47

Я провожу с Матвеем около часа. За это время вернувшийся с прогулки Денис успевает попрощаться и уехать, а худощавая санитарка с равнодушным лицом — принести на подносе стакан с кашицеобразным содержимым. Только заметив рядом с ним пластиковую соломинку, я понимаю, что она принесла Матвею завтрак. Именно так ему придется питаться в ближайшие недели две, а то и больше.

Он показывает ей большой палец и жестом просит поставить поднос на тумбочку. Санитарка удовлетворяет его просьбу с непробиваемым безразличием, а после того, как она, так и не проронив ни слова, выходит за дверь, я принимаю решение нанять сиделку. Не хочу, чтобы в таком состоянии Матвею приходилось иметь дело с человеческим равнодушием.

— Отдыхай, ладно? — говорю я на прощание и, не удержавшись, осторожно глажу его по волосам. — Я приеду завтра.

— Я буду ждать, — неразборчиво мычит он и морщится от боли. Но это не мешает ему добавить: — Ты очень красивая.

Я выхожу из палаты с мокрыми глазами и совершенно раздавленной. Последние года два Роман даже в день рождения не слишком старался сказать мне что-то приятно — чаще откупался дорогими подарками. А двадцатитрехлетний мальчишка со сломанной челюстью морщится от боли, но говорит.

В моей руке — ключи от квартиры Матвея. Ему нужны чистые вещи, а еще он настоял на том, чтобы я ночевала у него.

Что бы Матвей не говорил о своей готовности к случившемуся, это ничуть не спасает меня от неподъемного груза вины. В моих силах было сделать все по-другому. Быть смелее. Отказать ему в ухаживаниях. Развестись раньше. Предусмотреть все риски. Не выходить замуж за Романа, в конце концов. И не встретить Матвея, — подсказывает внутренний голос. Если бы можно было повернуть время вспять, смогла бы я переиграть прошлое и добровольно отказаться от знания того, как на самом деле мужчина может относиться к женщине?

Когда я сажусь в машину, то первым делом набираю Тане. Полгода назад ее отец лежал в больнице с инсультом, и она нанимала для него сиделку. Мне нужен ее телефон.

То, что моя жизнь совершила поворот на сто восемьдесят градусов, ощущается во всем. Об этом кричит мое бледное напряженное лицо в отражении опущенного козырька, смятая ткань на юбке, район, в котором я практически не бываю и часы на приборной панели, показывающие начало десятого. Сегодня рабочий день и в этот момент я должна была доделывать отчет к совещанию. А вместо этого еду в дом, который даже под дулом пистолета больше не назову своим, в надежде застать в нем мужчину, которого никогда по-настоящему не знала.

Когда я подъезжаю к знакомым кованым воротам, я понимаю, что с большей вероятностью Романа дома нет. Разве новость о моей измене и то, что он сделал с Матвеем, повод не появляться в офисе?

Это еще одно доказательство, насколько плохо я знаю собственного мужа. Судя по представительскому седану, припаркованному во дворе, Роман дома и даже принимает гостей. Я оглядываю приметное сочетание букв и цифр на заднем бампере и ощущаю холодное покалывание на коже. То же самое было, когда Матвей не брал трубку. Так дает о себе знать плохое предчувствие.

Запах в доме изменился всего за одну ночь, став отталкивающим и чужим. Сначала я даже думаю не разуваться, но в последний момент сдаюсь и избавляюсь от туфель. Домработница не виновата в том дерьме, которое происходит между мной и Романом.

Мужа и его гостя я застаю на кухне, сидящими за столом. Даже не знаю, что сильнее ударяет по психике: угадывающийся запах перегара и налитые кровью глаза мужа, либо же то, что в его собеседнике я узнаю генерала-лейтенанта полиции, пару раз присутствовавшего на дне рождении Романа.

— А вот и супруга моя приехала, Вадим, — с фальшивым благодушием объявляет Роман, поднося ко рту чашку. Даже с явного похмелья он одет в брюки и рубашку. Последняя правда наполовину расстегнута.

Вадим Борисович Скворечников, — выныривает из недр памяти имя раннего гостя.

— Здравствуйте, — сдержанно здороваюсь я.

Скворечников приветствует меня не менее сдержанно и, отодвинув от себя недопитый кофе, протягивает Роману руку.

— Не буду вам мешать. Твой вопрос без внимания не оставлю, Ром. Будем на связи.

Я смотрю, как Роман отвечает на рукопожатие, и чувствую подкатывающую к горлу кислоту. Это снова бунтует интуиция, подсказывая, что эта встреча случилась не просто так.

Скворечников уходит, и мы с Романом остаемся стоять одни. Он будто бы забыл о моем присутствии: оглушительно хлопает шкафами в поисках хрен пойми чего, пару раз включает воду, и тычет в кнопку на кофемашине, наполняя новую чашку, хотя в той, из которой он пил, осталось больше половины.

— Матвей в больнице, — выплевываю я, не в силах еще хоть секунду наблюдать за его неуклюжими телодвижениям. — У него сломана челюсть и ребра. Сотрясение… Отбита почка… В какой момент ты перестал быть человеком и превратился в жестокую, одуревшую от власти скотину?

— Успела уже в больницу скататься? — брезгливо отзывается Роман, продолжая стоять ко мне спиной. — Скажи спасибо, что щенок живым остался.

У меня начинают стучать зубы. Потому что он вот так просто говорит о том, что мог бы лишить его жизни. Кем он себя возомнил? Ненавижу… Как же я его ненавижу.

— А кому конкретно спасибо сказать?! — выкрикиваю я, моментально охрипнув от передозировки эмоций. — Тому, кто с собой резиновую дубинку прихватил и бил его, пока ты телефонным звонком прикрывался?!

— Хватит орать! — рявкает Роман, резко оборачиваясь. Его шея побагровела, и кажется будто запах перегара стал в разы ощутимее. — Скворечников еще далеко уехать не успел. Беги догоняй. Вдруг захочет тебя выслушать.

Ну конечно. Роман вызвонил своего приятеля, чтобы прикрыть свою задницу. Вот так просто. Изувечил человека и аннулировал преступление одним простым звонком.

— Вы же его убить могли, неужели не понимаешь, — сиплю я, переводя невидящий взгляд на лицо мужа. Ярость, которая несла меня сюда, внезапно стихла, оставив после себя отупение, непонимание и шок. — Один удар не туда… Он мог неудачно упасть и разбить голову… мог…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍На короткое мгновение я вдруг представляю, что Матвея не стало, и этого оказывается достаточно для того, чтобы слезы хлынули из глаз рекой.

— Что бы не произошло между мной и тобой, должны быть границы… Человеческие границы. Власть и деньги это ведь не все… Преступление с совести не смоешь ничем… Что в итоге у тебя останется, кроме твоих денег? Для чего они вообще нужны, если не стало души?

— Закончила? — резко перебивает Роман. — У тебя два дня, чтобы вывезти шмотки. Юрист с тобой свяжется. Попробуешь претендовать на дом или хотя бы на одну кастрюлю — тебе же будет хуже. Оставлю без трусов.

Теперь я с чистой совестью могу усмехнуться. Господи, да он еще и меня разорить угрожает. Неожиданно уна ум приходят слова моей подруги Юли, которая несколько лет назад переехала жить в США. «Мужчина, который не слишком хорошо проявил себя в браке, в расставании покажет себя еще худшим мудаком».

Она развелась за полгода до нашей с Романом свадьбы — с судом и скандалами. Квартиру, за которую ее родители внесли первоначальный взнос и за которую Юля самолично платила ипотеку, пока ее муж, сидя дома, переживал трехгодичный кризис безработицы, им пришлось поделить. Как пришлось поделить и купленную Юлей машину, на которую, не имея водительских прав, Егор не претендовал в браке и которая резко понадобилась ему во время развода. Я тогда отшутилась, сказав себе, что Роман никогда не падет так низко. Ошибалась. Потому что он только что пробил дно мироздания.

— Подавись своими деньгами и своим домом, — цежу я. — Мне ничего от тебя не нужно. С этого момента я буду считать дни, чтобы нас развели.

— Считай, конечно, — навалившись на стол, муж смотрит на меня исподлобья. — Только имей в виду: если твоя позорная интрижка до кого-то дойдет — я вас обоих размажу. Щенку твоему житья не будет. Я ему по всей стране двери закрою. За счастье будет машины на автомойке пидорить.

— Какой же ты мудак, — совершенно искренне говорю я. — И какое счастье, что у нас с тобой не было детей. Когда-то я считала это большим горем, а сейчас понимаю, что это самое настоящее провидение.