48

Ночевать у Матвея я не стала, чтобы не находиться в чужой квартире без него. Собрала ему сумку с вещами, купила две банки порошкового питания, которое, по заверениям фармацевта, должно восполнять в организме недостаток витаминов и белка, отвезла все в больницу, а после приехала к маме.

Здесь вот уже второй час, лежа в своей подростковой спальне, я сражаюсь с сумрачным состоянием и составляю план на завтрашний день. Навестить Матвея, написать заявление на увольнение, нанять грузчиков, чтобы перевезти вещи в квартиру на Зубовском. Поначалу мелькнула шальная мысль не забирать ничего: ни одежду, ни сумки, ни украшения, часть которых была оплачена Романом. Не хотелось давать ему повод раздуваться от мысли, что все шесть лет он выступал спонсором моей безбедной жизни. К счастью, здравый смысл вовремя меня остановил. Ни к чему этот горделивый апломб. Тому, кому хочется думать о других хуже, чем есть, едва ли не требуется повод. Соберу каждую шмотку, отсортирую те, на которые расщедрился муж, и устрою благотворительный аукцион в пользу детей-сирот.

Ни прошлая бессонная ночь, ни полное моральное опустошение не становятся моими союзниками в борьбе за сон. Сознание то и дело жонглирует лицами мужа и его высокопоставленного приятеля в погонах, сменяясь кадрами больничной койки и уставшими глазами Матвея. Удивительный мальчик. Ни единого упрека, ни единого укоризненного взгляда. К насилию невозможно быть готовым, что бы он ни говорил. Ни один человек, имеющий хоть какое-то понятие о самоуважении и цивилизованности, не должен быть принимать жестокость.

За неплотно прикрытой дверью спальни слышится шорох шагов. Это мама до сих пор не ложилась. Она всегда боялась одиночества, и сейчас наверняка проецирует свои страхи на меня. Возможно, думает, что я повторяю ее судьбу, ведь после развода с папой она так и не нашла ему достойную замену. Едва ли мама когда-нибудь испытывала глубокую симпатию к Роману, но точно рассчитывала, что в этом браке я состоюсь как мать и жена. Но об этом мне сейчас лучше не думать. И без того тошно.

Утром, приведя себя в порядок, я решаю первым делом заехать в офис, а уже потом навестить Матвея. К тому времени он как раз успеет позавтракать. Вчера при мне он так и не притронулся к еде, очевидно, чтобы не расстраивать. Мужественность, оказывается, совершенно не зависит от возраста. Некоторые и в сорок пять не способны понять, что означает быть настоящим мужчиной.

В офис я вхожу, закованная в броню отчуждения. Роман здесь: видела его машину на парковке. Можно было и не приезжать, ведь стереть мое имя из списка сотрудников компании ему не составило бы труда, но не хочется действовать таким способом. Если Роман потерял связь с цивилизованной реальностью, это не означает, что должна и я. Пусть хотя бы здесь все будет правильно.

Из кабинета я забираю только личное: блокнот, зарядное устройство и косметичку, где лежат пудреница, антисептик и таблетки от головной боли. С сомнением оглядываю горшок с каланхоэ, стоящий на подоконнике. Я принесла его на вторую неделю своего возвращения в офис вместо погибшего спатифиллума. Хотелось привнести немного уюта в рабочую обстановку. Взять его или оставить?

Я подхожу ближе, примеряясь, и на пышной зеленой верхушке вдруг замечаю проклюнувшееся розовое острие. Осторожно трогаю его пальцем, убедиться, что мне не показалось и малыш-каланхоэ действительно пытается цвести. Это самое настоящее чудо. У мамы без каких-либо усилий плодоносят орхидеи, фиалки, герань и даже кактусы, но меня ее дар садоводства обошел стороной. И вот надо же. Расцвел.

Приняв моментальное решение забрать его с собой, я аккуратно обнимаю рукой фарфоровый горшок, но меня отвлекает стук в дверь. На пороге появляется Вера.

— Привет, Стелл, — она растерянно переминается с ноги на ногу, выглядя настороженной. — Ты… В смысле… — делает кивок на бумажный пакет с собранными вещами.

— Увольняюсь, — подсказываю я. — К тебе тоже планирую зайти с заявлением.

С коротким глухим звуком Вера прикрывает за собой дверь и понижает голос до едва различимого:

— Случилось что-то?

Еще пару дней назад, когда она пользовалась моим безграничным доверием, я бы ей все рассказала. Вера по-прежнему моя близкая подруга, но вываливать ей ужасы последних суток и обсуждать Матвея — этого мне не хочется. Просто не могу, зная ее отношение.

— Это обычное увольнение. Все идет по плану. Мы с Романом обсудили развод, и после этого я разумеется не останусь здесь работать.

— Обсудили, значит… — эхом повторяет Вера, на удивление не расспрашивая о подробностях. Наверное, чувствует мою закрытость, которую я и не пытаюсь скрывать.

— Матвей второй день не выходит на работу, ты в курсе? Прошел слух, что он конкурентам данные по проектам сливал. Ирка сказала, Родинский вне себя.

Я коченею. Вот значит, какую версию Роман подготовил. Пока Матвей лежит в больнице со сломанными ребрами, он продолжает его топтать.

Позвоночник колет ледяными иглами. Если эта информация пойдет дальше офиса, он не сможет найти работу. Просто ублюдок.

— Это полнейшая чушь. Надеюсь тем, что знал Матвея, хватит ума не поверить, — чеканю я, подхватывая со стола пакет. — Вер, у меня времени мало. Зайдем к тебе, составим заявление и я поеду.

Вера, растерянно кивнув, выходит за дверь, я иду следом. Меня трясет. В офисе Матвея любили и захотели бы навестить его в больнице. А вместо этого будут думать о том, что все это время общались с предателем. Теперь даже если информация о его избиении всплывет, кто-то сможет назвать это заслуженной карой.

Хочется по очереди открывать двери кабинетов и выкрикивать каждому, кто в них сидит, чтобы не верили. Только страшно сделать еще хуже. Шаг за шагом Роман приводит свои угрозы в жизнь. И самое паршивое в этом осознании то, что все это — моя вина. Действия мужа ничем нельзя оправдать, но началось все именно с меня.

Из офиса я выхожу почти вслепую и вслепую сажусь за руль. Мысли дрожат и путаются. Паника и бессилие стали моими неизменными спутниками последние несколько дней. А ведь я когда-то считала себя умной и взвешенной. Этот кошмар планирует закончится или только набирает обороты?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Дав себе пару минут на то, чтобы прийти в себя, я трогаюсь с места и лишь потом вспоминаю, что каланхоэ так и остался стоять в кабинете.

* * *

— Привет, — я осторожно глажу плечо Матвея и старательно ему улыбаюсь. Пришло мое время проявить о нем заботу и беречь от ненужной информации.

Он пытается улыбнуться мне в ответ. Если вчера цвет его лица был землисто-серым, то сейчас он щедро разбавлен желтизной. Проступили синяки.

— Как дела? Как спала? — Мне приходится максимально собраться, чтобы расслышать то, что он говорит, и не заставлять его повторять снова.

Я придвигаю стул к койке и сплетаю наши пальцы. От этого жеста разрушительный ураган внутри меня немного стихает. Таким удивительным образом Матвей на меня действует.

— Дела хорошо. Спала тоже нормально. Сегодня забрала вещи с работы. Ты позавтракал? Не нужно говорить. Достаточно просто кивать.

— Съел что-то дико полезное и выпил коктейль, который ты мне принесла. Судя по его составу, через пару недель я стану бодибилдером.

— Хватит болтать, — напоминаю я и опускаю глаза, потому что в этот момент Матвей гладит мою ладонь большим пальцем.

— Через месяц буду как новый. Обещаю.

Я хочу ответить, что в вопросах здоровья не стоит торопиться, но отвлекаюсь на стук открывшейся двери. В палату входит женщина лет сорока пяти в компании мужчины чуть постарше. Сначала я думаю, что это пришли навестить соседа Матвея — пьяницу средних лет, но когда пара, ощупав нас взглядами, начинает приближаться, начинаю паниковать.

Моя паника усиливается и следующей фразой Матвея:

— Вы что здесь делаете, мам?