здоровым человеком. И эта чёрная футболка с такого же цвета брюками, подчёркивающая его физическую мощь, очень ему шла. Она как открыла двери несколько минут назад, как увидела его, стоящего на пороге, так и потеряла дар речи, оглушённая неожиданностью, его внешним видом и ошеломляющей мужской энергетикой, что при каждой встрече связывала её по рукам и ногам и данный момент не стал исключением. – Вам… Нехорошо? Я могу помочь? – Смотря чем, Сонечка. – А что вас б-беспокоит? – прошептала, чувствуя, как сердце беснуется в груди и где-то там, на задворках сознания, вопят инстинкты, споря между собой и разрывая её на части. – Слабость? Вы п-простудились? Может, стоит измерить температуру и, если есть жар, то выпить лекарство? Баженов наклонился, обжигая горячим дыханием лицо и почти царапая щетиной подбородок. – Лекарство? От простуды? Ты смеёшься надо мной что ли? – серые глаза опасно прищурились. – Или реально не понимаешь, что не в болезни дело, а в тебе? Хотя… – и снова губы изогнулись в усмешке, от которой у неё очень неприятно кольнуло что-то внутри, за рёбрами. – Хотя ты ведь тоже та ещё зараза, ангелок. Прицепилась так, что, как бы я не старался, ни освободиться от тебя, ни смириться с самим собой не могу. Эти фразы звучали очень странно, волнующе и… Непонятно. И вроде звуки ей знакомы, а смысл слов, в которые они складывались, нет. Будто на разных диалектах говорили. Он осознавал всё от и до, а Чистякова терялась. Очень сильно терялась в секундах, ощущениях, в разговорах и особенно в нём. – Простите, Владлен Валентинович, если… Если чем-то вас так сильно обидела. – Обидела? Меня? – усмешка стала шире. – Глупая, я тебя сам могу обидеть и абсолютно точно обижу, если не остановишь меня в ближайшие тридцать секунд, неужели не боишься? – Нет, – не думая ни секунды, покачала головой девушка. – Смелая такая? – Нет, совсем нет. Просто Тоня вам доверяет и я… Я тоже доверяю. Она сказала, что вы хороший человек. Владлен Валентинович мгновенно переменился в лице. Хищные, едва уловимые ноты в мужественных чертах исчезли, уступив место каким-то тяжёлым, известным лишь ему мыслям и чувствам. Сталь с жадность во взгляде расплавились в жёсткость и неожиданную холодность, которыми он некоторое время молча сверлил её с высоты своего роста, а потом вдруг резко поменял положение рук, отошёл назад и также легко, как и поднимал, спустил на пол. Стоило ей коснуться босыми ступнями прохладного пола и прижаться спиной к столешнице, опираясь, потому что ноги не держали, как мужчина отошёл ещё дальше и резко отвернулся со словами: – Иди спать. В гостевую. Я лягу здесь, на диване. И снова совершенно другой тон голоса, от которого Софии захотелось поёжиться. Отрывистый, приказной, сухой. Но вместо этого она сначала взглянула на диван в гостиной, затем на широкую напряжённую спину на расстоянии вытянутой руки от неё. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что ему на нём будет очень неудобно. Баженов высокий и большой, а диван, пусть и удобный, но явно не для его габаритов да и вообще… – Иди, ангелок, – словно прочитав её мысли, твёрже повторил Владлен Валентинович, не оборачиваясь. – Или я с тобой в одну кровать в гостевой лягу и тогда ничем хорошим эта ночь точно не кончится. Для тебя. Девушка, постояв в нерешительности несколько секунд, всё же послушалась и по стеночке направилась на второй этаж, в гостевую спальню, где её ждала разобранная постель и долгая бессонная ночь, полная нескончаемых вопросов, мыслей, ощущений и оглушительной тишины, нарушаемой лишь грохотом никак не в силах замедлиться сердца. Утром оно под настоятельными уговорами всё же чуть-чуть успокоилось и даже позволило без дрожи в пальцах и слабости в ногах переодеться, умыться, заплести волосы и прибрать комнату после своего пребывания в ней. Стрелки часов показывали начало восьмого утра и нужно было уже спускаться вниз, чтобы успеть приготовить завтрак для племянника и Владлена Валентиновича, но, открыв двери, Соня неожиданно наткнулась на идущую по коридору сонную и отчаянно зевающую сестру в домашней милой футболке и свободных удобных брючках. – О, Сонечка, доброе утро, – улыбнулась Антонина и прикрыла рот при новом зевке. – Ой, прости, пожалуйста. Вернулись с Лёшкой в половину второго и теперь глаза закрываются, – она, привстав на носочки, потянулась. – К сожалению, я уже не так молода, чтобы тусоваться допоздна, а потом быть как огурчик. – Не наговаривай на себя. Тоня хмыкнула и, пригладив немного взъерошенные после сна волосы, приобняла её за плечи. – Вот будет тебе когда-нибудь столько же, сколько сейчас мне, и ты поймёшь, о чём я говорю, а пока рассказывай как вы тут без нас обошлись. Илюшка не хулиганил? – Нет, что ты. Мы погуляли, поиграли, поужинали, почитали сказку, потом Илюша сам пошёл умываться и готовиться ко сну. – Надо же, какой у меня, оказывается, самостоятельный и умный сын. Весь в меня. Чистякова не удержалась от улыбки, которая в присутствии жизнерадостной и позитивной сестры появлялась на губах очень часто. – А Влад когда успел приехать? Мы вернулись домой, смотрим, а он лежит на диване в гостиной, хотя вроде не предупреждал, что в гости к нам собирался. Улыбка на мгновение застыла и исчезла, а она отчего-то при упоминании Баженова вдруг смутилась, отвернувшись, что не укрылось от зоркой и тонко её чувствующей Антонины. – Что такое, Сонь? – нахмурилась сестра. – Он опять на тебя наехал, да? Сказал что-то плохое? Обидел тебя? – Нет, он… Он приехал ночью в… Честно говоря, не знаю сколько было тогда на часах. – И? – Что? – Набросился на тебя, как обычно? София прикусила нижнюю губу, не зная, что ответить. Слово "набросился" вроде бы и подходило для описания произошедшего ночью, а "как обычно" нет. Совсем не подходило. Когда было "как обычно" он следил за каждым её шагом, пытался вывести на чистую воду и не подходил ближе, чем на пять шагов, а несколько часов назад всё было иначе. Совершенно всё иначе. И сам мужчина другой. И она в его руках как будто бы тоже другая. И… Тоня кашлянула, напоминая о себе, и девушка вынырнула из мыслей, чувствуя, как на щеках разливается румянец. – Ну так что, Соф? – Всё хорошо, Тоня. Не беспокойся, пожалуйста. – Хорошо в смысле Влад был хорошим мальчиком и не доставал тебя своими подозрениями или хорошо, потому что тебе не хочется, чтобы я с ним ругалась, и на самом деле ты выслушала от него ночью тираду о том, какая ты ужасная? – Нет. Он… Я… Мы… – она растерялась и покраснела ещё сильнее. – Ничего такого не произошло, Тоня. – Правда? – сестра окинула её внимательным взглядом и, дождавшись кивка, недоверчиво свела брови к переносице. – Ладно, допустим. Потом сама с ним разберусь, раз ты его сдавать не хочешь. – Тоня, не надо… – Надо, Сонечка, надо. Я тебя никому в обиду не дам. Даже Владику. Понятно? Вместо ответа София, тронутая этими словами до глубины души, крепко обняла Тоню и спрятала лицо у неё на плече, чтобы скрыть совсем некстати повлажневшие глаза. В душе от осознания, что она больше не одинока и что рядом есть человек, готовый защитить и встать на её сторону, разлилось тепло и захотелось, как в детстве, открыто и беззаботно улыбнуться, перестать бояться и больше никогда-никогда не чувствовать себя несчастной и забытой всеми. Чистякова очень боялась, что уже забыла каково это, и была благодарна сестре, похоже не осознающей какое большое значение имеет для неё, всем сердцем за то, что та бескорыстно из раза в раз своим вниманием, участием и заботой напоминала ей о необходимости верить в лучшее, в добро и в любовь. Ведь это именно она и была. Ведь без любви невозможно принять и подпустить так близко к себе и своей семье незнакомого человека, являющегося живым подтверждением неверности одного из родителей. Невозможно подарить ему чувство дома, спокойствие и умиротворение. Невозможно так крепко обнимать в ответ и по-настоящему искренне считать Соню кем-то больше, чем просто ошибка отца. Как это у Антонины получилось девушка не знала, но была счастлива каждую секунду, проведённую рядом с ней, ценила их и старалась изо всех сил быть той сестрой, которую она заслуживала. – Так ему в следующий раз и скажи, если меня вдруг не будет рядом, – Тоня с улыбкой погладила её по спине и, не разнимая объятий, потянула к кухне. – А теперь пойдём и что-нибудь приготовим, пока нас вместо завтрака не съели. Заодно расскажу тебе как мы вчера погуляли и как одна из присутствующих на празднике дамочек, перебрав с вином, начала приставать к моему Лёшке. Моему Лёшке, представляешь?! Он стоял, никого не трогал, разговаривал с приятелем, а она как давай к нему клеиться, как давай глазки строить и хихикать не к месту, что Лёха, бедный, аж растерялся от неожиданности. Ну, конечно, я тут как тут, своего благоверного сразу спасла, а этой матрёшке посоветовала меньше пить и больше смотреть на наличие обручальных колец на пальцах окружающих её мужиков, а она, знаешь, что мне сказала? – Что? – Что жена не стенка, представляешь?! Прямо глядя мне в глаза! Наглость невероятная! Я, конечно, не стала молчать и… Сестра пустилась в эмоциональный рассказ о произошедших с ней событиях, периодически прерываясь на то, чтобы сонно потереть глаза или позевать, а София, давая ей возможность высказаться и заодно ещё немного отдохнуть, взяла приготовление завтрака на себя, иногда тайком бросая взгляды в сторону гостиной и расположившегося там Баженова. С места, где она стояла, его, правда, было не видно, но факт того, что он находился от неё всего в нескольких метрах, вновь заводил сердце, как игрушку с заводным механизмом. В сторону острова девушка старалась не смотреть, потому что… Сама не знала почему. Может, потому что жар приливал к щекам или из-за того, что сразу в красках вспоминалась прошедшая ночь. Его прикосновения, действия, взгляды, слова, смысл которых она так и не смогла осознать даже после долгих размышлений на этот счёт. Эти воспоминания неожиданно заставляли её волноваться больше обычного и переживать о том, что будет, когда он проснётся. Снова будет говорить загадками и так непривычно жадно смотреть? Или, может, будет недоволен тем, что она, вопреки своему обещанию уйти утром, всё ещё была здесь? Или… – Сонечка, ты меня слушаешь? – вырвала её из мыслей сестра. Чистякова перевела взгляд с овощей, которые нарезала перед тем как задуматься, на неё и наткнулась на хитрую улыбку. – О чём так сильно задумалась? Или, лучше будет спросить, о ком? – Тоня игриво подвигала бровями и умыкнула с разделочной доски кружок огурчика. – Мне давно интересен этот вопрос, но всё не было удобного момента, чтобы полюбопытствовать у тебя об этом напрямую. Давай, Соф, колись, не стесняйся. Со мной ты можешь поделиться чем угодно и о ком угодно. Кто он? – Он? – отчаянно краснея, что не осталось незамеченным сестрой, эхом переспросила она. Перед глазами мгновенно встал образ Владлена Валентиновича, такой чёткий и ясный, словно не прошло несколько часов после того как они были здесь, на этой самой кухне, так близко друг к другу. – Да, он. Тот, из-за кого ты сейчас так мило смущаешься, витаешь в облаках и постоянно где-то пропадаешь после учёбы, не отвечая на звонки. Смущалась София сейчас из-за Баженова, витала в облаках по привычке, переданной от мамы, и из-за своей неуёмной порой мечтательности, а пропадала после учёбы и не отвечала на звонки из-за работы посудомойщицей, в которой так до сих пор и не смогла признаться сестре. – Дай угадаю, вы вместе учитесь, да? – загорелась Антонина. – Или на разных факультетах? Он хороший? Красивый? Нравится тебе? У вас уже отношения или всё только начинается? Ты меня с ним познакомишь? Клятвенно обещаю не устраивать допрос и быть доброй старшей сестрой, которая в случае чего его из-под земли достанет и покажет где раки зимуют. – Ты не так всё… – Как его зовут? Сколько ему лет? Из какой семьи? Чем занимается? Какие цели в жизни? Намерения серьёзные? В чувствах своих тебе уже признавался? Как далеко у вас заш.... Девушка снова было открыла рот, чтобы попробовать поправить сестру в сделанных ею неверных выводах, как за их спинами раздалось резкое: – Какое к чертям "далеко"?! Соня подпрыгнула от испуга и быстро обернулась, встретившись взглядом с Владленом Валентиновичем, что стоял, опёршись ладонями о столешницу острова, и пронзительно смотрел именно на неё. Даже на расстоянии в пару метров она чувствовала исходящие от него волны раздражения и недовольства. Невольно захотелось вжать голову в плечи и спрятаться за спиной Тони, но вместо этого Чистякова вдруг застыла, разглядывая его, словно загипнотизированная. Словно не насмотрелась за эту ночь и до неё. Словно… Словно иначе уже не могла. Могла только в очередной раз за последние часы подмечать то, как всё-таки эффектно на нём смотрится эта одежда и её цвет и насколько он сам эффектный мужчина с очень сильной и волевой энергетикой, устоять перед которой было почти невозможно. У неё вот, например, это не получалось сделать, хотя и не сказать, что она прикладывала для этого какие-то усилия. Заранее знала, что нет и одного, даже самого маленького шанса на успех в этой глупой и на самом деле бессмысленной затее. – Владь, дорогой, а тебе мама Света не говорила, что подслушивать нехорошо? – хмыкнула Тоня и шутливо погрозила ему пальчиком. – Ай-яй-яй, нельзя так делать. – Я сам решаю, что мне можно, а что нельзя, – не отрываясь от неё, отчеканил мужчина. Девушка сглотнула, с удивлением ловя себя на мысли, что услышала в этой фразе что-то вроде обещания или даже решения, неподлежащего отмене и неподразумевающего отказа. – Самостоятельный ты наш, ты почему с утра пораньше недовольный такой? Не с той ноги встал? И каким образом у нас оказался ночью? Не подумай, что я тебе не рада, просто любопытно, ведь обычно в пятницу вечером у тебя длинноногие мечтающие поскорее сменить фамилию да поудачнее дела находятся. Длинноногие? Смена фамилии? София моргнула и, собрав всю волю в кулак, отвернулась обратно к готовке, продолжая чувствовать на себе тяжёлый взгляд и стараясь не думать о том, что её не касалось, не касается и не будет касаться никогда. Владлен Валентинович, насколько она знала от Тони, был свободным и пользующимся спросом у женщин мужчиной, что, учитывая его внешность, социальное положение и достаток, было совсем немудрено, и у неё не было прав да и собственно причин, чтобы… Чтобы… Что? – Кстати, вчера у Новиковых несколько хорошо знакомых и неравнодушных к тебе барышень интересовались твоим житьём-бытиём, а некоторое даже упрашивали меня по дружбе дать твой номер, – продолжала сестра, похоже совершенно не чувствуя сгущающуюся атмосферу. – Я, конечно же, им отказала, но если вдруг… – Не интересует, Тоня. – Как скажешь, дорогой, но учти, что скоро на тебя может открыться самая настоящая охота. – Не родилась ещё та охотница, у которой хватит сил, чтобы загнать моего брата в силки, милая, – на кухне появился Алексей и первым делом направился к жене, чтобы её обнять и поцеловать. – Так что у этих охотниц нет и шанса. – Да я-то прекрасно об этом знаю, а они, наивные, нет, но всё же предупредить Влада об этом лишним не будет. Одинокие женщины, желающие поправить своё материальное положение за счёт удачного замужества, очень изобретательны, знаете ли, – в объятьях мужа Антонина засияла ещё ярче. – Так что, Владик, советую нанять круглосуточную охрану или в кого-нибудь, наконец, влюбиться. Соня отошла в самый дальний угол кухни, к раковине, чтобы отвлечь себя мытьём посуды и перестать улавливать каждое слово в разговоре, который не должен был её волновать, особенно от Владлена Валентиновича, но даже сквозь шум воды услышала твёрдое: – Мне "кого-нибудь" не надо. Свою надо, ясно? – Предельно ясно. Если найдём такую первее тебя, то обязательно тебе сообщим и… – Тоня вдруг прервалась на секунду и продолжила уже совершенно другим голосом. – Ой, а кто это у нас тут такой красивый проснулся? Доброе утро, сынок! С пробуждением племянника тема разговора тут же перетекла в совершенно иное русло и в целом стрелки часов побежали гораздо быстрее, потому что Илья, проснувшись и обрадовавшись присутствию в доме не только родителей и Софии, но и горячо любимого дяди, после завтрака не захотел их от себя отпускать и увлёк в игры, беседы и на прогулку, растянувшимися в общей сложности почти до обеда. Отказать ему, конечно же, не смог никто. Всё это время девушка чувствовала на себе взгляд Владлена Валентиновича и в целом его близкое местонахождение от себя, изо всех сил стараясь даже не поворачиваться в его сторону, так как опасалась повторения утреннего и не только утреннего гипноза, и параллельно прокручивая про себя услышанное. Ни к чему конкретному это, правда, её не привело и лишь сильнее запутало, смутило и отчего-то даже немного расстроило, хотя никаких причин для этого абсолютно не было. Был сам Баженов, его непривычное поведение и желание встретить "свою" ту самую, которая, она даже не сомневалась, однажды ему всё же встретится и станет одной из самых счастливых женщин на свете. Кто знает, может, к тому моменту он сможет принять её в качестве Тониной сестры и у Сони найдётся смелость для того, чтобы от всей души его поздравить и пожелать счастья. Может, тогда она помимо этого сможет, наконец-таки, понять смысл произошедшего этой ночью. Может… А может и не было никакого смысла? Вдруг она его на пустом месте придумала? Вдруг просто показалось? Ведь Владлен Валентинович никак не реагировал и всего лишь навсего смотрел, а в этом же не было ничего особенного, не так ли? Он и раньше смотрел, немного иначе, правда, но… – Соня! – Антонина пощёлкала перед её лицом пальцами. – Ты снова задумалась? Зову тебя, зову и никак не дозовусь. Чистякова моргнула, возвращаясь в реальность, и виновато улыбнулась. – Прости. – Да не извиняйся, лучше подай мне, пожалуйста, вон ту фиолетовую мисочку. После прогулки было принято решение устроить обед на заднем дворе дома, тем более что погода радовала по-настоящему весенним теплом, ласковым солнцем и вкусным свежим воздухом, на котором разыгрывался нешуточный аппетит. Мужчины были заняты приготовлением мяса и овощей на гриле, а она и Тоня всем остальным. – Девчонки, вы идёте? – выглянул с террасы улыбающийся Лёша. – У нас всё готово. – Идём, милый, идём. У нас тоже уже всё готово, правда, Сонь? Девушка согласно кивнула и поторопилась следом за сестрой на улицу, невольно сходу отыскав краем глаза местонахождение Владлена Валентиновича и тут же этого испугавшись, хотя, как выяснилось немногим позже, бояться ей нужно было совершенно иного. И уходить нужно было, как и собиралась изначально, ещё утром, чтобы сохранить душу и сердце целыми. Или уйти сразу, как только послышался дверной звонок, и через минуту неожиданно для всех из-за угла дома показались три человека – Тонин очень растерянный муж, ушедший открывать двери, и Тонины же родители. Отца София узнала сразу, просто не могла иначе, так как его образ крепко накрепко ещё с детства закрепился в сознании, а невысокую миловидную женщину, идущую с ним под руку и красиво улыбающуюся, видела впервые, но в том, кто она и кем приходится папе и сестре, сомневаться не приходилось ни на миг. Особенно после того как Илюша, непонимающе оглядев отчего-то напряжённо замерших взрослых, сам не заметил новоприбывших гостей и не кинулся к ним с радостным возгласом: – Деда! Бабуля! Мгновение и он оказался на руках у дедушки, обнимая его за шею одной рукой, а другой бабушку, которая с счастливой улыбкой потянулась к нему в ответ и любовно расцеловала в пухлые щёчки, приговаривая что-то ласковое. Очень красивый момент, достойный того, чтобы его запечатлел на холсте талантливый художник. Весна, яркое и тёплое солнце, радостный, беззаботный ребёнок и обожающие его бабушка с дедушкой. Красочная картинка. Ожившая Сонина мечта родом из детства. Очередная мечта, так и не ставшая для неё реальностью. – Сонечка, боже… – выдохнула стоящая неподалёку сестра, от весёлого настроения у которой не осталось и следа. – Я не знала… Они не предупреждали о своём приезде. Я… Ты… Чистякова чувствовала на себе её обеспокоенный и серьёзный взгляд, напряжение, заполнившее окружающее пространство, и то, как их связь, ещё утром казавшаяся как никогда крепкой, становится в одну секунду хрупкой, слабой и ненадёжной, словно одно неосторожное движение или слово и они снова могут вернуться в исходную точку первой встречи. Чувствовала и даже хотела этому помешать, дать понять Тоне, что не имеет к ней никаких претензий и не собирается устраивать концерт, успокоить единственного на данный момент жизни близкого человека, но вместо этого, не отрываясь, смотрела на приближающуюся, как в замедленной съёмке, супружескую и явно очень любящую друг друга пару. Папа – подтянутый, с выправкой, сединой в тёмных волосах, характерным прищуром серо-зелёных глаз, что смотрели на внука и жену с теплотой и нежностью. Она – ниже его ростом, моложавая, хрупкая и в то же время очень живая и энергичная. София жадно искала в её красивом и добром лице похожие черты, которые бы дали ей ответы на давно мучащие вопросы, и, не найдя их, зачем-то сравнивала, мысленно проводя параллели между мамой Тоней, что была так на неё похожа, и своей мамой, что к концу своей жизни очень изменилась из-за болезни почти до неузнаваемости и, к большому Сониному сожалению, запомнилась ей и многим знакомым людям, как худая, измученная болями и лечением, так и не давшим нужного результата, бледная, слабая и несчастливая женщина. О ней прежней – улыбчивой, живой, мягкосердечной мечтательнице с длинной косой и искрящимися глазами напоминали лишь фотографии, сама Соня, перенявшая от неё и внешность, и характер, и взгляды на жизнь, и наиболее яркие воспоминания из детства, которые по прошествии лет, к её большому огорчению, меркли всё больше и больше. В них мама читала ей сказки или придумывала свои, знакомила с внешним миром, несмотря на то как он был к ней жесток и несправедлив, сама шила наряды на детские утренники, помогала учить стишки для них и неизменно верила в добро, счастье и чудеса, приучив к этому и её тоже. А ещё она ждала. София помнила, что мама ждала его, свою первую и единственную любовь, всю свою жизнь и также помнила как постоянно ждала папу сама. На те же детские утренники, на новогодние праздники, на день рождение, когда болела или когда была счастлива. Ждала бескорыстно и всей душой. Ждала, чтобы при его редких, в лучшем случае два или три раза в год, приездах повиснуть у него на шее, как делали другие дети со своими отцами, почувствовать себя цельной, нужной и любимой, подтвердить самой себе, что не выдумала, что он, папа, настоящий, и, конечно, полюбоваться тем, как сияла рядом с ним мама. Это сияние было коротким, но таким ослепительно ярким, таким тёплым и таким ей, маленькой, необъяснимым, словно то самое чудо из маминых сказочных рассказов перед сном. Она боготворила каждый такой момент и самого отца тоже, считая встречи с ним праздником, достойным всех фейерверков и конфетти мира. Даже когда он, сделав выбор в пользу своей законной семьи, перестал появляться, продолжала ждать, а мама наоборот ждать устала и лишь тайком, наедине с собой, надеялась, что однажды их общий самый любимый праздник снова постучится в двери и после они никогда не расстанутся. Стук в дверь так в итоге никогда и не раздался. Надежды оказались несбыточными, воспоминания горькими, а тоска всеобъемлющей и постоянной. И сейчас при наблюдении за тем, как он обнимал ту, что предпочёл маме, к этому чувству добавилась ещё и боль, ранее существующая лишь на затворках сознания и приобретшая в эту секунду невиданную прежде силу, утолению которой не помогли бы даже самые сильные обезболивающие, только стирание памяти. За болью последовало знакомое опустошение и беспомощность, когда папа, наконец, заметив её, изменился в лице, ожесточился и одним лишь гневным, уничижительным, безвозвратно ломающим что-то внутри взглядом дал понять о своём отношении к её местонахождению в кругу его семьи. – Дорогие, простите, что без приглашения. Просто мы были проездом и решили заглянуть к вам ненадолго. Вы не против? У неё красивый голос. Правда, красивый. И она сама тоже. Женщина без возраста, но с мудростью во взгляде, старательно скрываемой за весёлостью и оптимизмом. Мамин голос, не уставший и болезненный, каким был перед самым её уходом, а настоящий – мелодичный и мягкий, Соня помнила опять же урывками, а напомнить ей о нём было некому. – Так по вам соскучились, что словами не описать, – продолжила она, улыбаясь всем открыто и искренне, не замечая всеобщего напряжения и с любопытством поглядывая в её сторону зелёными глазами. – Да и сил уже сидеть дома нет. Боря меня дальше нашего двора не выпускает, хотя чувствую я себя замечательно. Может быть ты, Тонюш, на папу своего повлияешь? Она протянула руки сестре с такой ласковой улыбкой, какая может быть только у матерей, и Тоня, опомнившись, тут же заключила её в крепкие объятия. – Мамочка, привет. Что вы… Конечно, не против! Мы просто… – Баженова бросила панический взгляд на отца, который продолжал испепелять её, Соню, тяжёлым взглядом. – Эм… В общем, погода хорошая и… – Вот видишь, Борь, Тонечка тоже говорит, что погода хорошая, а ты ворчишь и ворчишь, что ветер холодный. Дочь, представляешь, твой папа хотел меня как на Северный полюс одеть! Еле отбилась! – Ты ещё не восстановилась полностью после больницы, так что нужно беречь себя по-максимуму, – папа перевёл внимание на жену и заметно смягчился. Даже улыбнулся. Тепло так, любя. А потом, продолжая держать Илюшу на руках, наклонился и по-отечески нежно поцеловал Тоню в макушку. – Здравствуй, доченька. Внутри всё оборвалось. Да с такой силой и грохотом, что, казалось, это должен был увидеть и услышать весь город, в котором Соня, как и в жизни своего отца, была лишней, ненужной и нежеланной настолько, что он не преминул ей об этом напомнить на глазах у всех. Вот только почему-то никто не прикрыл уши руками, не побежал от неё прочь, спасаясь, даже не взглянул в её сторону, словно эту лавину из боли, обид, детских надежд, несбывшихся мечт и разочарований почувствовала лишь она одна. И рёв, оглушительный, эхом прокатившийся от макушки до пят, тоже был слышен только ей. И воздух исключительно для неё превратился в жгучее марево, забивающее лёгкие до невозможности сделать полноценный вдох. Чем заслужила только непонятно. В чём виновата, папа? За что так наказываешь? Неужели не видишь то как… Как… За спиной почувствовалось чьё-то близкое присутствие, волосы на затылке встревожило горячее дыхание и над ухом раздалось тихое, но такое уверенное, твёрдое и увесистое: – Я с тобой, ангелок. Девушка не видела Владлена Валентиновича, но каким-то невероятном образом ощутила его, стоящего позади совсем рядом, всем телом, что на мгновение отвлекло от переживаний и подарило возможность вздохнуть через пожар в груди. Его слова осознавались очень медленно и нехотя, будто он вновь произнёс их на ином диалекте, о котором Чистякова совершенно ничего не знала. На один миг ей и вовсе показалось, что она их сама выдумала, чтобы не сойти с ума, но мужской голос отзывался вибрацией и в без того дрожащих пальцах и этот миг исчез также быстро как и возник. – Здравствуй, папа, – коротко кивнула сестра с неестественной улыбкой и тут же отвернулась, оглянувшись на неё, что не осталось незамеченным её мамой. – Тосенька, мы всё-таки невовремя, да? У вас гости… – женщина снова с интересом посмотрела в её сторону, а потом перевела взгляд вверх, на Баженова-старшего. – Владлен, здравствуй, дорогой. – Здравствуйте, Елена Семёновна, – поражающе спокойно поздоровался Владлен Валентинович. – Рад вас видеть в добром здравии. Прекрасно выглядите. Папина жена по-девичьи зарделась от приятных слов. – Я тоже так считаю, Елена Семёновна, – поддержал старшего брата Алексей, забирая сына у тестя. – Илюш, скажи же, что твоя бабушка Лена – красавица? – Да! – охотно согласился племянник. – Бабушка Лена супер! – А теперь пойдём и принесём для бабушки с дедушкой тарелки со столовыми приборами. Лёша и Илья скрылись в доме и фокус внимания в очередной раз сосредоточился на ней. Не стой позади Баженов, то Соня бы ушла, не оборачиваясь, потому что ощущать на себе ненавидящий взгляд отца и изучающий его жены было выше её сил, но Владлен Валентинович стоял стеной, преодолеть которую у неё тем более не было и шанса. – Мама, познакомься с Софией, – поняв, что этого не избежать, начала Тоня, с трудом подбирая слова. – Она… – сестра нервно пригладила волосы и взглянула на папу, который очевидно был не намерен раскрывать правду. – Соня… Пауза затягивалась и с каждой пролетевшей секундой Чистякова чувствовала себя как… Как в аду. От боли хотелось закрыть уши руками, зажмуриться и свернуться клубочком. Исчезнуть из этой абсурдной ситуации, реальности и этого несправедливого мира в целом. Ведь он всё равно никогда не был ей рад. Он всё равно её никогда не любил. Он… Он будет счастлив, если Соня перестанет существовать. Неожиданно на плечи легли тяжёлые широкие ладони, сжавшие её так, что девушка невольно выпрямилась, чтобы избавиться от неприятных ощущений и после этого хватка пальцев чуть ослабла. – Соня со мной, – с непрошибаемой уверенностью заявил Владлен Валентинович. – Она моя. Папа и его жена изменились в лицах. Он нахмурился, стиснул челюсти так, что под кожей проступили желваки, и смерил не просто уничижительным, а испепеляющим взглядом. Она по-доброму удивилась, прижала руки к груди и солнечно улыбнулась. – Надо же, как замечательно! Влад, поздравляю. Соня… Или лучше София? Мне очень приятно с вами познакомиться. Сестра, кажется, потеряла дар речи и переводила взгляд с неё на Баженова и обратно. – Меня зовут Елена Семёновна, а это мой муж – Борис Петрович, – продолжила женщина. – Мы родители Тони. Осознать разворачивающийся спектакль Соня даже не пыталась. Стояла прямо и то лишь благодаря мужским рукам на своём теле. Как кукла, которая, перед тем как отправиться в мусорку по воле хозяев, должна побыть развлечением для них же напоследок. Кукла, от которой ждали таких же приветственных слов и улыбок, но она в ответ смогла только молча кивнуть и покориться ладоням Владлена Валентиновича, что плавно переместились с плеч на талию и завели её ему, выступившему вперёд, за спину. Теперь девушка видела перед собой не ту, ради которой папа так легко вычеркнул их с мамой из своей жизни, а его одного – высокого и большого, способного, казалось, заслонить её собой от всего и всех вокруг. И так и произошло позже, когда он, несмотря на то что обычно предпочитал находиться за столом на максимально отдалённом расстоянии от неё, сел за обедом рядом, снова закрыв своей широкой спиной ото всех и зажав между собой и стеной дома. Чистякова сидела, не двигаясь, смотрела в тарелку, к содержимому которой не смогла заставить себя притронуться, и слушала беззаботный разговор членов одной семьи о делах, общих родственниках и знакомых, воспоминаниях и планах на будущее. Смех – весёлый и искренний у Илюши и его бабушки, натянутый у Тони и её мужа, пытающихся всеми силами сгладить углы и перевести фокус внимания на себя или на сына. Папа в основном молчал, а если говорил, то делал это, нарочито ласково обращаясь к жене и старшей дочери, тем самым показывая, что Соне нет места за этим столом. От его взгляда её скрывал Владлен Валентинович, но она всё равно чувствовала исходящие от него волны злости и недовольства. Чувствовала как любой другой отвергнутый ребёнок, вопреки всему надеющийся на хотя бы каплю любви от родителя и в то же время прекрасно понимающий тщетность своих надежд. Это душило её изнутри всегда, а сейчас, когда отец находился на расстоянии метра, обвило с ног до головы, как удав обвивает своих жертв, и с каждой секундой всё сжимало и сжимало, норовя, наконец, дойти до конца. София же в свою очередь и не собиралась сопротивляться. Она была опустошена и раздавлена настолько, что интерес к чему-либо услужливо уступил место уже знакомой ранее отрешённости и полной погружённости в себя. Так легче. Так голоса извне и реальность в целом казались лишь плодом воспалённого воображения. Так ей было проще сдержать слёзы и дрожь в руках, даже глядя в серые грозовые глаза Владлена Валентиновича, который, словно ощутив как в ней всё ломается, аккуратно обхватил её подбородок пальцами и повернул лицо к себе. Какое-то время молча изучал, поглаживая жёсткими подушечками пальцев кожу, а потом произнёс беспрекословным тоном: – Собирайся, ангелок. Мы уезжаем.