49

Нет сомнений в том, что мне не послышалось: передо мной действительно мать Матвея. Те же русые волосы и тот же цвет глаз, правда черты лица куда менее яркие и выразительные, чем у ее сына. В них прослеживается какой-то скрытый дефект, помятость, говорящие о том, что годы зависимости не прошли даром.

Женщина смотрит на наши сцепленные пальцы, отчего я непроизвольно разрываю замок и поднимаюсь со стула. Чувствую себя подростком, которого чужие люди застали голой в постели их сына. Сына, который гораздо младше.

— Здравствуйте, — говорю я сдержанно. — Стелла.

Женщина мечется взглядом между мной и Матвеем и, пробормотав ответное «здравствуйте», будто забывает обо мне и целиком сосредотачивается на сыне. Прижав ладонь ко рту, она издает звук, похожий на сдерживаемое всхлипывание.

— Как тебя угораздило, Матвей? Почему не позвонил и ничего не сказал?

Матвей приподнимает руку, приветствуя мужчину за ее спиной, и после переводит взгляд на мать.

— Не сказал, чтобы не видеть твоих истерик. Кто тебе позвонил?

— Тетя Маша Лисина. Дениска ей рассказал. И правильно, что позвонила. Мой сын в больнице с переломами лежит, а я даже и не в курсе. Зачем ты так, Матвей? Я ведь волнуюсь.

Матвей измученно морщится: то ли от смущения, то ли от боли.

— Мам, хватит, пожалуйста. Стелла, это мой мама, Антонина. А это ее муж Вениамин.

Две пары глаз снова находят меня. Мужчина смотрит смущенно, мать Матвея — с недоверием и опаской. Ее взгляд цепляется за бриллианты у меня в ушах, скользит по пиджаку. Моя одежда куда изысканнее ее наряда из дешевого полиэстера, и одна туфля стоит втрое дороже чем все, что надето на ее спутнике. Я другая, принадлежу другому миру и я его старше. Что я делаю рядом с ее сыном?

— Очень приятно. — Имитируя непринужденность, я по очереди улыбаюсь им и Матвею, давая понять, что все в порядке. — Я выйду за кофе. Разговаривайте.

Матвея мне конечно не обмануть. Я знаю это по извинениям, отчетливо проступившим в его взгляде. Он хорошо меня изучил и догадывается, что я напугана до чертиков появлением его родственников. Я не была к этому готова. Мы даже вместе ни разу на людях не появлялись, не говоря уже о том, чтобы встретиться лицом к лицу с его матерью, которая к тому же расстроена состоянием сына. И это она еще не в курсе, что из-за меня Матвей оказался здесь.

С каждым шагом, удаляющим меня от его койки, голоса новоприбывших оживляются. Начинают шуршать пакеты, по полу скребет стул. Конечно, это в порядке вещей. Они приехали к сыну, а я для них чужая.

В дверях я все-таки оборачиваюсь. Взгляд Матвея устремлен на меня, в нем застыла тревога. «Я вернусь», — выговариваю я одними губами и снова ободряюще ему улыбаюсь.

Лишь оказавшись в коридоре, у меня получается полноценно вздохнуть. С родителями Романа я познакомилась за месяц до нашей свадьбы на заранее обговоренном ужине. И там меня никто не рассматривал и не задавался вопросами, какого черта я забыла рядом с их сыном. Хочется курить. Но своих сигарет у меня нет, а Матвей бросил. Забавно будет вернуться в палату и попытаться стрельнуть сигарету у его отчима, чтобы окончательно добить несчастную мать.

Стакан поганого порошкового кофе на удивление приводит меня в чувство. Случилось и случилось, — философски думаю я, вращая его в руках. Последние несколько месяцев мою жизнь вообще стало сложно прогнозировать. Матвей того стоит. Всего этого. К тому же, что меня так задело? То, что его мать разглядывала мои украшения? Мы же обе женщины, в конце концов. Разве я сомневаюсь в независимости Матвея и в том, что он не позволит никому вмешиваться в свою жизнь?

В этих размышлениях я провожу около получаса, пока от сидения на жестких пластиковых стульях не затекают бедра. Выбрасываю недопитый кофе в урну и встаю. Надеюсь, к этому времени все важные темы воссоединившаяся семья успела обсудить и мне не потребуется выдумывать новую причину для бегства.

Едва я захожу в палату, разговор резко обрывается и воцаряется смущенная тишина. Ненавижу такое чувство. Будто помешал себя обсуждать.

— Мы тогда у тебя остановимся, Матвей, — спустя паузу произносит его мать, отодрав от меня вопросительный взгляд. — А то гостиницы в Москве еще сильнее подорожали.

Единственный комплект ключей находится у меня. Матвей еще не знает, что я не планировала оставаться в его квартире. Помимо сражения с болью, сейчас ему приходится разрываться между мной и своей семьей.

Заерзав, Матвей смотрит на свою мать, явно собираясь ей отказать, но я его опережаю. Ни к чему эти бессмысленные жертвы.

— Ты ведь дал мне ключи, чтобы я собрала тебе сумку, — запустив ладонь в карман пиджака, я обхожу расположившихся рядом с ним родственников и выкладываю связку на тумбочку. — Я к тебе ближе к вечеру заеду, хорошо? Не буду вам мешать.

— Ты не мешаешь, — Матвей резко дергается, приподнимаясь на локтях, и моментально кривится от боли. — Останься.

Его мать хранит молчание. Я понятия не имею, что делать. Оставаться здесь, чтобы усугублять общий дискомфорт и провоцировать неловкую тишину? Я не хочу. Потом. Пусть наговорятся. Матвей сам говорил, что они давно не виделись.

— Я пойду, — мягко повторяю я, забирая сумку, лежащую у него в ногах. — Будем на связи. Всего вам доброго, — эти слова я адресую его матери и отчиму, и в ответ получаю невнятное бормотание. Матвей со сломанной челюстью говорит разборчивее, чем они.

Не глядя Матвею в глаза, я устремляюсь к выходу. Не смотрю специально, чтобы не мучаться чувством вины за то, что оставляю его. Они не близки с матерью — это я давно поняла. Надеюсь, у нее хватит ума не мучать его расспросами.

Неплотно прикрыв за собой дверь, я останавливаюсь и в порыве мазохизма прислушиваюсь к возобновившейся беседе. Хочу знать, о чем они говорили, пока меня не было. Самое хреновое я уже представила. Может быть на деле не все так ужасно.

Но нет. Ни черта.

— Сколько ей лет этой женщине?

— Она дает тебе деньги? Ты стал альфонсом или как это здесь называется?

— Я как чувствовала, что ты во что-то плохое ввязался.

К выходу я иду, грохоча каблуками, чтобы заглушить паршивое послевкусие от услышанного. Полюбопытствовала, Стелла? Теперь учись с этим жить.