Глава 38. Ветка

Небо алеет, и лучи утреннего солнца попадают в сарай через приоткрытую дверь и еще немного через мелкие трещины в стенах. Свет, заливающий пространство, кажется от этого рифленым, странным и очень теплым.

Где-то в углу стрекочет кузнечик, а мимо торжественно пролетает прозрачнокрылая стрекоза.

Я смотрю, как кружатся в лучах пылинки от сена, и кажется, что это золотая пыльца на нас летит, падает, покрывает тонким слоем. Говорят, золотая пыльца фей приносит удачу и счастье.

Я поднимаю ладонь над лицом, ловлю свою удачу, свое счастье.

Пальцы тоже покрываются золотом, словно прозрачными становятся. Это красиво. Особенно, когда к моей танцующей руке присоединяется еще одна: большущая, с крупными, длинными пальцами и синими венками на широком запястье. Ладонь с внешней стороны и предплечье покрыты золотистым волосом и на свету словно укутываются в солнечный ореол. Пальцы скользят по моим, как будто приглашают на танец, горячие, шероховатые, и эта рельефность сладко царапает по коже. Мы не разговариваем, лежим и смотрим, как играют с солнцем наши ладони. Ловят, отпускают, перекидывают друг другу тончайшие лучи.

Стрекот кузнечика набирает обороты, снаружи тишина, только мягкий, еле слышный плеск волн родной реки уже не баюкает, как это было ночью, а нежно будит.

А потом я ощущаю на шее сонный, сладкий укус. И счастливо ежусь, невольно выгибаясь и чувствуя, как Тим усиливает напор, зацеловывая укушенное место и прижимаясь все плотнее сзади.

Наши с Ванькой руки все еще танцуют, все еще играют в любовь, а Тим проводит пальцами по животу, вниз, мягко касается самого чувствительного места, и я вздрагиваю.

Ванька тут же захватывает в плен запястье, сжимает, тянет к себе, и мгновение спустя теплые губы обжигают центр ладони.

Я смотрю в его светлые глаза с темными, расползшимися чуть ли не до краев радужки зрачками, и выражение абсолютной, тотальной жажды сушит губы.

Облизываю, и Ванька тут же срывается, целует, щедро делясь своим жаром, своим безумием.

Тим, сдавленно рыча и что-то бормоча на татарском, рывком притискивает меня еще крепче к себе, приподнимает бедро, и медленно, мучительно медленно входит.

Ванька не прекращает целовать, и потому стон срывается прямо ему в губы. Проникновение болезненное, потому что все натерто с ночи, да и не особенно я готова… Была… Мгновение назад.

Но буквально через пару пробных, раскачивающих движений тело наполняется сладкой негой, все внутри становится невероятно горячо и влажно, Ванькин поцелуй превращается в полноценный оральный секс, а ласки Тима набирают темп и жесткость.

Я, слабо постанывая, только принимаю их напор, чувствуя, как голова плывет, дыхание перехватывает, и мыслей никаких, только растет и растет самая простая, самая примитивная потребность в них, этих двоих парнях, единственных в моей жизни, самых главных. Самых-самых.

Они берут меня, присваивают, каждый раз, словно в первый, словно хотят убедить окончательно себя и меня, что назад дороги нет, что мы больше не сможем порознь. И я, задыхаясь в их объятиях, убеждаюсь, очень правильно, очень долго убеждаюсь. Окончательно, да.

Движения Тима становятся все жестче, все грубее, пока, наконец, он, выругавшись по-своему, не кончает, едва успевая выйти.

Ванька тут же перетаскивает меня на себя, валится на спину, сажает сверху, пристально наблюдая, как я, умирая от недополученного кайфа, сама медленно двигаюсь на нем, сходя с ума от перемены позы, от того, как это сейчас ярко, какой он красивый, вот такой, восхищенно разглядывающий мое красное лицо, какой красивый Тим, с отчетливым голодом в раскосых глазах привставший на коленях и жадно обхватывающий губами мои соски по очереди, добавляя остроты в и без того чертовски острый момент.

Оргазм наступает, безумно долгий, когда Тим касается клитора, прикусывает сосок, и Ванька именно в этот момент перехватывает управление на себя, жестко и грубо вбиваясь снизу.

Я вскрикиваю протяжно, выгибаюсь, неистово сжимаясь на Ваньке, и он кончает, хрипло и довольно матерясь.

А потом еще какое-то время держит меня за бедра, не сводя затуманенных кайфом глаз и шепча:

— Красивая, блять… Какая красивая… Ты словно золотая, Вет, словно золотая статуэтка…

— Самая дорогая в моей жизни, блять, — подхватывает Тим, касаясь легко и бережно рассыпавшихся по спине и плечам волос, и это прикосновение так не походит на те грубые, животные движения, с которыми он брал меня только что.

И восхищение в глазах моих любовников — невероятный контраст с нашим грязным, бешеным сексом.

Я перевожу взгляд с одного на другого, неожиданно смущаясь. Это так странно: не смущалась, когда трахали так, что мозги отключались, и чувствую себя неловко сейчас, когда просто смотрят, шепчут такие странные и нежные слова.

Это — словно другой уровень для нас.

Или тот же, просто иная его грань. Как много, оказывается, этих граней. И сколько еще мне предстоит узнать…

— Черт… — Ванька тянет меня на себя, чтоб поцеловать, бормочет расстроенно, — как неохота отсюда выходить…

— Бля, мысли читаешь… — бурчит Тим, забирая себе мою ладонь, целуя и позволяя пальцам забраться в бороду.

— Но надо…

— Надо…

— Забуриться бы куда-нибудь втроем…

— Да…

Они затихают, лаская меня в четыре руки, а я, скатившись с Ваньки и устроившись между ними, наблюдаю за полетом утренней стрекозы.

И хочу, ужасно хочу запомнить этот момент: золотые ребристые лучи солнца, пляшущая в них волшебная пыльца, к сожалению, не способная выполнить мое самое сокровенное желание; стрекоза, отблескивающая крыльями; сладкая нега в теле и руки моих любимых мужчин — сладкими ожогами по коже.

Запоминай это, Ветка. Запоминай так, чтоб потом, в момент, когда все будет очень плохо, извлечь это из памяти и снова захотеть жить… Потому что, если в жизни есть такие воспоминания, то она определенно стоит борьбы.

Я смотрю на стрекозу, летящую по своим делам, и физически ощущаю, как утекают минуты счастья.

И сердце отдает болью, короткой и острой.

Наше время закончилось.

Совсем.

16.01.22

М. Зайцева