61

Берегом — Скриптонит feat. ЯAVЬ

Я тону. Катастрофически не хватает воздуха, и тело совершает рваные неуклюжие движения в попытке всплыть. Взмахивает руками, дёргается, трясётся, цепляясь за единственное, что способно удержать его на плаву. За Матвея. Разве я когда-то надеялась? Вот так, по-настоящему, что это когда-нибудь ещё повторится? Что его кожа снова будет скользить под пальцами, источая тепло, и что когда-нибудь мы снова будем целоваться? И что услышу вот это все… Что тлея от эйфории буду продолжать плакать и дико бояться, что происходящее — просто сон. А за эти два года Матвей часто снился мне. Благодаря этим снам я стала ненавидеть утра.

Так много хочется сказать, но слова сейчас — ничто. Бесцветная пыль, звук, не имеющий силы. Мне остаётся только надеяться, что Матвей все и так поймёт. Что все во мне для него. Непрекращающиеся слёзы, каждый сорванный вдох, каждое отчаянное касание.

Он сжимает мои щёки руками, глубоко вдыхает, будто желает высосать между нами весь воздух, целует с новой силой. Мои пальцы путают его волосы, вспоминая их густоту, трогают шею, забираются под расстегнутую рубашку. Дело не в сексе, совсем не в сексе. Просто мне надо, потому что страшно не успеть. Каким он стал? Как сильно изменился и насколько остался прежним? Я изголодалась по каждой части его.

Я слышу глухой стук сбрасываемых ботинок, чувствую его руки у себя на бёдрах. На мне джинсы.. джинсы это плохо… Мне нужно ощущать его голой кожей. Матвей заматерел. Грудь стала рельефнее и шире, плечи крупнее. Но запах по-прежнему не изменился. Он пахнет светом.

— Ты какая красивая… Даже не представляешь… Как можно быть такой?

А я не представляю, как можно быть таким как он. Правда не представляю. Мне жаль каждую женщину, на чьём пути он повстречался, потому что его невозможно забыть. Необыкновенный. Искренний. Потрясающий.

Слёзы все продолжают течь. То что я не плакала полтора года не значит, что их не было. Они копились и наконец увидели свет. Я по-прежнему не умею говорить так, как Матвей: отчаянно и бесхитростно сыпать комплиментами. Но губы сами шевелятся, выталкивая наружу торопливую бессвязность:

— У меня никого… Никого… Совсем никого.

Совсем. Два года я никого к себе не подпускала, даже когда принимала решение пробовать. Потому что привыкший к солнцу не согласится на безжизненный свет ламп. Потому что Матвей показал мне так много, отдал столько тепла, что не сравнивать было невозможно. Невыносимо сидеть напротив другого мужчины и знать, что с ним точно не будет так. Матвей тоже все у меня забрал. В Питер я приехала выпотрошенной оболочкой.

Мое плечо задевает угол стены, живот сдавливает его ладонь, спустившись, дёргает пуговицу на джинсах. Рубашка Матвея расстегнута мной до конца, и теперь я отчаянно сражаюсь за его брюки. Приходится прекратить, когда он тянет вверх мой свитер. Кадры будущего щелкаются перед глазами: его голое тело на мне, губы целуют губы. Скорее, скорее, — требовательно ноет внутри. Это говорит не возбуждение — это совсем другое. Жаром полыхают кожа и кровь, его близостью наэлектризована каждая клетка. Описать мою бурю словами — плоско, банально. В ней столько оттенков и цветов, и каждый максимально сочный.

Мне приходится открыть глаза, потому что Матвей перестаёт меня целовать. Его грудь ходит ходуном, расширенные зрачки зафиксированы на моей шее.

Я не сразу осознаю, что стало объектом его внимания. Понимаю тогда, когда его пальцы, задев ключицу, оттягивают цепочку. Я так свыклась с этой вещью, что стала забывать.

— Ты носила? — глухо и растерянно переспрашивает он. Его взгляд быстро перебегает с моего лица на обручальное кольцо, будто он не в действительности не верит а увиденное.

Я носила, не снимая. Это кольцо, врученное мне с таким отчаянием и безысходностью, стало моим талисманом. Оно заключило в себе часть его света, и когда становилось особенно холодно, согревало меня. Самая ценная вещь в моей жизни, на который лучший человек в этом мире потратил все, что имел.

— Выходит ты тоже не всегда угадываешь, — пытаюсь улыбнуться я, усилием воли удерживая в горле истеричное бульканье.

Грудную клетку больно сдавливает оттого, как сильно Матвей меня к себе прижимает, дыхание обрывается от нового отчаянного поцелуя. Мы снова зашли на новый круг. Я только что открыла дверь, а Матвей только что вошёл, и у нас есть всего несколько секунд, чтобы залатать пробел в два года.

— Я тебя люблю… Я так сильно тебя люблю… думал, сдохну, когда ты в машину садилась.

В лёгких так много воздуха, что нужные слова проваливаются, не сразу выбираясь наружу. Но я помню, знаю, что говорить надо прямо здесь и сейчас, потому что жизнь в любую минуту может тебя сломать и второго шанса не предоставится.

— Я тебя люблю. Ты самое… А у меня никого… никого…

Запах спальни со слабой отдушкой жасмина, каким-то образом не выветрившемуся в мое двухгодовалое отсутствие, под спиной с хрустом пружинит кровать.

Красиво не получается. Я стаскиваю с Матвея брюки, от нетерпения оставляя царапины на пояснице и ягодицах, он грубыми рывками стягивает с меня джинсы. В этот момент я их проклинаю. Они застревают на коленях, цепляются на щиколотках. А нам обоим нужно быстрее. Жизненно необходимо.

Заледеневшая корка внутри меня окончательно трескается, когда меня придавливает его тело. Столько тепла и столько запаха. Именно в этот момент нытьё в груди пропадает, освобождая место для яркой вспышки счастья, которая в следующий момент приобретает новый оттенок. Распахнув глаза, я принимаю отчаянный толчок внутри себя. Снова слёзы. Мы снова занимаемся сексом.

Ни у одного из нас нет сил и ресурса замедлиться. Есть ускоряющийся скрип кровати, мои вскрики и всхлипывания, его срывающееся дыхание, испарина между телами и отчаянный поцелуй. Оно того стоило. Вот так запросто всего несколько минут компенсировали мне два года одиночества. Их больше нет, нет боли, тяжести воспоминаний, настойчивости ненавистного «А если?», нет сожаления. Я обнимаю шею Матвея крепче. Страшно отпускать.

Он кончает в меня, не спрашивая. Финальные толчки полны настойчивого остервенения, будто таким образом он пытается бросить мне вызов. Я давно не пью таблетки, но я не против. Глажу его виски, бережно целую влажные от пота плечи. Пусть знает. Мой ответ «да». Я приму все, что он мне даст.