60

За разговорами проходит не меньше двух часов. Я успеваю выпить три бокала вина, опьянеть и снова вернуться в трезвость. На часах начало девятого, и мне пора ехать домой. В аэропорту нужно быть в пять утра, а у меня вещи до сих пор не собраны. Не то, что мне много чего собирать, но все же. Надо хотя бы попытаться выспаться.

К счастью, демонстративно объявлять о своём уходе мне не приходится, потому что остальные тоже начинают собираться. Первым уезжает тот, кто выдвинул для меня стул — его зовут Геннадий и он директор по развитию, следом за ним парень, пошутивший про рыбку. Как выяснилось, племянник Голдобина.

— Убери деньги, Христа ради, Матвей, — фыркает Сергей Витальевич, когда официант опускает на стол коробку со счётом. — Вроде не первый раз сидим.

— А я все жду, когда вам надоест за меня платить, — улыбается Матвей, но настаивать не пытается и прячет бумажник в карман.

Я тоже улыбаюсь про себя. Сама я и не думала предлагать Голдобину разделить счёт. На подобных мероприятиях он всегда угощает и это не обсуждается.

— Я плачу не за тебя, а за свой коллектив. От пары салатов и пива компания не обеднеет. Ну, что встаём? — Сергей Витальевич оглядывает оставшихся за столом. — Хорошо вроде посидели.

Я киваю ему в знак согласия. Посидели действительно отлично. Успели обсудить конференцию, последние новости экономики и о личном тоже поговорили. Оказывается, Голдобин успел стать дедом. Настя, его дочь недавно родила.

Мы выходим на улицу. Я снова достаю сигарету, прикуриваю. За два дня пребывания в Москве успела уничтожить больше половины пачки, а это для меня много. Матвей тоже курит, но его внимание целиком занято Войтюком. Тот увлечённо рассказывает ему о чем-то, явно связанным с работой. Я узнаю этот тон и азарт в его глазах. Данил трудоголик и фанатично увлечён тем, чем занимается.

Чуть поодаль от них Вера говорит по телефону. У неё приятный голос: порхающий, мелодичный. Сорвавшийся ветер доносит до меня запах ее духов. Я знаю этот аромат и, на мой вкус, он ей не слишком подходит. Он для кого-то постарше. Но это я, скорее всего, придираюсь.

— Стелла, рад был повидаться, — освободившийся Данил идет ко мне, на ходу раскрывая объятия.

Усмехнувшись, я зашагиваю в них, обнимаю в ответ и похлопываю его по спине.

— В любое время я и мои женщины будем рады тебя видеть. Звони, пиши. Номер ведь не выкинула?

Телефон Войтюка у меня есть, но звонить я ему не решалась. Тогда казалось, что моим уходом от Голдобина должны оборваться и старые связи.

— Когда в следующий раз буду в Москве, обязательно заеду, — искренне обещаю я. — Жене и Лизе привет.

Голдобину успел кто-то позвонить и кроме Матвея мне больше не с кем прощаться. Кажется, прибыло их с Верой такси, судя по тому, что она сверяется с номерами.

— Рада была повидаться, — говорю я, встречаясь с ним глазами. — Как-нибудь ещё увидимся.

И надеюсь, когда это произойдёт, мне не будет настолько больно.

— Как ты до дома доберёшься? — нахмурившись, Матвей оглядывается по сторонам. Ищет мое такси.

— Вызову машину чуть попозже. Хочу немного прогуляться.

— Матвей, мы едем? — Вера встаёт рядом с ним и, повернувшись, радужно мне улыбается. — Всего вам доброго, Стелла! Приятно было познакомиться.

Лицо Матвея становится напряженным. Он будто не знает, как поступить. В груди дёргает, крутит. Он не может так. Манеры подсказывают ему, что меня нужно проводить.

— Все в порядке, — как можно расслабленнее улыбаюсь я. — Поезжайте.

Матвей продолжает стоять на месте. На лице Веры мелькает недоумение и растерянность. Она переводит взгляд с него на меня, непонимающе моргает.

— Ну и где ты тут гулять собралась? — подаёт голос Голдобин, закончивший телефонный разговор. — Небезопасно. Пойдём, довезу тебя. Вместе прогуляемся.

Невидимая нить, неожиданно натянувшаяся между нами, исчезает. Все правильно. Голдобин молодец, что предложил. Ни к чему добавлять себе мучений.

А у эмоций, оказывается, совсем нет возраста. Когда они тебя забирают, становится плевать на все. Правда, потом на помощь приходят мозги, и все встаёт на свои места. Но на мгновение мне очень хотелось… Так сильно хотелось чуда.

— Спасибо, Сергей Витальевич, — оторвав взгляд от застывшего лица Матвея, я поворачиваюсь к Голдобину и шутливо уточняю: — Спорить, так понимаю, бесполезно?

— Бесполезно конечно, — в тон мне отвечает он. — Садись в машину давай.

Я иду к БМВ, обняв себя за плечи. Кашемировый свитер не спасает — тело колотит озноб. Перед тем, как опуститься в салон, я не выдерживаю — оборачиваюсь. Матвей помогает Вере садиться в такси, придерживая дверь. Может быть, они живут вместе. Почему нет? В их возрасте это нормально.

Словно почувствовав мой взгляд, Матвей тоже оборачивается. Я не собираюсь прятать глаза. Не сейчас. Перед лицом финального расставания любая фальшь ощущается лишней.

«Пока», — выговариваю я беззвучно и делаю самое сложное: улыбаюсь ему глазами, вкладывая в них всю свою искренность. Пусть у тебя все будет хорошо.

Ответа не получаю, потому что Леонид, бессменный водитель Голдобина, закрывает за мной дверь. Я прикладываю ладонь к груди, пытаясь притушить мучительное клокотание, и снова улыбаюсь, теперь только ртом, едва рядом опускается Сергей Витальевич.

- На Зубовский, Леня, — негромко распоряжается он и приподнимает брови: — Ты же не переехала?

— Нет, — я откашливаюсь, потому что в горле встал ком. Такси Матвея и Веры в эту секунду трогается с места. — Нет, я все там же.

* * *

— Катерина сейчас в Испании с внуком нянчится, — рассказывает Сергей Витальевич, пока мы делаем второй неспешный круг вдоль моего дома. Гуляем, как он и обещал. — У зятя сборы, и Настя, чтобы в четырёх стенах не чахнуть, решила махнуть к морю. У нас же там дача, если помнишь. У Саши ещё аллергия началась, вот и решили иммунитет поднять.

— Взрослая совсем стала дочка, да? Я помню, как она школу заканчивала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Не говори. Время так быстро летит. И чем старше становишься, тем быстрее.

Повисает молчание. Но оно не тягостное, а живое, правильное. Оно нужно для того, чтобы прочувствовать сказанное.

— Сергей Витальевич, — дождавшись, когда Голдобин на меня посмотрит, я озвучиваю то, что давно хотела: — Знаю, что тогда своим уходом я сделала вам больно, и хотела сказать..

Голдобин морщится и поднимает руку, призывая меня остановится.

— Лишнее, Стелла. Я с годами тоже многое пересмотрел. Иначе ходили бы мы тут с тобой.

— Я помню ваши принципы и ваше отношение…

— Я ведь тоже бываю неправ. Людей нельзя держать на привязи. Не вещи же. Сам недавно понял, когда дочь замуж выдал и в Детройт отправил. Тяжело было очень. Ну ты меня знаешь же. Своих предпочитаю держать рядом, а тут такое… Видишь, как бывает. Умный-умный, а только в пятьдесят семь осенило. Что любовь — это в том числе умение отпускать.

Проглотив очередной ком в горле, я киваю.

— Да. Я знаю.

— Ну что, вот подъезд твой, если память не подводит? — Голдобин кивает на отштукатуренный фасад дома. — Вылет в половине седьмого, ты говорила?

— Замечательная у вас память, Сергей Витальевич, — улыбаюсь я. — Да, в шесть тридцать. Но машину за мной посылать не нужно. Мне проще на такси.

— Самостоятельные все стали, — ворчит он. — Ладно. Хорошо тебе долететь. Будешь в Москве — захаживай в офис. Кофе попьём, Аркаше кости перемоем.

— Обязательно. Матвея берегите.

— А чего ему сделается? — искренне удивляется Голдобин. — Он парень самостоятельный.

Значит, он ничего не знал и не понял. Вот и прекрасно.

Распрощавшись с Сергеем Витальевичем, я поднимаюсь к себе на этаж. С каждой секундой боль, оставшаяся в одиночестве, усиливает свой натиск. В прихожую я вваливаюсь, дрожа от невыносимого холода. Я ведь все знала… Давно знаю. Это был мой выбор, потому что по-другому не виделось. Но, черт, как же это больно.

Сейчас, сейчас, — уговариваю я себя, пока на цыпочках бегу к ванной. На цыпочках — потому что от соприкосновения с холодным полом кожу морозит ещё сильнее. Сейчас, сейчас. Встану под горячий душ, выпью горячего чаю, а если найду — коньяка. Самолёт рано утром, и рабочая рутина снова меня засосёт. Пройдет время, и Питер притупит во мне восставшую Москву.

Я скидываю свитер на кафельный пол и, поёжившись, смотрю как густеет пар за душевой перегородкой. Наверное, лучше было бы не приезжать. Вечно я переоцениваю свои силы. Засохшая рана в груди разворочена, из неё фонтаном брызжет кровь.

Пронзительный звук дверного звонка(ох уж эти мои дверные звонки- прим. Автора) продирает барабанные перепонки и ударяет по сердцу. Подпрыгнув, этот дергающийся комок плоти взвивается под самую макушку и камнем опускается вниз. Я подхватываю с пола свитер и натягиваю его на себя. Озноба больше нет, но руки все равно ходят ходуном.

В прихожую почти бегу, сражаясь с сумасшедшим круговоротом мыслей. Мне нельзя верить, что это он. Потому что если это ошибка, в моем состоянии она станет равносильной концу света. Я слишком измучена необходимостью держать лицо. У меня тоже есть предел и мне нужно себя защищать.

Но любые увещевания оказываются бесполезны. Когда я проворачиваю замок и тяну ручку, каждая моя клетка насквозь пропитана надеждой, что за дверью будет стоять он. Возраст совсем не имеет власти над эмоциями. Мне тридцать шесть, но сейчас я чувствую себя на наивные трепетные двадцать.

Я распахиваю дверь и молча отступаю. Кровь отливает от конечностей и фонтаном устремляется к голове. Штормит.

Матвей, не спрашивая, перешагивает порог, бесконтактно оттесняя меня назад. Горло сохнет, а в глазах напротив становится влажно. Мне нужна опора. Хочется обо что-нибудь опереться.

Его лицо покрыто багровыми пятнами, зрачки расширены. Я видела его таким однажды. Тогда он был в ярости.

— Довольна собой? — гневно рявкает он, впиваясь в меня почерневшими глазами. Его рубашка расстёгнута почти наполовину, пиджак куда-то исчез. Он тяжело дышит, будто поднимался ко мне пешком, проигнорировав лифт. Сейчас он выглядит так словно хочет меня убить.

— Довольна чем, Матвей? — тихо спрашиваю я, запечатывая набежавшие слёзы под веками. Агрессия как и всегда меня отрезвляет.

— Всем этим, — его рука взметается вверх и рассекает воздух. — Ты ведь так здорово все устроила! Всех осчастливила, гребаная мать Тереза.

Я сбита с толку, но его хлесткая грубость не задевает и не ранит. Достоинство, самоконтроль — их во мне нет. Все потеряло значимость, померкло в его присутствии. Потому что достоинство и самоконтроль со мной постоянно, а Матвей — нет. Зато есть другое: теплеющая кровь, размножающийся адреналин и бешеная пульсация в грудной клетке. Там бьются ожившие чувства.

— Я думала, у тебя все хорошо.

— У меня? — переспрашивает он, изумленно сводя брови к переносице. — А что в твоём понимании хорошо, Стелла? Иметь кучу бабок, которые не знаешь, куда потратить, потому что ни хера не хочется? Впахаться в работу, чтобы не думать, каким поганым будет завтрашний день? Что такого я должен был увидеть? Ты так много обещала мне… что у меня будет столько всего… но у меня ни хера нет! Два года… два года, сука, как я как ебучий сбрендивший хомяк кручу колесо, не имея ни малейшего понятия, для чего это делаю.

Я и сама не понимаю, на какой из этих обвинительных фраз из глаз начинают течь слёзы. Отсутствие самоконтроля и освобождённые из кандалов чувства не оставили мне шанса.

— Тебе же нравится работать у Голдобина, — хриплю я и тут же содрогаюсь от прокатившейся по телу волны всхлипывания.

— Нравится, да. А дальше-то что? У меня ничего больше нет. Ты все забрала, когда уехала.

Я слышу стук шагов, но видеть его… нет, я не вижу. Я так давно не плакала. Полтора года. Нельзя всех осчастливить. Я все сделала правильно. Что у нас бы осталось тогда? Моя вина за его разбитое будущее и мучительные попытки Матвея достать для меня заезду, стоя на перебитых коленях? Кто-то должен был подумать за всех. Любить так сильно, чтобы суметь отпустить.

— У тебя есть Вера, — выдыхаю я, хотя о той девушке в эту минуту совершенно не думаю. Матвей стоит очень близко. Последний раз так близко он был очень давно… в другой жизни.

— Ты снова ни хера не угадала, Стелла., - он втискивает в меня своё горячее тело, тяжело дышит. Его голос заучит сбивчиво, отчаянно. — Тебе давно пора перестать пытаться.

Мои зубы стучат, когда он прижимается ко мне тёплыми губами, лихорадочно, почти до боли гладит мои волосы и продолжает шептать:

— Я ей ничего не обещал. Я ведь тебе говорил… Я же себя знаю… Я никому ничего не обещал, кроме тебя.